Затем откуда-то донесся голос Келлхуса:

– Так, значит, ты была шлюхой.

Потрясенная Эсменет подняла голову, по привычке прикрывая татуировку на тыльной стороне руки.

– А если да, то что с того?

Келлхус пожал плечами.

– Расскажи мне что-нибудь…

– Например? – огрызнулась Эсменет.

– Каково это: ложиться с мужчиной, которого не знаешь?

Эсменет хотелось возмутиться, почувствовать себя оскорбленной, но в его манерах была какая-то искренность, сбивающая с толку – и вызывающая отклик в душе.

– Неплохо… иногда, – сказала она. – Иногда – невыносимо. Но нужно же как-то зарабатывать на жизнь. Просто таков порядок вещей.

– Нет, – отозвался Келлхус. – Я просил рассказать, каково это…

Эсменет откашлялась и смущенно отвела взгляд. Она заметила, как Ахкеймион коснулся пальцев Серве, и ощутила укол ревности. Она нервно рассмеялась.

– Какой странный вопрос…

– Тебе никогда его не задавали?

– Нет… то есть да, конечно, но…

– И что ты отвечала?

Эсменет помолчала. Она была взволнованна, испугана и ощущала странный трепет.

– Иногда, после сильного дождя, улица под моим окном становилась изрыта колеями от тележных колес, и я… я смотрела на них и думала, что моя жизнь похожа…

– На колею, протоптанную другими.

Эсменет кивнула и сморгнула слезинки.

– А в другое время?

– Шлюхи – они, вообще-то, лицедейки, об этом надо помнить. Мы играем…

Она заколебалась и взглянула в глаза Келлхусу, будто там содержались нужные слова.

– Я знаю, Бивень говорит, что мы унижаем себя, что мы оскорбляем божественность нашего пола… иногда так оно и есть. Но не всегда… Часто, очень часто, когда все эти мужчины лежали на мне, хватали ртом воздух, словно рыбы, думая, что они владеют мною, трахают меня, – мне было жалко их. Их, а не себя. Я становилась скорее… скорее вором, чем шлюхой. Я дурачилась, дурачила их, смотрела на себя со стороны, будто на отражение в серебряной монете. Это было так, как будто… как будто…

– Как будто ты свободна, – сказал Келлхус.

Эсменет улыбнулась и нахмурилась одновременно; она была обеспокоена интимными подробностями их разговора, потрясена поэтичностью собственного озарения и в то же время чувствовала странное облегчение, будто сбросила с плеч тяжелую ношу. Ее колотило. И Келлхус казался таким… близким.

– Да…

Она попыталась скрыть дрожь в голосе.

– Но откуда…

– Так мы узнали о священном пемембисе, – сказал Ахкеймион, подходя к ним вместе с Серве. – А что вы узнали?

Он бросил на Эсменет многозначительный взгляд.

– Каково это: быть тем, кто мы есть, – ответил Келлхус.