Едва переступив порог старостиной лачуги после купания, Рейрин и её спутники застыли как вкопанные. От открывшегося зрелища у них перехватило дыхание.

— У-у… у-ух…

— Блээ… кх…

Люди сидели вповалку, скрючившись над деревянными лоханями и содрогаясь в мучительных спазмах. Одежда многих промокла от нечистот. Тяжёлый, тошнотворный смрад стоял под низким потолком, смешиваясь со стонами, всхлипами детей и надрывным криком младенцев.

— Летом от дурной еды животами маются часто, но чтоб вот так, разом, один за другим валились с ног… на моей памяти такого не бывало, — сдавленно процедил Унран. — Оставь я их по избам, поднялся бы вой, потому и согнал всех сюда.

— Это же…

— Дизентерия, — разом выдохнули потрясённые Рейрин и Шинъу.

Из дальнего угла комнаты мрачно кивнул Кейко. Завязав лицо полотном по самые глаза, он деловито подсовывал пустые бадьи тем, кого всё ещё выворачивало наизнанку.

— Жара стоит лютая, но здешнее солнце вряд ли свалило бы стольких солнечным ударом. Стало быть, либо тухлятина, либо отравленный источник.

— Кровавый понос… Какая стремительная зараза, — Рейрин нахмурилась.

За этим словом скрывалось множество хворей — от обычного расстройства желудка до смертоносной моровой язвы. Судя по неукротимой рвоте и тому, сколько народу слегло, деревне грозило худшее из бедствий.

В толпе несчастных Рейрин узнала женщин, которые ещё пару часов назад весело клянчили кабанье мясо. Зараза расползалась с пугающей быстротой: день-другой промедления — и хоронить будет некому.

«Неужто дело в кабане?..»

Мысль обожгла, но тут же угасла: слишком мало прошло времени, болезнь не успела бы развиться. К тому же охотники, свежевавшие тушу, держались на ногах и признаков хвори не выказывали.

— Откуда пошло, пока не ясно, — добавил Кейко. — Но старуха Ан и Горю маются животами ещё со вчерашнего вечера. А бабы, должно быть, занемогли с утра, да только отмахнулись от дурноты.

Память услужливо подсказала брошенные крестьянкой слова: «Муж-то простудился».

— Если они уже носили заразу и ухаживали за родными… число больных вырастет в разы.

— Вот именно. В военных походах такое сплошь и рядом. Не придушим заразу сейчас — деревне конец.

Годы, проведённые в походной грязи армейских лагерей, выковали из Кейко человека с железной выдержкой. Потомственным целителем он не был, но благодаря природной цепкости ума и привычке отвечать за других давно превратился в незаменимого полкового лекаря. Да и сама Рейрин почти всеми познаниями в травах была обязана старшему брату.

— Ты ведь не пила сырой воды? — строго спросил Кейко.

— Ни капли, кроме той, что мы принесли сами. А правило «не тянуть к губам немытые руки» вбито в меня с колыбели. — Рейрин твёрдо посмотрела на брата. Его обычно смеющиеся глаза сейчас напоминали ледяные клинки.

— В этом проклятом месте не смей касаться лица даже мытыми руками, — бросил Кейко. — Всю воду — только кипятить.

— Поняла. У меня осталась горная герань, я немедля сварю отвар.

— Рассчитываю на тебя. А я возьму на себя нечистоты, чтоб зараза не растеклась по полу.

— Будь осторожен. Я найду кипяток и крепкое вино, если удастся сыскать.

— Действуй.

Резко развернувшись к выходу, туда, где сушились целебные травы, Рейрин на ходу принялась отдавать чёткие приказы:

— Унран, в деревне есть крепкое вино?.. Если найдётся добрый первач двойной перегонки — немедля тащи сюда! Главный шукан, на вас дрова. Наносите речной воды, лучше всего из верховьев, и кипятите без устали!

— Сделаю. Но… неужто ты, Дева Империи, сама станешь выгребать нечистоты за чернью?

Рейрин обернулась. Голос Шинъу звенел натянутой тетивой.

— Назовите хоть одну причину, почему я не должна этого делать.

— Высокий сан. Не забывай, кто ты. Или хочешь слечь сама?

— Ровно потому, что я не смею слечь с горячкой, я и стану их выхаживать, — выпрямившись перед Главным шуканом, чья грозная сила обратила бы в бегство любого бывалого воина, Рейрин прижала ладонь к груди и отчеканила: — Подобная зараза молниеносно передаётся через испражнения, блевотину и дурную воду. Деревенька крошечная. Если я дорожу собственной жизнью, то обязана задушить мор в зародыше, пока он не пожрал нас всех.

В её взгляде и голосе звенела чистая сталь.

Желание вырвать этих людей из лап смерти родилось вовсе не из слезливого прекраснодушия. В ней заговорил первобытный инстинкт выживания, спаянный с непреклонной волей. О такую стену разобьются любые доводы.

К счастью, рассудительности ей хватает, и подвергать драгоценное тело «Шу Кейгецу» бессмысленной опасности она не станет. Выход один: построже предостеречь и следить за каждым её шагом, чтобы не подпустить заразу.

Шинъу коротко кивнул:

— …Зайдёшь хоть на волос дальше положенного — взвалю на закорки и унесу в округ, даже если придётся прорубаться сквозь горы с боем.

— Благодарю. Сопровождать меня вы сможете только в одну сторону — когда пойдём за травами, — с тонкой улыбкой Рейрин отклонила уступку и тут же прибавила: — А теперь прошу вас, скорее займитесь кипятком. Вы ведь обещали посвятить мне все свои силы, не так ли?

— …И с чего это разговор свернул в такое русло?.. — пробормотал сбитый с толку Шинъу, но спорить не стал.

— Эй, — окликнул её Унран, стоило Рейрин переступить порог. — Это ведь… пустяковая хворь, да?.. Они же скоро… очухаются?

В его красновато-карих глазах плескался глухой животный ужас, который не могла скрыть даже натянутая деревянная ухмылка.

В воздухе повис невысказанный вопрос:

«Ведь это не… проклятие, правда?..»

— Унран, — она повернулась к юноше и посмотрела ему прямо в глаза. С трудом подавив порыв ласково коснуться его щеки, Рейрин заговорила негромко, чеканя каждое слово: — Насколько опасна зараза, откуда взялась и как далеко разошлась — пока тайна. Ясно одно: бросим людей на произвол судьбы — хворь выжжет деревню дотла. Возьмёмся за дело без страха прямо сейчас — остановим беду.

— ……

Его вечно дерзкий, колючий взгляд дрогнул. Рейрин с горечью подумала: эти люди совершенно беззащитны перед неведомым.

Жители Южной провинции сотканы из одних только чувств. Пылкое воображение делает их искусными в даосском чародействе, но оно же заставляет принимать чужие муки слишком близко к сердцу. Так рождается панический страх, а из страха неизбежно всходит слепая ненависть.

— Унран… всё это… из-за того, что ты попёрся в проклятый Лес Бедствий… ведь так?..

Из затхлой полутьмы хижины донёсся слабый, надтреснутый голос.

Слова, сочащиеся безысходным отчаянием, выдавила женщина, вцепившаяся в край лохани. Та самая, что первой выпрашивала кабанятину. По её подбородку тянулась вязкая слюна, а трясущийся палец тыкал в сторону юноши.

— Нас выворачивать стало… аккурат после того, как к туше притронулись…

— Староста сгнил заживо, стоило отведать оленины из Леса Бедствий. Не след было… вам туда соваться…

Один за другим взрослые, скрюченные на земляном полу, стали поднимать головы. Пальцы сводило судорогой на деревянных бортах бадей, налитые кровью глаза буравили Унрана.

И эти проклятия сыпали те самые люди, что ещё пару часов назад от души хлопали его по плечу и заливались хохотом при разделке добычи.

— Да вы в своём уме?.. — Унран сжал челюсти так, что хрустнули зубы. — Сами ведь только что твердили: «Проклятие — пустая сказка»! Отец умер не от гнева духов, а от червей или яда!

Но оправдания лишь подбросили хвороста в полыхающий костёр чужой боли.

— Тогда скажи, почто мы, кто вашей проклятой кабанятины и куска в рот не брал, сейчас кровью харкаем от этой хвори?!

— Ваша столичная цаца, что ляпнула, будто проклятий нет, — просто безмозглая чужачка! Невдомёк ей, что на нашей земле духи жестоко карают за дерзость!.. Блээ… кх…

— Это небесная кара! Расплата за то, что ослушались и не наказали Шу Кейгецу! Ты дал этой столичной ведьме заморочить себе голову, полез в Лес Бедствий — вот небеса и обрушили на нас свой гнев!

— Всё из-за тебя и этой Шу Кейгецу!

Их выворачивало желчью, скручивало в дугу. Загнанные в угол, вспыхивающие от малейшей искры, эти несчастные не могли удержать бушующую внутри муку.

И ненависть оказалась куда заразнее кровавого поноса.

