Но теперь, сидя при свете свечи над древним текстом, он выглядел таким мирным…

С отчаянно бьющимся сердцем она подползла к нему, закутавшись в одеяло, спрятав под ним свои груди.

– Что ты читаешь? – хрипло спросила она. И заплакала – слишком свежо еще было воспоминание о скюльвенде между ее ног.

«Я слишком слаба! Слишком слаба, чтобы терпеть его…»

Доброе лицо Келлхуса поднялось от манускрипта. В этом свете оно выглядело каким-то холодным.

– Ты извини, что я тебе помешала, – выдавила она сквозь слезы. Ее лицо было искажено ребяческой мукой, покорностью, ужасной и непонимающей.

«Куда мне идти?»

Но Келлхус сказал:

– Не убегай, Серве.

Он говорил с ней на нимбриканском, языке ее отца. Это была часть темного убежища, которое они двое выстроили для себя, – места, где гневный взор скюльвенда не мог настигнуть их. Но, услышав родной язык, она разразилась рыданиями.

– Когда мир отвергает нас снова и снова, – сказал он, гладя ее по щеке и втирая слезы ей в волосы, – когда он наказывает нас так, как он наказывает тебя, Серве, очень часто становится трудно понять смысл происходящего. Все наши мольбы остаются без ответа. Все, на что мы полагаемся, предает нас. Все наши надежды терпят крах. Нам кажется, будто мы ничего не значим для мира. А когда мы думаем, будто ничего не значим, нам начинает казаться, будто мы – ничто.

У нее вырвался тихий стон. Ей хотелось упасть ничком и свернуться как можно плотнее, так, чтобы от нее ничего не осталось…

«Но я этого не вижу».

– Отсутствие понимания, – ответил Келлхус, – не то же самое, что отсутствие. Ты что-то да значишь, Серве. Ты – нечто важное. Весь этот мир исполнен смысла. Всё, даже твои страдания, имеет тайный, священный смысл. Даже твоим страданиям предназначено сыграть ключевую роль.

Она дотронулась обессилевшими пальцами до своей шеи. Ее лицо сморщилось.

«Так я что-то значу?»

– Больше, чем ты можешь себе представить! – прошептал он.

Она упала ему на грудь, и он обнимал ее, пока она содрогалась в немом крике. Она выплакивала свое горе, ревела, как, бывало, ревела ребенком. А он укачивал ее в объятиях, прижимаясь щекой к ее волосам.

Через некоторое время он отодвинул ее от себя, и она потупилась, не зная, куда девать глаза от стыда. Такая слабая! Такая жалкая!

Он мягкими прикосновениями смахнул слезы с ее глаз и долго-долго смотрел на нее. Она не успокоилась окончательно, пока не увидела, как у него самого текут слезы.

«Он плачет из-за меня… из-за меня…»

– Ты принадлежишь ему, – сказал он наконец. – Ты – его добыча.

– Нет! – с вызовом возразила она. – Его добыча – мое тело. А сердце мое принадлежит тебе!

Как же так получилось? Как вышло, что она оказалась разорванной надвое? Она столько перенесла. Зачем же теперь эти муки? Теперь, когда она наконец-то полюбила? Но на миг она почти ощутила себя единым целым – сейчас, когда они говорили на своем тайном языке, обмениваясь ласковыми словами…

«Я что-то значу!»

Ее слезы стекали на его подстриженную бородку. Они мало-помалу собрались в большую каплю и упали на раскрытую книгу, запятнав древние чернила.

– Твоя книга! – ахнула она, найдя облегчение в чувстве вины за вещь, которая была ему небезразлична. Она выпростала из одеяла обнаженную руку, желтовато-белую в свете свечи, и провела пальцами по странице. – Я ее сильно испортила?

– Над этим текстом плакали многие, – мягко ответил Келлхус.

Расстояние между их лицами было таким небольшим и влажным – и внезапно в нем возникло напряжение.

Она схватила его руку и притянула к своим точеным грудям.

– Келлхус, – прошептала она трепетным голосом, – я хочу, чтобы ты кончил… кончил в меня!

И он наконец-то сдался.

Стеная и задыхаясь под ним, она смотрела в темный угол, где лежал скюльвенд, зная, что он видит экстаз на ее лице… на их лицах.

Кончая, она вскрикнула – и это был крик ненависти.