— Закрыть ворота! — проревел Якоб.

Он задался вопросом, сколько раз уже орал этот приказ. Осаждённые замки, окружённые города, отчаянные обороны. Но сколько из них закончились хорошо?

В лидере никто не хочет видеть сомнения.

Зубы Якоба всегда были стиснуты, но сейчас он сжал их ещё сильнее. Собравшись с силами, он героически перекинул правую ногу через седло, но рванулся слишком резко и нога застряла. Пришлось вытаскивать её руками. Соскользнув на землю, как поваленное дерево, Якоб одеревенел от боли в коленях. Еще и споткнулся, едва не рухнув, когда сапог вмялся в грязь.

Боже, езда сейчас ранит почти так же, как и ходьба.

Якоб выпрямился с рычанием, заковыляв под мелким дождём. Его тело, избитое, разорванное и сшитое обратно, готово было подвести. Держало все вместе лишь упрямство – отказ пасть. И клятвы.

— Оружие к бою! — рявкнул он, пока двое стражников захлопывали скрипящие ворота. — Кто не может сражаться – внутрь! — Мальчик с щёткой замер. Якоб схватил его за воротник и толкнул к гостинице.

—Помогай раненым! — Старая привычка – брать командование.

— Привяжите лошадей! Лучники на стены!— Хорошо, что в нём всегда было то, что заставляло людей слушаться.

Лишь ведя их, он держался сам.

Повозка проделала рваную борозду в грязи, перевернулась и врезалась в фасад гостиницы. Но замки выдержали. Слава Богу и Святому Стефану. Замки были отличные. Якоб лично в этом убедился до начала похода.

Одна лошадь ещё билась у обломков, копыта скребли землю. Слишком оглушённая, чтобы понять, что путь еë путь закончен. Или слишком упрямая, чтобы сдаться.

Состояния, которые Якоб знал слишком хорошо.

Когда-то, будучи оруженосцем, он приканчивал раненых лошадей. Милость Тамплиера: удар между глаз. Учишься видеть безнадёжных и отсекать балласт. Как якоря с тонущего корабля. Считаешь оставшиеся силы и спасаешь, что можно.

— Где барон? — Якоб схватил Батист за вышитый лацкан. — А новичок? Клоун-колдун.

Она горько покачала головой: — Надо было слинять после Барселоны.

Якоб хмуро посмотрел на ворота, где гвардейцы втискивали мшистый брус в ржавые скобы.

На стены, обвитые плющом, и рассыпающиеся зубцы.

На покосившуюся башню, конюшни в плюще, саму гостиницу. Взвешивал слабые плюсы позиции и явные минусы.

— Нам всем стоило слинять после Барселоны. Видела, кто гнался? Твои глаза зорче.

— Видела, — её челюсть дёрнулась.

— Сколько?

— Хватит. — Она потеряла шляпу, вместе с юмором. Капли дождя сверкал в её кудрях. — Но не уверена, что это люди…

Капитан гвардейцев пытался высвободиться из своей верхней туники. Золотая нить, вышитая в форме круга Спасённых, запуталась в доспехах.

— Кто посмеет напасть на нас? — бормотал капитан, дрожащими пальцами распутывая узлы. — Кто посмеет?

Он был слишком молод для этого, с жидкими усиками, которые лишь подчёркивали его юность. Но Якоб не судил его за глупые решения – сам наделал их за жизнь.

— Скоро узнаем. — Якоб выхватил кинжал, перерезав нити одним движением. — Лучников на стены, капитан. Сейчас же.

Тот заморгал, и Якоб вцепился в его тунику, притянув к себе: — Никто не хочет видеть сомнения в лице командира. Возьми себя уже в руки.

— Да… лучники. — Капитан засуетился, указывая людям на лестницы. Загрузи людей делами и проблемами, чтобы они не заметили смерть за спиной.

Якоб медленно наклонился, набрал горсть грязи и растёр её между ладонями.

— Что вы делаете? — спросила принцесса Алексия.

Она выглядела ещё менее царственно, чем обычно: мокрые волосы прилипли к щеке, одежда в грязи, а руки нервно переплетены. Но Якоб давно понял – судить по внешности нельзя. Величие проявляется в странные моменты. Его собственное величие осталось в прошлом, но, может быть, он расчистит путь другим.

— Старая привычка. — Он выпрямился.

— Научил старый друг. — Враг. Якоб вспомнил Хана ибн Хази, растирающего пустынную пыль в ладонях. Его улыбку среди хаоса.

— Теперь вы познаете землю, на которой стоите и которой будете править. — Якоб попытался повторить ту улыбку, хоть шрам под глазом и ныл. — Мужества вам, ваше высочество.

— Мужества? — она вздрогнула от рёва за стенами. Звук напоминал бешеного быка.

— А лучше — ярости.

— Хороший совет, — герцог Михаил обнажил меч. По тому, как он держал клинок, легко, как плотник топор, было ясно: он не новичок.

— Защищайте свою племянницу. — Якоб хлопнул его по плечу, направляясь к воротам. Те содрогнулись от удара и брус подпрыгнул в скобах.