Точно тень от грозовой тучи, внезапно упавшая на рисовое поле, глаза всех в избе потемнели от слепой, дикой ярости.

В поисках спасения Унран невольно глянул на дядю — и обомлел. Всегда добродушный Горю, привыкший заступаться за племянника, белел от ярости и буравил его безумным взором.

— Да пощадите вы меня!.. — вцепившись скрюченными пальцами в лохань, Горю тяжело, с хрипом вдохнул. Плотина терпения рухнула, и он сорвался на визгливый крик: — Пощадите хоть вы! И ты, и твой покойный братец-дурак! Оба вы — ходячее проклятие, от вас одни беды!

— Дядя…

— Я же молил вас угомониться, а?!.. И брата заклинал! Но вы, два упрямых барана, попёрлись в этот Лес Бедствий, а после с довольными рожами приволокли в деревню смерть! С меня хватит, сыт я по горло вашим дерьмом!

Предательский окрик Горю ударил Унрана под дых.

Грубоватый, пугливый, безответный дядя Горю… Он вечно брюзжал, но прежде ни разу не посмел дурно помянуть Тайрю или обидеть самого Унрана. Неужто он годами копил в себе эту гниль?..

— Верно! Вечно лезете на рожон, строите из себя спасителей, а несёте одну погибель — два сапога пара!

— Пускать к нам этого выродка с самого начала было гиблым делом!

— Ах ты, грязный полукровка! Безродный ублюдок из округа!

— Всё из-за тебя и этой столичной дряни!

Подхватив вопли Горю, обезумевшие от муки люди принялись плеваться самой ядовитой бранью, позабыв обо всяком разуме.

— Из-за тебя деревня гниёт заживо! Проваливай, проклятый!

Вжих!..

Безумие захлестнуло хижину. Мальчишка — тот самый, что ещё вчера шёпотом отговаривал Рейрин от похода в Лес Бедствий, — сграбастал у очага увесистый голыш и со всего размаху метнул в Унрана.

— Берегись!.. — Рейрин метнулась наперерез, заслоняя юношу собой, но…

Дзынь!..

Камень не долетел. Лязг стали слился с глухим ударом отбитого булыжника, брызнули искры.

— А вы, гляжу, ещё полны сил, — ледяным тоном процедил Шинъу, плавно опуская обнажённый меч.
— Раз хватает прыти швыряться камнями, уход вам без надобности. Вон отсюда. Подыхайте в канаве, мне дела нет.

Безжалостный голос Главного шукана, не знающий снисхождения к возрасту, вмиг отрезвил мальчишку. Всхлипнув от ужаса, тот сжался в комок и закрыл голову руками, ожидая смертельного удара.

В душной, застывшей тишине негромко прозвучал женский голос:

— Полно вам, успокойтесь, — мягко перехватив дрожащие ручонки мальчика, Рейрин бережно опустила их вниз.
— Когда тело терзает мука, сердце легко черствеет. Но тратить последние силы на слепую злобу — слишком дорогая цена.

Ребёнок ошарашенно уставился на Деву. Да и не он один — притихшие взрослые тоже во все глаза смотрели на неё. Удивительно, но её ровный, спокойный голос, лишённый и ярости, и жалобной обиды, без труда достучался до помутившегося разума крестьян.

— Ищете виноватого?.. Что ж, ваше право. Но изливайте желчь на меня одну. Унран здесь ни при чём. В конце концов, разве не я — та самая страшная злодейка, навлёкшая беду на земли Южной провинции?
— С едва заметной улыбкой на губах она держалась с такой несокрушимой властностью, словно верховная жрица, возвещающая волю небесного дракона. Рейрин медленно обвела взором онемевших крестьян: — Жаждете мстить?.. Хотите переложить вину, кидаться булыжниками и исходить проклятиями?.. Делайте всё, что вздумается. Но сперва встаньте на ноги.

Даже те, кто ещё секунду назад не мог оторваться от бадей из-за рвоты, забыли о терзающих спазмах и заворожённо глядели на неё, придавленные величием чужой воли.

— Моё имя — Шу Кейгецу. И честью этого великого рода клянусь: я не выпущу ни единой жизни из своих рук и не дам вам сгинуть, — облечённая в старое чужое тряпьё женщина, которую клеймили бездарностью, произнесла эти слова с несокрушимым достоинством истинного владыки.
— Я стану сама зажимать вам носы и силой заливать отвары в глотки, пока не начнёте захлёбываться, так что готовьтесь к худшему!

С этими словами она резко повернулась, железной хваткой вцепилась в онемевшего Унрана и решительно поволокла его наружу.

— Унран, я займусь отваром из герани. Твоё дело — обойти каждую избу, собрать всё крепкое вино и найти тех, кто слёг, — бросила она юноше, понуро плетущемуся следом.

Добравшись до навеса, Рейрин с поразительной сноровкой принялась отбирать в плетёную корзину именно те пучки, что останавливали кровавую резницу:

— Зараза расползается через испражнения, дурную воду и немытые руки. Тех, у кого уже крутит живот, немедля переводим сюда, подальше от здоровых. Лица руками не касаться ни под каким видом.

— ……

— Рты и носы замотать плотной тканью. К блевотине голыми руками не притрагиваться. Руки мыть крепким вином и крутым кипятком. Будем держать себя в узде — зараза нас не тронет.

— …Да хоть наизнанку вывернись, — глухо обронил застывший за её спиной Унран. Голос его дрожал и срывался: — Что это изменит?..

— Унран.

— Эта проклятая деревня вовек не изменится! Людишки готовы ползать на брюхе и цепляться за полы, пока надеются на спасенье. Но пойми они только, что ты не бог, — втопчут в грязь и захлебнутся злобой! Спасёшь — буркнут сквозь зубы «спасибо». Но дай хоть кому-то подохнуть — со свету сживут, обвинив во всех смертных грехах!

Не отрываясь от трав, Рейрин молча слушала, как Унран сдавленным от отчаяния шёпотом, переходящим в надрывный крик, выплёскивает жгучую боль:

— Они с той же лёгкостью хватаются за пустые россказни, с какой потом исходят лютой ненавистью! Какой к дьяволу толк рвать жилы, стараясь им угодить?!.. Я до гробовой доски останусь для них поганым чужаком! Они даже старосте ничем не отплатили за его жертву!

Слёзы подступили к горлу, обида захлестнула юношу с головой. Он отвернулся, не желая, чтобы Дева видела предательский блеск в уголках его глаз:

— Сколько бы я ни пластал душу, пытаясь спасти их шкуры…

— Унран, не вздумай вытирать слёзы грязными руками! — когда юноша в слепой ярости потянулся кулаком к лицу, Рейрин остановила его жёстким окриком. Унран оторопело замер, точно у неё на затылке открылся третий глаз, а Дева, размеренно обрывая стебли под навесом, негромко продолжила: — Ни в коем случае не три глаза. И в кулак не сморкайся. Глаза и рот — открытые ворота для моровой язвы. Если слёзы душат — просто запрокинь голову к небу и дай им высохнуть на ветру.

— Что?..

— У тех, кто берёт на себя труд спасать чужие жизни, нет времени на слёзы.

Её голос лился мягко, убаюкивающе. Но сквозь эту ласку проступала воинская строгость, не терпевшая возражений.

Унран онемел. Рейрин же, методично отряхивая комья земли с кореньев, заговорила снова:

— Мне знаком один безмерно гордый человек. Он держится так, словно само небо возвело его на престол.

— …Под такое описание подходит разве что сам Император или Наследный принц, — с ядом бросил юноша.

Эту колкость Рейрин пропустила мимо ушей.

— А знаешь, откуда в нём эта гордость?.. Из безжалостного, неколебимого чувства долга. Он беспощаден к недругам, но бесконечно милосерден к сирым. Будь перед ним закоренелый злодей, безродный полукровка, непробиваемый глупец или мятежник — он без тени сомнений укроет их своим щитом, ибо защита подданных для него превыше всего.

Упрямец из упрямцев, готовый не дрогнув предать пытке даже женщину, сочти он её угрозой Поднебесной. И вместе с тем беспощадный к собственным огрехам, держащий слово крепче стали — человек безупречной чести.

В памяти ожил образ прямодушного, порой до смешного нескладного Гёмея, и губы Рейрин тронула тёплая улыбка.

— Он никогда не ждёт преданности и любви в ответ. Для него это закон, не требующий доказательств: если ты взял на себя бремя за людей, ты закрываешь их собой. — Лишь договорив, она отложила пучок трав и повернулась к притихшему юноше: — Истинный владыка, Унран, бережёт народ не ради поклонения. Он проливает кровь за людей просто потому, что они — его люди. Разве твой названый отец поступал иначе?..

Владыка. Монарх.

Тяжёлое, гулкое слово пробило сознание Унрана насквозь.

