Часть I: Худшая принцесса на свете

Пятнадцатое число месяца Верности, а брат Диас опаздывал на аудиенцию к Ее Святейшеству Папе.

— Черт побери! — выругался он, пока его едва ползущая карета сотрясалась от процессии стенающих флагеллантов. Их спины были иссечены кровавыми полосами, а лица залиты слезами экстаза. Они бичевали себя под знаменем с надписью «Кайтесь». О том, в чем именно следовало каяться, не уточнялось.

У каждого ведь есть грехи, правда?

— Черт побери! — Хоть пунктуальность и не входила в число Двенадцати Добродетелей, но брат Диас всегда ею гордился. Он выделил целых пять часов на дорогу от постоялого двора до встречи, уверенный, что успеет хотя бы два часа смиренно любоваться статуями великих святых у Небесного Дворца. Говорили же, что все дороги Святого Города ведут туда.

Теперь же, казалось, что все дороги Святого Города петляют в ледяных кругах, заполненных невообразимой толпой: паломники, проститутки, мечтатели, интриганы, покупатели реликвий, торговцы индульгенциями, искатели чудес, проститутки, проповедники и фанатики, мошенники и воры, купцы и ростовщики, проститутки, солдаты и головорезы, невероятное количество скота на копытах, калеки, проститутки, калеки-проститутки… Он уже упоминал проституток? Их было в двадцать раз больше, чем священников. Их вызывающее присутствие в благословенном сердце Церкви, с их горячими похабными предложениями и гусиной кожей на обнаженных участках тела – шокировало, конечно, позорило, несомненно, но также будоражило желания, которые брат Диас надеялся давно похоронить. Пришлось поправить рясу и возвести очи горе. Или хотя бы к трясущемуся потолку кареты.

Именно из-за такого он и попал в переделку.

— Черт побери! — Он распахнул окно, высунув голову в морозный воздух. Какофония гимнов и предложений, торга и мольб о прощении... И вонь дыма, дешевого ладана и соседнего рыбного рынка ударили втрое сильнее. Он не знал, то ли затыкать уши, то ли нос, пока орал на возницу: — Я опоздаю!

— Не удивлюсь, — тот ответил с усталой покорностью, будто был сторонним наблюдателем, а не брал бешеные деньги за то, чтобы доставить брата Диаса на важнейшую встречу в его жизни. — Сегодня День Святого Эльфрика, брат.

— И?

— Его мощи подняли на шпиль Церкви Непорочного Умиротворения для страждущих. Говорят, лечат подагру.

Этим объяснялись все хромые, костыли и коляски в толпе. Неужели нельзя было выбрать мощи от золотухи, икоты или чего-то, что не мешало бы больным убраться с пути несущейся кареты?

— Нет другого пути? — взвизгнул брат Диас поверх гама.

— Сотни. — Возница вяло махнул на толпу. — Но День Святого Эльфрика на каждом из них.

Колокола к полуденной молитве зазвучали над городом: сначала ленивые позвякивания у придорожных святынь, затем дисгармоничный гул, когда каждая часовня, церковь и собор добавляли свои бешеные перезвоны, соперничая за паломников, чтобы заманить их к своим дверям, скамьям... И кружкам для пожертвований.

Карета рванулась вперед, вселяя в брата Диаса облегчение, затем сразу же остановилась, погрузив в отчаяние. Неподалеку два оборванных священника из конкурирующих нищенских орденов, поднятые на телескопических кафедрах, раскачивались над толпой под скрип перегруженных механизмов, брызгая слюной в яростном споре о точном смысле призыва Спасительницы к учтивости.

— Черт побери! — Все эти труды по подрыву авторитета братьев в монастыре. Все эти усилия, чтобы любовницы аббата не узнали друг о друге. Всë его хвастовство о вызове в Святой Город, о том, что его выделили, отметили для великого будущего.

И здесь его амбиции умрут. Погребенные в карете, застрявшей в людском болоте, на узкой площади, названной в честь неизвестного святого, холодной как ледник, шумной как бойня, грязной как отхожее место, меж раскрашенного загона с лицензированными нищими и липовой платформы для публичных наказаний, где дети жгли соломенные чучела эльфов.

Брат Диас наблюдал, как они колотят остроухие, острозубые манекены, рассыпая искры под одобрительные аплодисменты зрителей. Эльфы есть эльфы, конечно, лучше сжечь, но что-то тревожное было в этих пухлых детских лицах, сияющих жестоким восторгом. Богословие никогда не было его сильной стороной, но он точно помнил, что Спасительница много говорила о милосердии.

Бережливость определенно входила в Двенадцать Добродетелей. Брат Диас всегда напоминал себе об этом, обходя нищих у монастырских ворот. Но иногда надо вложиться, чтобы получить прибыль. Он высунулся в окно: — Пообещай доставить меня в Небесный Дворец вовремя, и я заплачу вдвойне!

— Это Святой Город, брат. — Возница даже не пошевелился. — Только безумцы дают здесь обещания.

Брат Диас отпрянул в карету, слезы жгли глаза. Соскользнув с сиденья на колено, он достал флакон на шее – старинное серебро, отполированное веками о кожу его предков. — О, благословенная Святая Беатрикс, — прошептал он, сжимая его в отчаянии, — Святая мученица, хранительница сандалии Спасительницы, прошу лишь одного – доставь меня на сраную аудиенцию к Папе вовремя!

Он тут же пожалел о богохульстве в молитве и осенил себя круглым жестом. Но пока он собирался ущипнуть себя в центр груди в покаяние, Святая Беатрикс явила свой гнев.

Грохот на крыше. Карета дернулась, а брата Диаса швырнуло вперед, и его отчаянный вопль оборвался, когда сиденье врезалось ему прямо в рот.