Как при осаде Трои во Втором Крестовом... Грохот тарана, щепки толще мачт, колдовской огонь меж брёвен. Молитвы епископа Отто, ставшего святым, и боевые песни эльфов за стенами.

Как битва в Ратвинских болотах... Грязь въелась в рукоять меча, дождь хлестал в лицо, воздух леденил лёгкие.

Как штурм башни в Коргано... Вонь горящей соломы, вопли раненых, агония умирающих.

Но с возрастом всё начинает напоминать что-то. Всë повторяется.

Ворота содрогнулись снова.

— Что мне делать? — Санни встала рядом.

— Выживи. — Якоб усмехнулся. Усмехаться эльфу… Времена меняются. — Всегда всё кончается дерьмово, да, Санни?

— Обычно это происходит позже. — Она натянула капюшон, вдохнула... И исчезла. Лишь дождь обтекал невидимый контур, пока и тот не растаял. Ветер кружил по двору, трепля плащи гвардейцев, раскачивая вывеску с изображением катившегося медведя на скрипящей цепи.

Якоб стянул щит со спины и скривился от боли в плече, продевая руку в ремни.

— Держать строй! — взвыл он тем рёвом, что оттачивал на сотнях полей боя. — Держать строй!

Сомнения оставь до боя. Сожаления — после. А в схватке будь чист: убей врага и сам не сдохни.

Он выхватил меч. Пальцы сжали рукоять, отзываясь старой болью.

Всё меняется. Но всё остаётся.

Ворота снова затрещали. Удар потряс прогнившую древесину.

— Готовьтесь к бою! — рявкнул он.

Клятвы держали его, когда тело и дух сдавали. Даже когда мир сгорит в пепел, его слово устоит.

Ворота содрогнулись вновь.

— Алекс, ты ранена?

Она услышала слова, но мозг отказывался их понять. Алекс тупо уставилась на герцога Михаила. Или дядю, кем бы он ни был.

— Чё? — Алекс дёрнулась, когда грязь брызнула ей в лицо.

Двор кишел хаосом. Лошадей тащили в тесную конюшню, гривы взмывали, копыта били, солдаты орали и лезли на стены.

Один гвардеец, младше её, возился со шлемом — сломанная пряжка. Тот спадал на глаза, он толкал его вверх, и тут же шлем снова съезжал.

Дождь хлестал как из прорванной трубы. Гвардеец свалился с седла, сжимая обломок стрелы в животе.

— Плохо? — рычал он, смотря на Алекс — Плохо, да?

Алекс не была лекарем, но стрела в теле – явно не к добру. Стрелы остры, а тело – просто мясо.

«Дядя» тряс её за плечи: — Ты ранена? — Он смотрел на еë седло, где торчала стрела. Тёмное дерево, невероятно длинная, с красивыми опереньями.

— О… — Если бы она сидела по-мужски, стрела пробила бы ногу.

Раненого гвардейца волокли по пути сдирая кольчугу. Под ней – пропитанная кровью стёганка. Белая кожа, скользкая от крови. Слуга герцога, Евсевий, вытирал рану тряпкой, но кровь хлестала снова. И снова. И снова...

— Ооо… — Алекс схватилась за свой живот, точно там же. Колени подкашивались, волосы лезли в глаза. Еë тошнило. Инстинкт кричал бежать, но куда?

— Сколько их?! — кто-то визжал.

— Где стрелы?!

— Господи, спаси!

— Держать строй!

Алекс дёрнулась, когда ворота вздрогнули и обернулась на грохот за спиной.

Гвардеец свалился со стены. Или его сбросили. Сверху на него прыгнул кто-то и вонзил копьё в его грудь, пригвоздив к земле.

Это был… кто-то. Или что-то. Существо выпрямилось перед замершей Алекс, оставив копьё в теле гвардейца. Вместо носа – длинная морда, покрытая рыжей шерстью. Одно ухо торчало, другое болталось с чёрным пучком на конце. Оно уставилось на Алекс янтарными глазами – как у лис, что рыскали по свалкам, будто спрашивая: «Чё ты тут делаешь, сучка?»

— Спасительница, защити нас… — прошептал брат Диас.

Алекс застыла, пока существо выхватывало из-за пояса кривой меч, ощерив острые зубы. Свистнув, оно замахнулось.

Лязг стали – герцог Михаил оттолкнул её, приняв удар своим клинком. Лезвие скользнуло, едва не задев плечо. Взмах запястьем – и его меч вонзился в кожаную куртку лисолюда. Тот захрипел, упав на колени, а меч звякнул о камень. Кровь хлестала сквозь мохнатые пальцы.

— В таверну! Живо! — герцог ткнул пальцем в двух гвардейцев. — Вы – с нами!

Он втолкнул Алекс в трактир. Перед еë глазами предстал низкий зал с кривыми балками, воняющий луком и безнадёгой. Даже по её меркам (а они были низкими) конченная дыра. Повозка проломила стену, обрушив часть потолка. Какой-то толстяк за стойкой дрожал под слоем штукатурки.