«А ведь она права…»

Старый староста упрямо, как вол в ярме, закрывал собой Унрана, сколько бы тот ни огрызался. С непостижимым терпением он вёл за собой эту малодушную, вечно ноющую ораву. Даже когда стоял на краю могилы, даже когда те, кого он защищал, втаптывали его имя в грязь…

Отец до последнего вздоха оставался истинным монархом для этой нищей деревни.

— Унран, — Рейрин произнесла его имя нараспев, торжественно, словно посвящая в рыцари. — Давай же поступать так, чтобы быть достойными носить это имя.

Когда её чистый взор встретился с его глазами, Унран всем существом ощутил, как нечто огромное, дремавшее на самом дне истерзанной души, содрогнулось и пробудилось.

«Унран».

Он беззвучно шевельнул губами.

«Унран. Тот, в чьём имени спит сокрытый дракон».

Тот, кто прячет в грозовых тучах лик повелителя неба и несёт миру очищающую бурю.

Казалось, само это проклятое имя властно указывало единственную верную стезю.

«Я обязан защитить деревню. Даже если не услышу ни слова благодарности. Даже если в спину полетят камни. Даже если до конца дней останусь для них безродным выродком. Потому что я — владыка этих земель, наречённый преемник великого отца».

Словно свинцовые тучи в голове разошлись, пропуская ослепительный луч солнца. Внезапно прозрев, Унран принял эту истину до последней капли.

— Гляжу, гроза в душе утихла, — с лукавой усмешкой заметила Рейрин, видя, как плечи юноши опустились вместе с долгим, глубоким выдохом. — Ну же, не теряй времени. Обойди деревню. И прибавь-ка в голос стали.

— …Сделаю.

Коротко кивнув, Унран прижал испачканную ладонь к груди. Там, под рёбрами, разгорался жар, от которого гудела кровь.

Он годами бродил по округе неприкаянной тенью и знал здешнее житьё лучше любого старосты: кто, где и с кем делит хлеб в этот час. Ему хватит и часа, чтобы вытряхнуть из лачуг всех до единого и разобрать, кто слёг, а кто ещё держится на ногах.

Вести за собой людей было ему не в новинку.

«И ещё… нужно вытрясти душу из Рина».

Обретя ледяное хладнокровие, Унран хищно вспомнил о столичном соглядатае — том самом бледном, холёном юнце, чья трусость была написана на лице. Тайная встреча в горах назначена сразу после заката.

«Сам ведь распинался, чтобы я шёл к нему при малейшей нужде».

Память услужливо подкинула заискивающий голосок Рина. Быть может, это была лишь дешёвая приманка, но факт оставался фактом: столичная крыса зависела от Унрана достаточно сильно и пыталась купить его расположение. Если надавить на эту гниль как следует, он выбьет из округа и снадобья, и опытного лекаря.

Глядя на хрупкую женщину, чьи тонкие, перепачканные землёй пальцы с неуловимой сноровкой перебирали целебные коренья, Унран до хруста сжал кулаки.

Прятаться за подол Девы он не станет ни за что на свете.

— …Обойду деревню. А после снова поднимусь в горы.

— Что?.. Но солнце уже заходит.

— Темнота — моя стихия, сама знаешь. Тебе ведь нужны целые охапки этой травы?.. Я приволоку сколько надо. — Он уверенно, по-мужски кивнул встревоженной Рейрин.

— Но это слишком опасно…

— Смастерю факел, не пропаду. Этот проклятый лес мне как родной двор. И если повезёт, притащу не только траву, но и кое-что поважнее.

Прижать соглядатая к ногтю, вырвать лекарства из округа. Он костьми ляжет, но добудет.

— Унран…

— «Прибавь в голос стали» — твои слова?..

Опередив её порыв броситься следом, Унран вернул ей её же наставление. Заметив, как она в комичном замешательстве вскинула брови, он криво усмехнулся:

— Право слово, преклоняюсь перед твоей непробиваемой бронёй. Хоть уроки бери.

— Н-непробиваемой?..

— А как ещё назвать женщину, которой выплеснули в лицо ушат помоев, а она и глазом не моргнула?..

Не дав опешившей госпоже опомниться, он круто развернулся:

— Всё, я пошёл.

Вскинув руку на прощание, Унран шагнул прочь и растаял в сгущающихся сумерках, бесшумный, точно дикий кот.

— Боги всемогущие, — тихо выдохнула Рейрин, глядя вслед юноше. — Воистину, люди, в чьих жилах полыхает огонь, сметут любые преграды, если что-то втемяшится им в голову.

В памяти рядом с лицом Унрана невольно всплыли мятежные облики Кейгецу и Рири.

Взрывные, неукротимые дети Южной провинции… Они вспыхивают как порох, отдаваясь чувствам без остатка, способны на яростную ненависть, но в самой глубине сердца слепо, отчаянно верят людям. И, храня в груди это палящее солнце любви, очертя голову бросаются прямо на клинки.

— …Он назвал меня непробиваемой.

С мягкой улыбкой Рейрин снова склонилась над травами. Какое-то время она привычно отбирала стебель за стеблем, но пальцы вдруг разжались, и зелень посыпалась в пыль.

— Ах…

«Так дело не пойдёт», — одёрнула она себя, потянувшись за упавшими пучками, но вдруг судорожно прижала ладонь ко рту.

Пальцы мелко, предательски дрожали.

— …Стыд-то какой.

Она до белизны в костяшках стиснула кулаки, пытаясь унять эту жалкую дрожь, но руки ходили ходуном. В отчаянии Рейрин обхватила себя за плечи, надеясь усмирить бешено колотящееся сердце.

Никто, ни одна живая душа не должна была видеть её слабости.

«Прости меня, Унран. Я с таким пылом читала тебе наставления о долге государя, а сама… стоило толпе осыпать меня проклятиями…»

Она до солоноватого привкуса крови прикусила губу.

«…чуть не сломалась от удушающей обиды».

Кожа всё ещё помнила робкое прикосновение ладошки деревенского мальчишки. Тёплая, крошечная детская рука, ещё вчера с неумелой, чистой заботой тянувшаяся к столичной гостье… А сегодня эти же пальцы со слепой яростью швыряли в них булыжники.

«Какой же слепой дурой я была!..»

Глядя остекленевшим взором на рассыпанные травы, она, словно пытая себя, раз за разом воскрешала в памяти голоса крестьян:

«Ну и ну, столичные неженки, а жизнь-то у вас бьёт ключом!»

«Не будете ли столь добры уделить нам хоть кусочек этого кабана?..»

«Возьмёте наши старые, штопаные вещи?..»

Чем дольше они говорили, тем шире и теплее становились улыбки селян. Они искренне, раскатисто хохотали, по-свойски хлопали гостей по плечам. Делясь с ними последним ломтем мяса и ветхими лохмотьями, Рейрин в наивной святости поверила, будто стала здесь своей, вошла в их семью.

— Какая же я непроходимая дура…

Она попыталась выдавить горькую усмешку, но губы лишь жалко скривились.

«О чём я только думала?..»

Она ведь искренне верила, что эти люди распахнули перед ней израненные души. Надеялась: свети теплом, будь ласковой и приветливой — и любое ожесточённое сердце растает, станет преданным и верным. А если в воздухе и висит густая враждебность — пустое! Ведь у неё есть несгибаемая стойкость и редкий дар радоваться малому средь любой грязи! Разве не было всё это слепой, чванливой гордыней сытой госпожи?..

«Надо просто отстраниться… слушать их крики как бессмысленный лай бродячих псов…»

«Знаете, когда меня люто ненавидят, это лишь распаляет во мне азарт».

Память безжалостно подкинула её же собственные слова, сказанные когда-то с беспечной улыбкой, и Рейрин передёрнуло, словно от зубной боли.

— Как же горько я обманывалась…

«Простите меня, госпожа Кейгецу… Простите тысячу раз», — сорвалось с пересохших губ в пустоту.

В эту минуту ей больше всего хотелось упасть на колени и со слезами молить о прощении истинную хозяйку этого тела.

«Неужто вы… неужто вы изо дня в день носили под сердцем эту разрывающую грудь тяжесть, госпожа Кейгецу?.. Я ведь жила в неведении, ничего не знала. Оказывается, быть мишенью для чужой злобы — это так леденяще жутко и так… невыносимо больно».

Страх быть отвергнутой пускает корни лишь тогда, когда неосторожно тянешься душой к чужому человеку. Когда наивно распахиваешь сердце, уповая на ответное тепло.

И во сто крат больнее, когда чистейшая твоя искренность вдребезги разбивается о глухую стену чужой ненависти.

Кейгецу пуще смерти страшится быть отринутой именно потому, что отчаянно, до кровавых слёз жаждет человеческого тепла. Под личиной высокомерной, ледяной гордячки прячется израненная, истекающая кровью душа, молящая о любви.

Эта простая, ясная истина лишь теперь открылась беспечной Рейрин, придавив её невыносимой тяжестью.

— ……

Она стиснула кулаки так, что ногти впились в ладони.

