– Я бы спросил у скюльвенда, – ответил Готиан, прокашлявшись, – зачем он явился сюда.

Найюр пристально посмотрел на шрайского рыцаря, на Бивень, вышитый золотом на груди его белого одеяния.

«Слова в тебе, скюльвенд! Произнеси их».

– Я пришел ради грядущей войны, – ответил наконец Найюр.

– Но скюльвенды так не поступают! – возразил Готиан. Его охватывали подозрения, но надежда не давала им воли. – Скюльвенды не бывают наемниками. По крайней мере, я о таком никогда не слышал.

– Я не продаю себя, если ты это имеешь в виду. Народ вообще никогда и ничего не продает. Если нам что-то нужно, мы это захватываем.

– Вот-вот! Он и нас хочет захватить! – перебил Конфас.

– Дайте этому человеку высказаться! – воскликнул Готьелк, утратив наконец терпение.

– После Кийута, – продолжал Найюр, – утемоты были уничтожены. Степь не такая, как вам кажется. Народ воюет всегда, если не со шранками, нансурцами или кианцами, то друг с другом. Наши пастбища захвачены нашими стародавними соперниками. Наши стада вырезаны. Наши стойбища сожжены. Я больше ничему не вождь.

Найюр обвел взглядом их лица. Все внимательно слушали его. Келлхус успел убедиться, что если байки уместны, к ним всегда относятся с почтением.

– От этого человека, – сказал он, указав на Келлхуса, – я узнал, что чужеземец тоже может обладать честью. Он был рабом, но сражался на нашей стороне против куоатов. Благодаря ему, благодаря его снам, посланным Богом, я узнал о вашей войне. Я остался без племени и потому поверил ему на слово.

Келлхус обнаружил, что теперь множество глаз устремлено на него. Быть может, стоит воспользоваться моментом? Или пусть скюльвенд продолжает?

– Поверил на слово? – переспросил Готиан, одновременно озадаченно и слегка благоговейно. – В чем?

– В том, что эта война будет непохожа на другие. Что она будет откровением…

– Понимаю, – сказал Готиан, и глаза его внезапно озарились светом забытой веры.

– Понимаешь? – переспросил Найюр. – Не думаю. Я ведь по-прежнему скюльвенд.

Степняк взглянул на Пройаса, потом обвел глазами собравшееся вокруг блестящее общество:

– Не обманывайся во мне, айнрити. В этом Конфас прав. Вы все для меня все равно что шатающиеся пьяницы. Мальчишки, которые играют в войну, когда вам подобает сидеть дома, с матерями. Вы ничего не знаете о войне. Война – это тьма. Она черна, как смола. Война – это не Бог. Она не смеется и не плачет. Она не вознаграждает ни ловкость, ни отвагу. Это не испытание для душ и не мера воли. Еще менее она может быть орудием, средством для достижения какой-нибудь бабской цели. Это просто место, где стальные кости земли сталкиваются с полыми костями людей и перемалывают их. Вы предложили мне войну – и я согласился. Ничего больше. Я не стану сожалеть о ваших потерях. Я не преклоню головы у ваших погребальных костров. Я не стану радоваться вашим победам. Но я принял вызов. Я буду страдать вместе с вами. Я буду предавать фаним мечу и устрою бойню их женам и детям. И когда я лягу спать, мне будут сниться их жалобы и стоны, и сердце мое возрадуется.