Вечером они нарвали сухой травы и связали ее в снопики. Когда небольшая скирда была готова, Найюр подпалил ее. Они сели вплотную к костерку, молча жуя свои припасы.

– Как ты думаешь, зачем Моэнгхус тебя призвал? – спросил Найюр, ошеломленный тем, как странно звучит это имя, произнесенное вслух. «Моэнгхус…»

Дунианин жевал. Лица его было не видно за золотыми складками огня.

– Не знаю.

– Но что-то ты должен знать! Ведь он посылал тебе сны.

Неумолимые голубые глаза, поблескивающие в свете костра, пристально вглядывались в его лицо. «Начинает изучать», – подумал Найюр, но тут же сообразил, что изучение началось уже давным-давно, еще с его жен в якше, и не прерывалось ни на миг.

«Измерению нет конца».

– В снах были только образы, – сказал Келлхус. – Образы Шайме. И неистовой схватки между народами. Сны об истории – той самой вещи, что дуниане ненавидят сильнее всего.

Найюр понял, что этот человек делает так постоянно: усеивает свои ответы замечаниями, напрашивающимися на возмущенную отповедь или расспросы. Дуниане ненавидят историю? Но в том-то и состояла цель этого человека: отвлечь душу Найюра от более важных вопросов. Какое мерзкое коварство!

– Однако он тебя призвал, – стоял на своем Найюр. – Кто призывает человека, не объясняя причин?

«Разве что он знает, что призванный вынужден будет прийти».

– Я нужен моему отцу. Это все, что я знаю.

– Ты ему нужен? Зачем?

«Вот. Вот главный вопрос».

– Мой отец воюет, степняк. Какой отец не призовет своего сына во время войны?

– Тот, кто причисляет сына к своим врагам.

«Тут есть что-то еще… Что-то, что я упускаю из виду».

Он посмотрел поверх костра на норсирайца и каким-то образом понял, что Келлхус разглядел в нем эту догадку. Можно ли надеяться одержать победу в таком состязании? Можно ли одолеть человека, который чует его мысли по малейшим переменам в выражении лица? «Лицо… Надо скрывать лицо».

– С кем он воюет? – спросил Найюр.

– Не знаю, – ответил Келлхус, и на миг его лицо показалось почти растерянным, как у человека, рискнувшего всем в тени катастрофы.

«Жалость? Он пытается вызвать жалость у скюльвенда?» Найюр едва не расхохотался. «Быть может, я его переоцениваю…» Но инстинкты снова спасли его.

Найюр достал свой блестящий нож и отпилил еще кусок амикута – полоски говядины, завяленной с травами и ягодами, основной дорожной пищи скюльвендов. И, жуя, бесстрастно воззрился на дунианина.

«Он хочет, чтобы я думал, будто он слаб».