Оскаленные от ярости лица жгли память стократ больнее оттого, что ещё два часа назад эти люди одаривали её почти детскими улыбками. Хриплые проклятия, детские руки, без колебаний метнувшие камень в висок…

Ей было до тошноты стыдно за собственную слепоту — за то, что она возвела хрупкую, призрачную дружбу, которую толпа растоптала при первом же дуновении страха.

Рейрин долго смотрела в растоптанную траву под ногами. Поняв вдруг, что стоит согбенно, с опущенными плечами, точно побитая собака, она рывком вскинула руку и медленно провела пальцами по бледной щеке.

— Нельзя опускать голову.

Эту клятву она запечатлела в сердце с малых лет.

Расправить плечи. Вздохнуть полной грудью. Смотреть только вперёд.

Чего бы это ни стоило… она обязана улыбаться — светло, открыто и гордо. Иначе мятущийся дух покойной матери вовек не обретёт покоя.

— Всё будет хорошо. Я справлюсь, — прошептала она самой себе, как заветное заклинание, и бешено колотящееся сердце послушно усмирило свой бег.

Рейрин вскинула подбородок и привычно, точно воин, надевающий боевой доспех, озарила лицо улыбкой. Неколебимой, ясной, несущей свет и надежду улыбкой Девы Империи.

«Я вытащу эту деревню из могилы, чего бы мне это ни стоило. Плечом к плечу с Унраном».

Истинный государь заслоняет собой народ — даже если подданные платят за добро слепой неблагодарностью. И тот же закон писан для женщины, которой суждено стать опорой и супругой такого владыки.

— В стойкости мне ещё учиться и учиться у тебя, Унран…

Этот мальчишка, годами сносивший побои и плевки, был ранен предательством дяди в тысячу раз глубже, но нашёл в себе силы поднять голову и первым ринуться в бой. Его несгибаемое упорство вдохнуло в Рейрин сил ничуть не меньше, чем её речи утешили его самого.

К тому же это прекрасное, сильное тело по праву принадлежит Шу Кейгецу. Дать умереть хоть кому-то из сельчан и тем самым запятнать имя подруги кровью она не позволит ни за что на свете.

— Что ж, примемся за дело с удвоенным пылом!

Измазанные соком растений руки больше не дрожали. Ни единая жилка не вздрагивала.

Хищным, точным движением Рейрин сгребла рассыпанные травы и крепко сжала в кулаке.

Быть мишенью для чужой ненависти — больно и страшно. Теперь, пройдя сквозь это пламя, она знала цену удару.

Но жребий брошен: она твёрдо решила вырвать этих людей из когтей смерти. И хотят они того или нет, им придётся принять её снадобье и покориться её железной воле.

— Кровавый понос — штука жестокая. А те несчастные, что посмели осыпать бранью моего милого Унрана, должно быть, так исстрадались от рези, что вовсе лишились рассудка… — Хрясь-хрясь-хрясь!.. Она с сухим треском отрывала мясистые коренья от сочных стеблей, готовя варево. — Что ж, придётся приготовить для них самое ядрёное, самое горькое пойло на свете, чтоб запомнили до конца дней. Я вытащу их с того света за одну ночь.

Тихо, точно вынося приговор, Рейрин развернулась и твёрдым шагом вошла обратно в стонущую лачугу.

＊＊＊

— Сегодня я, кажется, пришёл первым.

Добравшись до места тайной встречи — тёмной опушки Леса Бедствий, Унран тяжело опёрся о ствол сосны, утёр катившийся градом пот и жадно перевёл дух.

Почти всю дорогу от деревни он бежал напрямик, через бурелом. Силы были на исходе, но сердце вопреки изнеможению полнилось светлым, незнакомым дотоле удовлетворением.

Он взглянул на бледную луну, нырявшую в рваные тучи, прикидывая время.

Минуло, должно быть, около трёх страж — добрых шесть часов — с той минуты, как он бросил Шу Кейгецу короткое: «Я пошёл». За этот малый срок он умудрился обежать охваченную паникой деревню, на собственных плечах перетаскал тяжелобольных в карантин, отобрал всё спиртное, сбегал в горы и нарезал ворох целебных трав — вкалывал на совесть, как проклятый.

Наверное, впервые за всю свою пустую, никчёмную жизнь он прожил день с такой яростной, осмысленной отдачей.

— Да уж, совсем на меня не похоже... — криво усмехнулся Унран и тронул грязной ладонью грудь.

Там, под одеждой, пряталось ещё кое-что — сентиментальное, совершенно ему не свойственное.

— Приглядывай за мной, староста...

В заскорузлый лоскут ткани за пазухой был бережно завёрнут острый скол кремня. То самое самодельное «лезвие», пущенное в ход бесстрашной Девой сегодня днём, когда он сдуру бросился на неё с ножом. Тот самый камень, что, по её складным словам, раскололся от жара костра, когда-то разведённого его отцом.

На сколе запеклась кровь женщины и сукровица убитого кабана, но Унран бережно омыл его в реке и унёс с собой, словно величайшую святыню. И решил, что этот каменный обломок станет единственной памятью, оставшейся от Тайрю.

(Хотя эта полоумная столичная баба наверняка выдала бы в своём духе: «Ой, какая прелесть, два в одном: и огниво, и удобный резак — замечательный сувенир на память!»)

При мысли об этой странной, взбалмошной и в то же время пугающе расчётливой Деве губы тронула тёплая улыбка. А ведь по столичным слухам она считалась бездарной, избалованной сточной крысой, накликавшей беду на Южную провинцию. И вот теперь он сам, по доброй воле, переложил на её хрупкие плечи все надежды на спасение.

Стоило вспомнить её невозмутимую, уверенную улыбку среди всеобщего хаоса, как в грудь вопреки всякому разумению вливались новые силы. Он твёрдо верил: теперь всё образуется. Вместе, плечом к плечу, они выберутся из этой гиблой ямы.

— Прошу великодушно простить, заставил вас ждать! — раздался из темноты вкрадчивый голос. — Дел в округе было невпроворот.

В непроглядной чаще кустов мелькнул жёлтый огонёк, и на тропу неслышно шагнул человек с небольшим факелом. Столичный вестник из округа — тот самый Рин. Лицо его, как обычно, скрывал плотный лоскут чёрной ткани. Рин попытался было беспечно завести светский разговор, но Унран грубо оборвал эти расшаркивания:

— В нашей деревне вспыхнула смертельная зараза. Слушай внимательно: если не хочешь, чтобы твоя проклятая расписка завтра же легла перед Наследным принцем, немедля гони толкового лекаря и лекарства.

— А?.. — от неожиданности Рин даже отшатнулся; сквозь ткань было заметно, как у него вытянулось лицо. — Что вы такое несёте?.. Какая болезнь?.. Какую ещё расписку?..

— Кровавая дизентерия, — отчеканил Унран, угрожающе нависая над хлюпиком. — Зараза косит людей без разбору, мрут как мухи! Нам сейчас не до вашей дурацкой расправы над Шу Кейгецу — самим бы уцелеть. Мы выходим из дела. Но бумага с печатью у нас на руках. Прямое свидетельство того, что власти округа подбили нас на преступление против Девы. Не хочешь, чтобы завтра об этом проведали в столице, — достань снадобья. И поживее.

Рин застыл соляным столбом, но когда сообразил, что Унран не блефует, под повязкой явственно дрогнули губы от подступившего страха:

— Д-да что вы такое говорите!.. Вы же сами соучастники похищения! Прямые исполнители! Если донесёте на нас — вас казнят первыми, прилюдно!

— Знаем, — холодно бросил Унран. — Но клянусь богами, перед смертью мы утянем вас за собой на дно.

От этого ледяного спокойствия обречённого человека у Рина пересохло в горле. Сглотнув, он выдавил:

— Я... я всего лишь вестник. Не мне решать такие дела.

— Ещё бы, кто б сомневался. Так что разворачивайся, дуй в свой сытый округ и слово в слово передай всё господину Ко. Скажи: завтра к полудню пусть сам доставит сюда снадобья и опытного лекаря. Не придёт — расписка с нарочным отправится прямо в руки Наследному принцу...

— Постойте, нет!.. — в ужасе перебил Рин, умоляюще глядя на непреклонного парня. — А не мог бы ты... не мог бы ты высказать всё главе округа лично?.. Прямо сейчас?..

— Чего?..

— Я вчера обмолвился, но господин глава округа сейчас втайне ждёт вестей у подножия этой горы, — торопливо зашептал Рин, почувствовав слабину. — Правда, с охраной, вид у них строгий, но... Поверь, господин Ко и сам извёлся из-за этого дела! А уж если узнает про заразу, выслушает тем более. Ты бросаешься угрозами, но пойми: моровая язва под боком — смертельная беда для всего округа и без всякого шантажа!

— Надо же, — со злой усмешкой протянул Унран, — сам господин правитель ночей не спит, печётся о грязных простолюдинах?

