– А если это и вправду так? Разве не значит, что теперь я должен исправиться? Пускай эти недоумки в Атьерсе издеваются над другим человеком…

– Нет, Ахкеймион. Ты делаешь это – все это! – не для того, чтобы спасти своего драгоценного Анасуримбора Келлхуса. Ты делаешь это для того, чтобы наказать себя.

Ахкеймион, онемев, уставился на Эсменет. Она что, действительно так думает?

– Ты говоришь так потому, – выдохнул он, – что слишком хорошо знаешь меня…

Он протянул руку и провел пальцем по ее бледной груди.

– И не знаешь Келлхуса.

– Таких замечательных людей не бывает… Я же шлюха, ты не забыл?

– Это мы посмотрим, – сказал Ахкеймион, толкая ее на спину.

Они поцеловались. Поцелуй был жарким и долгим.

– Мы, – повторила Эсменет и рассмеялась, словно эта мысль одновременно и радовала ее, и причиняла боль. – Теперь это вправду «мы» – верно?

С робкой, почти испуганной улыбкой она помогла Ахкеймиону снять одежду.

– Когда я не мог найти тебя, – сказал он, – или когда ты отвернулась, я чувствовал… чувствовал себя пустым, будто мое сердце сделано из дыма… Разве это не «мы»?

Эсменет прижала его к циновке и оседлала.

– Я понимаю тебя, – отозвалась она.

По щекам ее ручьями текли слезы.

– Значит, так тому и быть.

«Один барашек, – подумал Ахкеймион, – за десять быков». Узнавание.

От соприкосновения его мужское достоинство затвердело; Ахкеймиону не терпелось познать ее снова. Как всегда, на него обрушилась вереница образов, и каждый – словно острый нож. Окровавленные лица. Бряцание бронзовых доспехов. Люди, истребленные заклинаниями. Драконы с железными зубами… Но Эсменет приподняла бедра и одним толчком оборвала одновременно и прошлое, и будущее, оставив лишь восхитительную боль настоящего. У Ахкеймиона вырвался крик.

Эсменет принялась тереться об него, не с ловкостью шлюхи, надеющейся побыстрее отработать монеты, а с неуклюжим эгоизмом любовницы, ищущей утоления, – любовницы или жены. Сегодня она собиралась получить его, и на это – Ахкеймион знал – не способна ни одна проститутка.

Тварь, носящая лицо проститутки, сидела в темноте – на расстоянии вытянутой руки – и ловила звуки любовной возни. И думала о слабости плоти, обо всех нуждах, от которых сама она была избавлена.

Воздух наполнился их стонами и запахом, тяжелым запахом немытых тел, бьющихся друг о дружку. Это был по-своему даже приятный запах. Лишенный разве что привкуса страха.

Запах животных, похотливых животных.

Но тварь кое-что понимала в похоти. Вернее, не кое-что, а гораздо больше. Страсть – это тоже путь, и зодчие твари не обделили страстью свое творение. О да, зодчие – не дураки.

Экстаз в лице. Восторг в обмане. Оргазм в убийстве…

И уверенность во тьме.