– Ты снова недоволен, – сказал Пройас маршалу. – Чем на этот раз? Тактикой или несоблюдением приличий?

– И тем, и другим, – холодно ответил Ксинем.

– Понятно.

– Спроси себя, Пройас, хоть раз отложи в сторону свою писанину и спроси себя начистоту – те чувства, что ты сейчас испытываешь – вот сейчас, в этот момент, – они праведные или злые?

Пройас всерьез задумался.

– Вообще-то я никаких чувств не испытываю.

В ту ночь Ахкеймиону приснилась Эсменет, гибкая и буйная, а потом Инрау, кричащий из Великой Тьмы: «Они здесь, бывший наставник! Они появились таким образом, что ты и не заметишь!»

Но потом, неизбежно, под этими снами зашевелились иные – древние, седые кошмары, которые всегда вздымали свои жуткие головы, раздвигая ткань меньших, более свежих переживаний. И Ахкеймион очутился на поле Эленеота. Он уносил изрубленное тело великого верховного короля прочь от шума битвы.

Голубые глаза Кельмомаса смотрели умоляюще.

– Оставь меня! – прохрипел седобородый король.

– Нет… Кельмомас, если ты умрешь, значит, все потеряно!

Но верховный король улыбнулся разбитыми губами.

– Видишь ли ты солнце? Видишь, как оно сияет, Сесватха?

– Солнце садится, – ответил Ахкеймион. По его щекам текли слезы.

– Да! Да. Тьма Не-бога – не всеобъемлюща. Боги еще видят нас, дорогой друг. Они далеко, но я слышу, как они скачут в облаках. Они зовут меня, я слышу.

– Ты не можешь умереть, Кельмомас! Ты не должен умирать!

Верховный король покачал головой. Из его глаз, непривычно ласковых, текли слезы.

– Они меня зовут. Они говорят, что мой конец – это еще не конец света. Они говорят, теперь эта ноша – твоя. Твоя, Сесватха.

– Нет… – прошептал Ахкеймион.

– Солнце! Ты видишь солнце? Чувствуешь, как оно греет щеки? Какие открытия таятся в самых простых вещах. Я вижу! Я так отчетливо вижу, каким я был злобным, упрямым глупцом… И как я был несправедлив к тебе – к тебе в первую очередь. Ты ведь простишь старика? Простишь старого дурня?

– Мне нечего прощать, Кельмомас. Ты многое потерял, много страдал…

– Мой сын… Как ты думаешь, он здесь, Сесватха? Как ты думаешь, приветствует ли он меня как своего отца?

– Да… Как своего отца и как своего короля.

– Я тебе когда-нибудь рассказывал, – спросил Кельмомас голосом, хриплым от отцовского тщеславия, – что мой сын некогда пробрался в глубочайшие подземелья Голготтерата?

– Рассказывал. – Ахкеймион улыбнулся сквозь слезы. – Рассказывал, и не раз, старый друг.

– Как мне его не хватает, Сесватха! Как мне хочется еще раз очутиться рядом с ним!

Старый король некоторое время плакал. Потом глаза его округлились.

– Я его вижу, вижу так отчетливо! Он оседлал солнце и едет рядом с нами! Скачет через сердца моего народа, пробуждает в них восторг и ярость!

– Тс-с… Побереги силы, мой король. Сейчас придут лекари.

– Он говорит… говорит такие приятные вещи. Он утешает меня. Он говорит, что один из моих потомков вернется, Сесватха, – что Анасуримбор вернется…

Тело старика сотрясла дрожь, так, что он брызнул слюной сквозь стиснутые зубы.

– Вернется, когда наступит конец света.

И блестящие глаза Анасуримбора Кельмомаса II, Белого Владыки Трайсе, верховного короля Куниюрии, сделались тусклыми и неживыми. Вечернее солнце вспыхнуло в последний раз, угасло, и сверкающие бронзовые доспехи норсирайцев потускнели во мраке Не-бога.

– Наш король! – воскликнул Ахкеймион, обращаясь к угрюмым рыцарям, столпившимся вокруг. – Наш король умер!