— Дело не в милосердии, — с предельной серьёзностью покачал головой Рин. — В округе гостят Наследный принц и благородные Девы со всей Империи. Особы высочайшей важности.

Деревню и благополучный округ разделял лишь один мост. Стоит поветрию разгуляться — и оно по реке или ветром перекинется в город. А случись заболеть Его Высочеству, голова правителя первой слетит с плеч. Рин клялся, что при вести о море господин Ко потеряет голову от страха и пойдёт на любые уступки.

Унран понимающе усмехнулся. До скрежета зубовного бесило, что возможная хворь столичных вельмож для властей куда страшнее, чем гибель целой деревни простолюдинов, но этим страхом можно было выгодно воспользоваться. Времени до рассвета оставалось в обрез, и Унран согласился на встречу.

Они двинулись вниз по склону. Унран шагал следом за семенящим Рином, напряжённо вглядываясь в темноту и ожидая ловушки на каждом шагу, однако лесную тишину ничто не нарушало. Вскоре деревья расступились, выводя на поляну.

— Вы всё-таки пришли... Похвально.

В бледных, мертвенно-голубых лучах луны стоял сам господин Ко. Даже к презираемым низам он всегда обращался с подчёркнутой учтивостью, а безупречно прямая осанка придавала ему вид человека благородного и неподкупного.

Однако Унрана тут же насторожило другое: за спиной чиновника в полумраке застыли рослые мужчины с обнажёнными клинками и луками наготове. Та самая стража, о которой твердил Рин. Но у всех, словно у лесных разбойников, лица скрывали тёмные повязки. Трусливый вестник прятал лицо, чтобы деревенский парень не признал его в городе, — но зачем кутаться в тряпки личной охране правителя на собственной земле?..

— Мы пришли сюда втайне, — негромко шепнул на ухо стоявший позади Рин, — чтобы ищейки Его Высочества не проведали. Замаскировались, дабы не привлекать внимания крестьян.

Уловка казалась топорной, но желание скрыть сделку от принца выглядело вполне разумным. Чиновник явно дрожал перед столичными гостями. Унран рассудил, что Рин прав: сейчас важнее живописать ужасы мора, а не лезть на рожон с распиской.

— Думаю, в сложившихся обстоятельствах долгие предисловия излишни, — сухо произнёс господин Ко. — Говорите, молодой человек. Я внимательно слушаю.

— В нашей деревне свирепствует смертельная болезнь, — отбросив вежливость, начал Унран. — Кровавая дизентерия. Непрестанная рвота, мучительный понос. Люди — даже самые крепкие — валятся с ног один за другим. Зараза не щадит ни стариков, ни грудных младенцев. Наши учёные пленники говорят, что это не проклятие духов: зараза передаётся через рвоту и отравленную воду. Пока мы перебиваемся травами с горных склонов, но этого мало. Откройте окружные запасы, выдайте действенные снадобья, чистую пищу и пришлите опытного лекаря. Иначе...

— А вы часом не сгущаете краски, юноша?.. — ледяным тоном оборвал его глава округа.

— Что?..

— Отборные травы из государственных хранилищ стоят немало, их закупают за золото в далёкой Восточной провинции, — с насмешливым прищуром произнёс чиновник. — Уж не решили ли вы, безродные бунтовщики, поднять ложную тревогу, выманить дорогое зелье да сбыть его на сторону?..

От такой циничной низости у Унрана перехватило дыхание. Неужели мучительная гибель людей для этого сытого вельможи — лишь чужая, досадная возня?.. Или он играет на публику перед вооружёнными слугами?.. Как бы то ни было, чванливую броню требовалось пробить во что бы то ни стало.

— Да мне бы в дурном сне такое в голову не пришло! Мои люди умирают! — в ярости шагнул вперёд Унран. — Вся деревня стонет в муках! Здоровые мужики, вчера ещё выходившие в поле, сегодня криком кричат, корчась в кровавых нечистотах! Дети плачут, бабы пластом лежат! Если не дать лекарств, через пару дней деревня вымрет! — Мужчины за спиной чиновника потрясённо переглянулись, и Унран, почуяв слабину, нажал ещё сильнее: — И не надейтесь отсидеться за высокими стенами! Дизентерия ползёт по воде. Нас разделяет река, но русло-то одно! Мы черпаем из неё, поим скот, стираем бельё. Понимаете, чем это обернётся для округа, когда мертвецы начнут гнить у кромки берега?!

Лицо главы округа потемнело. Он резко повернулся к воинам:

— Дело государственной важности. Немедля возвращайтесь и доложите Его Высочеству обо всём, что сказал этот юноша, слово в слово! Для личной охраны мне довольно вестника и лучника.

— Слушаемся, господин! — отозвались воины и без лишних слов растворились в лесной тьме, оставив на поляне лишь дрожащего Рина да молчаливого пажа с луком наготове.

— Унран, сын почтенного старосты, — господин Ко проводил стражников тяжёлым взглядом и расправил плечи, — великое благо, что ты поведал мне всё начистоту. — В наступившей тишине Рин благоговейно опустился на колени прямо в грязь. Не обращая внимания на Унрана, упрямо стоявшего на ногах, глава округа торжественно произнёс: — Власти немедля доставят лучшие снадобья, столичных врачевателей и горячую еду.

— А как же... ваш приказ насчёт Шу Кейгецу?..

— С этим покончено, забудьте, — господин Ко великодушно, по-отечески улыбнулся опешившему парню. — Я сам найду способ законно снизить подати без этой жертвы. Пойми, юноша: ваша деревня — неотъемлемая часть округа, а крестьяне — мои подданные. Куда важнее сообща одолеть смертельную хворь. Мы позаботимся, чтобы за историю с Шу Кейгецу никого не наказали. И прими мои глубочайшие извинения за то, что в отчаянии я пытался использовать вас втёмную.

— Спасибо вам, — смущённо выдавил Унран.

— Ну же, ступай с миром, — мягко напутствовал глава округа. — Обоз со снадобьями прибудет позже, а ты возвращайся и успокой людей. Небось истомились в ожидании добрых вестей.

От непривычной теплоты правителя Унрана даже уколол стыд за прежнюю подозрительность. Впрочем, какая разница, чем вызвана эта милость — искренней добродетелью или самолюбованием, — если она несёт деревне избавление?.. Теперь он спасёт людей и без помощи этой безумной столичной девицы.

Волна накатившего облегчения кружила голову. Унран поднял с земли тяжёлую заплечную корзину с травами и уже шагнул было к тропе, но вовремя вспомнил:

— Господин Ко... Раз наказание отменено, когда можно вернуть Шу Кейгецу в округ?..

Тух!.. Тух!..

В грудь Унрана с тошнотворным, влажным хрустом ударило нечто сокрушительное. Не успев вскрикнуть, он опрокинулся навзничь, задыхаясь от выбитого воздуха. Корзина отлетела в сторону, рассыпав бесценный сбор по траве, а правый бок обожгло невыносимой резью.

— Ну вот, идиот, зачем дёрнулся?.. — капризно забормотал Рин, брезгливо стряхивая кровь с руки. — Чуть не промахнулся из-за тебя.

Из груди беспомощно лежащего парня торчало оперённое древко стрелы, а в правом боку по самую рукоять сидел охотничий нож. Тот самый молчаливый лучник хладнокровно выстрелил в упор, а трусливый Рин, подскочив со спины, вогнал лезвие под рёбра.

— Кх-х... гха!.. — кровавая пена пузырями вскипела на губах.

Когда Унран, задыхаясь, инстинктивно скорчился от нестерпимой боли, Рин небрежно, точно бродячую собаку, пнул его сапогом прямо в рану.

Присев на корточки рядом со свистяще хрипящим парнем, вестник неспешно стянул чёрную повязку. Под ней открылось бледное, утончённое лицо с приметной родинкой под правым глазом. Тонкие губы кривила жестокая усмешка. От былого подобострастия не осталось и следа — заговорил он тягуче, властно и холодно:

— Ты был очень хорошим, послушным мальчиком, Унран-кун. И спасибо тебе преогромное, что не стал болтать при свидетелях о жалкой расписке, а так красочно расписал кошмары поветрия.

— Ч-что?.. — едва протолкнул сквозь пробитое лёгкое Унран. Адская боль выжигала рассудок.

Рин с брезгливостью отшвырнул окровавленную руку парня, потянувшуюся к нему за пощадой, и легко поднялся, отряхивая колени:

— Ну вот, теперь господин точно не станет бранить меня за промах. В этот раз из-за вашего шукана всё с самого начала пошло наперекосяк, я даже немного тревожился за развязку.

Унран сквозь звон в ушах не разбирал чужих речей. Рин небрежно отступил в сторону, и тогда величественный господин Ко, точно лакей, пал перед ним ниц прямо в грязь:

— Вы обставили всё безупречно, господин Ран Ринки.