— Что происходит? — запищал он.

— Человек… — пробормотала Алекс, — …и лиса.

— Проклятые эксперименты Евдоксии, — герцог схватил трактирщика за запачканный фартук. — Где чёрный ход?

Тот ткнул дрожащим пальцем к темноте у камина, где тлели поленья. Евсевий подкрался туда с топориком.

Герцог сунул Алексе в руку кинжал с перекрестьем-змеёй с рубиновыми глазами. — Возьми. И будь готова ударить.

Он повёл её через зал. Двое посетителей жались под столом. Служанка с родимым пятном прилипла к стене, сжимая кувшин.

Снаружи ревел и скрежетал металл, будто скотный двор горел. Гвардеец, что по-моложе вздрагивал от каждого удара в ворота. Горничная жалась за ним, еë чепец съехал, а слёзы текли ручьëм. В её сумке лежали расчёски, масла, пудры – реликвии исчезнувшего для неë мира.

Похоже, не только у Алекса планы превратились в дерьмо.

Евсевий добрался до задней двери, прижался к камину, тронул засов. Осторожно приоткрыл и полоска света упала на лысину. Слуга кивнул своему хозяину.

Герцог облизнул губы: — Не отставай. — Оглянувшись на Алекс, пока Евсевий открывал дверь. — Готовься бежать.

Огонь в камине взметнулся и дверь сорвало с петель.

Порыв ветра хлестнул Алекс волосами по лицу. Зал залило безумным светом.

Герцога отшвырнуло, а его меч звякнул в углу. Горничная вскрикнула, рассыпав флаконы.

В дымный проём скользнула женщина. Высокая, худая, в мантиях, расшитых стрелами и рунами. Глаза блестели, отражая пламя, пожиравшее комнату. Выглядела она как колдунья.

— Я не помешала? — колдунья улыбнулась, пока Алекс пятилась, запнувшись за подол платья и шлёпнулась на пол.

Гвардеец шагнул вперёд с криком... И вспыхнул, как факел. Его туника с кругом Спасённых запылала, а волосы скрутились в дымящиеся пряди.

В темноте полоснули огненные молнии. Служанка завизжала. Она билась на полу, а еë ноги в огне. Молодой гвардеец побежал. Колдунья махнула рукой, и он рухнул, и заëрзал. Его доспехи раскалились докрасна, туника вспыхнула. Гвардеец корчился, вопя, когтями рвав кожу, пока пар клубился над ним.

Алекс поползла задом, сквозь осколки флаконов горничной. Воздух перехватило – вонь гари, горелого мяса и цветочных духов. В потной руке она сжимала кинжал, забыв, как разжать пальцы.

Колдунья метнула на неё блестящий взгляд.

— Куда собралась?

Брат Диас молился.

Не впервые. Молитвы для монаха – как камни для каменщика. В монастыре он читал псалмы на рассвете, в полдень, на закате. Вёл службы, крестил, отпевал. Молился и тайно: о славе, зависти братьев, гордости матери. Теперь же, в смертельном ужасе, он понял: раньше слова были пусты. Сейчас молилось сердце.

— Боже, — он сжал дрожащие руки, — Отец, свет мира, ниспошли очищающий огнь и избавь нас от тьмы!

Ворота гостиницы содрогнулись от удара, щепка отлетела к повозке.

— Держать строй! — рявкнул Якоб из Торна.

Как быть стойким, когда нападают не люди и не звери, а нечестивое смешение? Труп лисолюда лежал в луже крови. Двуногий и с оружием, но глаза лисьи, уши мохнатые. — Святая Дочь, — брат Диас упал на колени в грязь, сжимая распятие, — благословенная жертва, защити нас!

На стене возникла фигура в шипастой броне с топором. Сначала Диас подумал: рогатый шлем. Нет. Рога росли из головы. Чудовище ревело, смахивая гвардейцев со стены в кровавом дожде.

Если человек создан по образу Божьему, что это за извращения? В монастырских книгах такие твари жили на краях карт, в тенях.

Диас вытащил серебряный флакон с кровью Святой Беатрикс. — Святая Беатрикс, даруй мне веру, прости слабость!

Крикнул гвардеец со стрелой в груди свалившись с крыши сарая. На стену вскочила лучница с заячьими ногами и тремя колчанами за спиной.

Стена гостиницы – не крепость Белой Магии. Диас молился яростнее, слёзы текли по щекам. — Я недостоин, исполнен греха, но наполни меня светом…

Последний удар... И скобы ворот вырвало, брус разлетелся. Врата рухнули.

Якоб из Торна стоял в проёме, серый и непоколебимый, как дерево под ветром. Перед ним, сгибаясь под аркой, возникло чудовище.

Гигант в ржавой кольчуге, с дубиной в мохнатых лапах. Козлоногий, козлоголовый урод с рогами. Он вытянул шею, его жёлтые глаза были выпучены, и он издал рёв, от которого задрожала даже земля.