Мужчина, названный Ран Ринки, снисходительно кивнул склонившемуся вельможе:

— Полноте, пустяки, обычная уловка. Это вам спасибо: подыграли на славу и не позволили чванливым чиновникам из других семей проведать, что я всё это время служил вашим тайным вестником. Очень выручили.

— Не стоит благодарности, мы делаем общее дело.

Унран в оцепенении смотрел на предателей. Разве этот человек не был подручным правителя?.. Почему же могущественный чиновник ползает перед ним на коленях?..

Затуманенным взглядом провожая размытые силуэты, он булькающим хрипом выдавил в темноту:

— По... чему?..

— Надо же, ещё дышишь?.. Какая живучесть, — ядовитая насмешка Ран Ринки донеслась словно сквозь толщу воды. — Ну, раз ты до конца оставался пай-мальчиком, так и быть, открою тайну в награду перед смертью. Знаешь, почему мы без споров согласились на твои дерзкие требования?.. Да потому, что ещё до празднества прекрасно знали: в вашей грязной дыре вспыхнет эта болезнь.

— Что?..

— А ты и впрямь наивный дурачок, — Ринки с садистским упоением разглядывал истекающего кровью парня. — Мы сами подсунули вам улику, не требовали доказательств пыток, позволили творить с Девой всё, что вашей подлой душе угодно, отсыпали задаток зерном и даже не тронули, когда вы вздумали выйти из дела... Неужто ни на миг не показалось странным, что всё складывается так гладко?.. Раскинул бы крестьянскими мозгами — понял бы: от вас собирались избавиться с самого первого дня. Как от лишних свидетелей.

— Не... может быть!..

Неужели этот бес свёл его с Ко лишь ради расправы?.. Только ради того, чтобы он сам, добровольно, перед столичной стражей взмолился о бедствии деревни?!

— Именно так, — осклабился Ринки. — Земной тебе поклон. Своими же устами ты дал нам безупречный, законный повод спалить завтра на рассвете ваше зачумлённое гнездо дотла. Вместе со всеми жителями.

— Постой... не надо...

— Я бы с радостью показал во дворце твой хладный труп как зачинщика мятежа, но вот беда: мертвец из заразной деревни вызовет лишний переполох. Так что уж не обессудь, дружище, сгниёшь прямо здесь, в чаще. Бывай, не поминай лихом.

Он развернулся и вместе с господином Ко и лучником скрылся в ночном лесу.

Унран ещё долго корчился на сырой земле, захлёбываясь кровью.

Тело прошиб ледяной предсмертный пот. Руки и ноги колотила крупная дрожь, сознание грозило вот-вот провалиться в спасительный мрак. Но зубы сжались сами собой:

— Рано радуетесь, твари... — прохрипел он, давясь кровью. — Я ещё... дышу... Кх-х... а-ах!..

Дрожащие пальцы потянулись к рукояти кинжала, засевшего в боку, но он вовремя опомнился: выдернет лезвие — кровь хлынет неостановимой волной, и жизнь вытечет за считаные минуты. Клинок трогать нельзя.

Превозмогая адскую муку, он полез окровавленной рукой за пазуху.

Туда, где под слоем пропитанной кровью ткани лежал каменный скол. В него намертво вонзился — и о него же расщепился в щепки — смертоносный наконечник. Стрела пажа чудом не пробила сердце, встретив на пути каменную броню.

— Ха-ха!.. — свело губы кривой ухмылкой. — Вот тебе... и скорая отдача кармы...

Он с трудом поднял спасший его осколок к глазам, цепляясь за шершавую кору дерева. И в тёмном ночном небе, где до зари было ещё бесконечно далеко, ему на миг почудилось доброе отцовское лицо.

Шу Кейгецу говорила сегодня, что не верит в мистику и проклятия. Но сама, не ведая того, принимала такие немыслимые совпадения — истинные чудеса, в которых сквозила воля небес.

Так почему бы и ему не отбросить неверие?..

«Отец... Это ведь ты закрыл меня, правда?..»

Зажимая раненый бок, он заставил себя подняться на ватные ноги. Умирать здесь, в придорожной грязи, нельзя. Он обязан дойти и предупредить деревню о пламени, готовом поглотить её на рассвете.

— Прошу тебя, отец... дай мне сил... — сорвался с запёкшихся губ сдавленный шёпот. — Подай хоть знак... Позволь мне защитить нашу деревню!..

В угасающем взгляде Унрана вспыхнул неистовый, нечеловеческий огонь. И, волоча ногу и оставляя за собой кровавый след, он упрямо двинулся сквозь тьму обратно к перевалу.

＊＊＊

Слабые, робкие лучи едва пробивались сквозь мутное оконце лачуги. Тяжёлая ночь наконец осталась позади — занимался долгожданный рассвет.

— Сегодня опять пасмурно... — вздохнула Рейрин. — Похоже, погода совсем не для стирки.

— Да и чистой воды всё равно не напасёшься, — хрипло отозвался стоявший рядом Кейко, заметив её досадливый взгляд на мутные утренние лучи. Из-под грязной ткани, закрывавшей его лицо до самой переносицы, виднелись лишь покрасневшие глаза с глубокими тенями от бессонной ночи. — Ишь, какая цепкая хворь. Всех подряд наизнанку выворачивает, без продыху.

— На то она и дизентерия, — Рейрин слабо улыбнулась брату, хотя в сорванном голосе звенела свинцовая усталость. — Если бы не вы со старшим шуканом, мы бы пропали. Выкипятить столько котлов за ночь — настоящее спасение.

И немудрено: до самого рассвета никто из них не присел, не перекусил и не сомкнул глаз ни на миг. Тянулась бесконечная, чудовищная ночь с той поры, как в деревне вспыхнул мор. Словно заведённые, Рейрин и её спутники без передышки выносили смердящие бадьи, варили горькие снадобья и через силу поили слегших, грели речную воду и ошпаривали крутым кипятком каждую плошку и замаранную тряпку.

По очереди укачивали заходящихся в плаче детей, таявших на глазах от обезвоживания. Тяжелобольным, обессилевшим от непрестанного поноса, по капле цедили остуженный кипяток со щепотью драгоценной соли. Воды отчаянно недоставало. Неутомимый Шинъу не сомкнул глаз ни на секунду: сжимая меч, он челноком сновал впотьмах к верховьям горного ручья, таскал ведро за ведром ледяную воду и тут же кипятил её на кострах.

Расторопный Унран в первые же часы на собственных плечах перетаскал больных из соседних хижин. К полуночи в тесной избе старосты яблоку негде было упасть, и вновь прибывших пришлось устраивать прямо во дворе под навесами, расстелив по сырой земле соломенные циновки.

Отовсюду доносился стон, в спёртом воздухе стояла невыносимая вонь нечистот. Зрелище напоминало стоянку разбитого войска после проигранной сечи. Здоровые крестьяне, сбегавшиеся к дому, не скрывали дикого ужаса перед незримой смертью. Но глядя на то, как благородная столичная Дева со своими воинами без тени брезгливости обихаживает умирающих простолюдинов, люди мало-помалу приходили в себя и переставали метаться.

Среди суматохи Рейрин и её спутники терпеливо втолковывали тёмным крестьянам: у дизентерии есть вполне земная причина — испорченная вода или пища, а вовсе не кара разгневанных духов. Под угрозой палок людям вбивали в головы: нельзя голыми руками трогать нечистоты. Под страхом смерти запрещалось пить сырую воду из пруда. Яд, уже проникший в нутро, должен выйти наружу, и сильный жар у больных — лишь знак того, что тело борется с заразой. Терять соки со смертной хворью гибельно, а потому нужно через силу, глоток за глотком пить горький настой: он и жар сбивает, и боль унимает.

Слыша эти уверенные, ясные слова прежде, чем страх успевал породить новые суеверия, и принимая спасительное питьё из рук самой Девы, люди мало-помалу успокаивались. Болеть всегда страшно, но когда наперёд знаешь, чего ждать, и видишь, что лекарство помогает, за жизнь цепляешься куда увереннее.

К тому же сварливой старухе Кё, которую Унран притащил одной из первых и которая, похоже, слегла раньше всех, к утру заметно полегчало. Это видели все, и людской страх таял на глазах. Перетерпеть день-другой — и мукам конец, никто не умрёт. Эти простые истины, втолкованные Рейрин, удержали деревню от безумия и слепого бунта. Хворь ещё терзала многих, но в лагере наконец воцарился порядок.

— Какое счастье, что мы успели напоить их отваром в самом начале, — устало проговорила Рейрин. — Да и повезло, что зараза оказалась не холерной, а полегче.

— Поражаюсь твоему несгибаемому упорству, сестрёнка, — хрипло усмехнулся Кейко. — Назвать такое побоище «лёгким»!..

На поле боя слух о поветрии для войска опаснее вражеских клинков. Стоит воинам схватить животы от дурной воды — и строй рассыплется, а сражение будет проиграно прежде, чем протрубят в рог. Вот и здесь: прояви они хоть каплю брезгливости или слабости, деревня захлебнулась бы в кровавом хаосе. Обезумев от ужаса, крестьяне бросились бы бежать, разнося заразу, и бедствие перекинулось бы на весь округ.

— Ладно, передышка кончилась, — тряхнул головой Кейко. — Пойду проверю бедолаг под навесом. А ты пока пригляди за теми, кто внутри.

— Хорошо, брат. Береги себя.

Они коротко кивнули друг другу и разошлись.

В столь ранний час большинство измученных крестьян, пусть и жалобно постанывая, всё же спали, копя силы. Рейрин неслышно обходила лежащих в полумраке хижины. Заметив, как один из больных со стоном потянулся дрожащей рукой к ковшу, она тотчас опустилась рядом.

Очнулся Горо.

— Вот, испейте, — шепнула она.

Убедившись, что его не тошнит, Рейрин бережно приподняла ему голову и поднесла пиалу к губам. Едва Горо жадно сделал несколько глотков, она ловким движением подменила плошку с водой на настой трав. Мужчина по инерции глотнул, выпучил глаза и издал сдавленный хрип:

— Кх-э-э!.. Какая несусветная гадость!..

— Это особое, целебное снадобье. Пейте.

— На вкус... будто желчь с отчаянием смешали...

— Повторяю: это превосходное снадобье. Оно спасёт вам жизнь.

С ангельски нежной, но неумолимой улыбкой Рейрин зажала сопротивляющемуся Горо нос двумя пальцами и одним махом влила остаток отвара прямо в глотку.

— Кха!.. Кха-кха!.. Воды... дайте чистой воды запить!..

— Если сейчас выпьете лишку, вас тут же вывернет, — мягко, но твёрдо отказала Рейрин. — Потерпите немного.

Горо зажал рот обеими ладонями и глухо замычал, однако судя по порозовевшим щекам и ровному дыханию, мучительная хворь наконец отпускала его.

— Эту... эту дрянь человеку пить не след... — просипел он. — Признайтесь, вы нарочно крысиной отравы подсыпали, чтобы отомстить?..

— Что за глупости, Горо. Сами ведь чувствуете, что полегчало.

— Но остальные... они же пили без всякого отвращения...

— У каждого свой вкус, — с невозмутимой лучезарной улыбкой отозвалась Рейрин. — Или вы предпочли бы отказаться от снадобья и исходить нечистотами до смертного часа?.. Воля ваша.

— ...

Горо признал поражение. Он бессильно смежил веки и глухо выдохнул в потолок:

— Вы ведь... злитесь на нас?.. За то, какие мы слепые и неблагодарные?.. — Рейрин лишь молча обтирала пиалу чистым полотном, и он тяжело, со свистом вздохнул: — Прости нас... И меня прости. Я ведь всю жизнь завидовал ему... чёрной завистью. Думал, когда старший брат помрёт, его место во главе деревни достанется мне. Как второму по старшинству в роду. Но брат перед смертью выбрал не меня, не родную кровь... а этого приблудного мальчишку, семя столичного насильника... До слёз, до нутра жгло от такой обиды.

— Вот как. Понимаю, — Рейрин тихо промокнула ему губы чистым платком.

Словно стыдясь её голоса, Горо отвёл глаза к тёмной бревенчатой стене:

— Мы ведь люди тёмные, нищие. За околицей — одни враги да мытари. Не станем держаться друг за дружку — раздавят и прах развеют. Вот и жмёмся плечом к плечу, даже когда дышать невмоготу. А он... Унран с самого детства был сам по себе, точно вольный ветер. — Горо скривил сухие губы и всхлипнул. — Ему в спину плевали, как чужаку, а он и бровью не вёл, не заискивал... Жил себе барином, грелся в любви старосты, а деревне и спасибо не сказал. Ходил с гордо закинутой головой, будто мы ему вовсе не ровня... Но знаешь, госпожа... — Сквозь мутное оконце пробился серый свет, и он заслонил воспалённые глаза жилистой ладонью. — Брат всё-таки не ошибся. Мы вчера наговорили Унрану столько гадостей, камнями швырялись, а он... как настоящий староста, не бросил нас. Рисковал головой, спасал... Он и вправду сын моего брата. Достойный сын.

— Да, — тепло улыбнулась Рейрин. — Чистая правда, Горо. А когда Унран вернётся, скажите ему всё это сами. Глядя в глаза. Ему важно это услышать.

Оставив плошку рядом с притихшим мужчиной, Рейрин поднялась с колен. В избе самое страшное миновало: утомлённые хворью люди крепко спали под действием трав. Теперь нужно было позаботиться о себе. Хоть она и старалась не замараться, платье насквозь пропиталось едким потом и копотью костров, а под глазами залегли синяки. Предстать перед деревней в столь жалком виде значило бы уронить достоинство Девы. Нельзя было давать повода связать имя Шу Кейгецу со слабостью или бедой — как нельзя было подрывать и доверие к Унрану.

Едва сделав шаг к выходу, Рейрин покачнулась: земля под ногами предательски поплыла, точно палуба в шторм.

— Ох...

Сказались бессонная ночь и нечеловеческая усталость. Дыхание перехватило. Впрочем, падать в обморок её хрупкому телу было не внове. Рейрин отставила ногу, чудом удержала равновесие и тяжело осела на корточки, стиснув виски пальцами.

«Чуть не шлёпнулась носом в грязь...»

Опустив гудящую голову на колени, она перевела дух. Дурнота мало-помалу отступила.

«Обошлось...» — с облегчением выдохнула она и осторожно подняла взгляд.

— А?..

Горо и лежавшие рядом больные разом приподнялись на локтях. Превозмогая немощь, с исказившимися от испуга лицами они тянули к ней грязные, дрожащие руки, готовые подхватить.

— Ах...

Поймав её изумлённый взгляд, крестьяне тотчас отдёрнули ладони, будто обожглись. Но в этом неловком порыве не было фальши: увидев, что их спасительница падает, они позабыли о собственной боли. Люди застыли в нелепых позах, виновато пряча руки. От вчерашней злобы и крикливого нахальства не осталось следа — лишь горький стыд да робкое замешательство. Имели ли они, после вчерашней травли, право хоть пальцем коснуться благородной госпожи?..

— Н-наверное, не нам такое говорить, но... — робко подала голос баба, что вчера первой осыпала Унрана проклятиями. — С вами всё хорошо, госпожа Дева?.. Не дурно ли вам?..

— А?..

— Вы же глаз сомкнуть не присели, — выдавливала та сквозь жгучий стыд каждое слово, непривычно тихо, без былой бойкости. — За всеми ходили, грязь убирали, деток баюкали... и слова дурного не сказали, пока мы вас со зла облаивали. — Женщина потупилась и стиснула кулаки. — Нет... Не наше собачье дело о вашем здравии печалиться. Простите нас.

Не она одна сгорала со стыда. Мужики прятали взгляды; все, кто проснулся в избе, виновато опускали головы, точно побитые псы. В обычной жизни после любой деревенской свары они бы разом обрубили обиды, гаркнули друг на друга и пошли пить мировую. Но сейчас каждый понимал: вчерашнее предательство так просто не смоешь. Вчера жадно хватали даровое зерно, а при первой же беде принялись швырять камни в тех, кто принёс спасение.

Тягостное молчание нарушил тонкий детский голос:

— Простите меня... — Рядом с Горо сидел вихрастый мальчонка — тот самый сорванец, что вчера в исступлении швырнул булыжник в Унрана. Лихорадка отпустила его, но он сидел сгорбившись, уткнув нос в колени, а ручонка, мгновение назад тянувшаяся к Рейрин, испуганно юркнула за спину. По грязным щекам покатились крупные слёзы: — Простите, что мы на вас всё свалили, госпожа Дева!.. Вы для нас столько сделали, а я... со зла камень бросил... Я не хотел!..

От этих слов взрослые лишь горше скривились и потупились. Едва боль отпустила затуманенный разум, как пришло горькое понимание: какими бессердечными тварями они предстали вчера. Унран и хрупкая столичная госпожа вытащили их из могилы, не попрекнув ни словом за плевки и злобу. Каждому хотелось пасть на колени и молить о пощаде, но просить прощения казалось слишком мелким, недостойным откупом. Вина тяжёлым камнем давила на плечи.

— Ну что вы, право слово, как малые дети? — звонкий девичий голос с притворным вздохом рассёк тягостный морок. Жители в изумлении вскинули головы, а Рейрин мягко улыбнулась им, словно нашкодившим ребятишкам: — Раз уж вам полегчало, открою тайну: у меня ужасно затекли ноги. Не найдётся ли здесь сильного мужчины, готового подать мне руку?..

Она первой протянула тонкую, перепачканную в саже ладонь растерявшемуся мальчишке. Тот не верил глазам, но обеими ручонками вцепился в её пальцы, и госпожа медленно выпрямилась.

— Спасибо за выручку, ты настоящий мужчина, — ободряюще подмигнула Рейрин, поднявшись на ноги. — Будем считать, передо мной ты вину загладил. А вот перед Унраном извинишься сам, когда он вернётся. Договорились?..

Мальчик смотрел на неё снизу вверх с разинутым ртом, точно на сошедшее с небес божество.

«Как же прихотливо сплетены людские сердца...»

Она коснулась ладони, ещё хранившей тепло детских пальцев. Сперва сойтись, затем в страхе оттолкнуть, осыпать проклятиями — и вновь протянуть руку в раскаянии. Со стороны это выглядело малодушием, но почему-то именно эта живая слабость, это вечное колыхание меж тьмой и светом трогали до глубины души. В деревне не знали выхолощенного дворцового этикета, где каждый поклон выверен до волоска. И эти неловкие, выстраданные слова раскаяния были для неё в тысячу раз дороже вчерашних беззаботных улыбок за кусок жареного мяса.

— Впрочем, погодите, — Рейрин окинула взглядом притихших крестьян, — чтобы закрепить урок, сделаем вот что. Все, кто искренне раскаивается во вчерашнем, видят этот кувшин с отваром?.. К моему возвращению извольте осушить его до капли. Это приказ.

— Э-э?..

Мужики в испуге переглянулись. При ночной варке отвара Рейрин пеклась лишь о целебной силе трав, ничуть не заботясь о вкусе, и варево вышло поистине убойным.

— Госпожа... нам же и впрямь полегчало, — боязливо заскулил Горо. — К чему переводить столь драгоценное зелье?..

— Точно, — донеслось из угла, — на вкус будто половую ветошь выжали да толчёными клопами сдобрили...

— Я сказала: до капли. Ясно?..

Улыбка исчезла, и в голосе Девы зазвенела непреклонная сталь. Горо со спутниками обречённо понурились:

— Да, госпожа... выпьем.

Удовлетворённо хмыкнув, Рейрин шагнула к порогу. Сонливость как рукой сняло, голова прояснилась. Пока оставались силы, следовало умыться ледяной водой и сменить платье. Затем обойти всех занемогших, переложить их по тяжести хвори, а смердящие бадьи вынести вон и выскоблить золой, чтобы дурной дух не разносился ветром. Забот невпроворот, но кипучая работа лишь прибавляла ей бодрости.

«И главное — связаться с госпожой Кейгецу!»

Выйдя на порог и взглянув на багровое солнце, тлевшее в серых тучах, Рейрин сжалась от запоздалой тревоги. Вчера ночью недоверчивый Шинъу с обнажённым клинком ворвался в купальню как раз тогда, когда пришла весть о море, и чары огня пришлось оборвать без прощания. Затем началась кутерьма с травами и котлами, а бдительный шукан не спускал глаз с костра, так что прибегнуть к волшбе было невозможно. Бедная Кейгецу во дворце, поди, места себе не находит от страха за собственное тело.

«Ничего, посплю позже. Сперва пусть старший шукан отдохнёт — я и так свалила на него всю возню с кипятком. А уж когда сменю его у огня... Да, и брата надо отправить спать».

С улицы вернулся закопчённый Кейко. Рейрин уже открыла рот, чтобы окликнуть его, но при виде его мрачного лица осеклась.

— Брат?.. Что стряслось?..

— Пока таскал дрова, я всё думал: откуда в деревне взялась эта зараза? — Кейко мотнул головой, увлекая сестру к кромке леса, подальше от чужих ушей, и заговорил вполголоса: — Испорченная пища отпадает: крестьяне с голодухи хлебали пустую жижу, гнить там нечему. Зелень из задатка я тоже проверил — от неё такого повального мора не бывает.

— Я тоже думала об этом, — нахмурилась Рейрин.
— Неужто отравились водой из пруда?..

— Не сходится. Я сперва тоже грешил на стоячую воду, но слишком уж дружно слегли люди с разных концов деревни, да и хворь чересчур свирепая. Перед рассветом я расспросил тех, кто захворал первыми. Мужик с дальней улицы стирал пелёнки младенца в деревенском пруду, пока больная жена нянчила дитя, а соседский мальчишка набегался на жаре и напился оттуда же без разбору.

— Выходит, нечистоты младенца попали в воду и отравили остальных?.. — Рейрин брезгливо передёрнула плечами.

— Нет, — покачал головой Кейко. — Ещё покойный староста завёл строгое правило: не лить помои в пруд. После того указа животы у людей болеть перестали, и суеверные крестьяне свято держались запрета — верили, будто дух земли покарает за осквернение вод.

— Откуда же тогда?..

Кейко остановился у зарослей камыша и указал на дальний край заводи:

— Смотри сама.

Там, у замшелого каменного алтаря духа-покровителя полей, в мутной ряске колыхалось нечто алое, расшитое золотом — роскошное, чужеродное посреди болотной тины.

— Боги милосердные, это же!..

— Да. Родовой шёлковый кушак от церемониального одеяния, поднесённого родом Кин для обряда Празднества урожая.

— Старуха Кё!.. — догадалась Рейрин.
— Она ведь накануне шаталась по окружному граду! Неужто позарилась на парчу и стянула прямо из покоев?..

— Так и есть, — помрачнел Кейко. — Я вытряс из неё признание, когда боль унялась. В суматохе она умыкнула снедь и эти вещи. Еду смолотили в лесу, а приметный наряд побоялись оставить себе и решили отдать богам, замаливая грех за поджог священного помоста. Само платье уволокли в горную кумирню, а пояс бросили в пруд. — Он тяжело опустил глаза и глухо добавил: — На войне есть подлый обычай... пускать в ход моровое платье.

— Моровое платье?.. О чём ты?..

— Нечистоты и кровь умирающих от холеры или червивой хвори втирают в ткань богатых одежд, а затем подбрасывают врагу как добычу или подносят пленникам. Так без боя косят целые полки. Война — грязное ремесло, Рейрин. Я презираю подобную подлость, но из-за этого однажды едва не схватился на мечах с военачальником из другого великого дома. Тот цинично твердил, будто это самый разумный способ сберечь жизни собственных воинов.

— Неужели род Кин поднёс отраву?.. — Рейрин побледнела, но тут же покачала головой: — Нет. У помоста нашли ленту рода Ген, в моих разорённых покоях — рода Ко... Это уловка. Ложный след. Скажи, брат, из какой семьи был тот военачальник?..

Кейко помрачнел ещё сильнее:

— Род Кин кичится воинской спесью и золотом. Род Ко привык сходиться грудь в грудь в честном бою. Дом Шу безрассуден и слепо идёт на поводу у страстей. Воители Ген слишком прямодушны для тайных козней. В войске говорят: искуснее всех плетут сети отпрыски дома Ран. Стихия рода Ран — Дерево. Среди них полно тихих, рассудительных книжников. Но там, где отвлечённые знания ценятся превыше живой души, рождаются чудовища — люди без капли жалости, готовые выкашивать тысячи ради сухого расчёта.

— Как его звали?.. Скажи мне его имя.

— Ран Ринки, — негромко, как приговор, ответил Кейко.
— Младший брат Девы Ран Хосюн.

В голове Рейрин вихрем закружились мысли. Одеяние предназначалось Шу Кейгецу. Она должна была облачиться в него на главное молебствие Празднества урожая и рука об руку молиться рядом с Наследным принцем Гёмеем. Неужели род Ран, стремясь чужими руками сжить соперницу со свету, отравил дар дома Кин смертоносной заразой?.. А нищие крестьяне сдуру украли гибельный наряд и приволокли погибель в родную глушь, осквернив пруд заговорённым кушаком?..

Но зачем такие сложности?..

— Я думаю... — ледяным тоном начала Рейрин.

— Держись, парень!.. Слышишь, не смей закрывать глаза!..

Яростный крик со стороны избы рассёк утреннюю тишину. Обернувшись, они увидели Шинъу. Бросив в дорожную грязь охапку дров и ведро с водой, он судорожно прижимал к себе обмякшее тело. Растрёпанные короткие волосы, перехваченные шнурком...

Унран!

— Унран!..

Рейрин и Кейко со всех ног кинулись к избе.

— Унран!.. Слава богам, живой!.. Зачем же ты пошёл в горы один, зачем выбивался из... — Слово застряло в горле. Никакой корзины с травами при нём не было. — Унран?.. Боги, что это?..

Вдоль пыльной тропы темнели тяжёлые, частые капли свежей крови. Парень оседал на колени, безвольно повиснув на руках Шинъу. А из правого бока по самую рукоять торчал охотничий нож.

Собрав последние крохи сил, Унран приподнял отяжелевшую голову и посмотрел на помертвевшую Рейрин.

— Бы... стрее... беги...

— Унран!.. Что стряслось в лесу?! Откуда этот нож?! Кто это сделал?!

— Все... умоляю... беги... те... — посиневшие губы парня слабо дрогнули.

— Бежать?.. Куда бежать?.. Унран!.. Не смей закрывать глаза!..

Сдавленно хрипнув, Унран обмяк и мешком повалился в дорожную пыль.