– У Пройаса, – сказал Ксинем, – обсуждает с ним войну.

– И о чем можно говорить столько времени?

Келлхус, который как раз пытался проглотить прожеванный кусок, поднял руку.

– Я слушал их, – сказал он. Глаза его были яркими и насмешливыми. – Разговор звучал примерно так…

Эсменет сразу же рассмеялась. Все прочие нетерпеливо подались вперед. Кроме озорного остроумия, Келлхус обладал еще и необыкновенным талантом подражать чужим голосам. Серве сдавленно фыркнула от возбуждения.

Келлхус напустил на себя надменный и воинственный вид. Он картинно сплюнул, а потом голосом, поразительно похожим на голос самого Найюра, произнес:

– Народ ездит не так, как слабаки айнрити. Они кладут одно яйцо на левую сторону седла, другое – на правую, и те не подпрыгивают, такие они твердые.

– Скюльвенд, я бы предпочел, чтобы ты избавил меня от своих наглых замечаний, – отозвался Келлхус-Пройас.

Ксинем поперхнулся вином и закашлялся.

– Потому-то ты и не понимаешь путей войны, – продолжал Келлхус-Найюр. – Они опасны и темны, словно щели немытых борцов. Война – это встреча сандалии мира с мошонкой людей.

– Я предпочел бы также, чтобы ты избавил меня от своего богохульства, скюльвенд.

Келлхус плюнул в костер.

– Ты думаешь, что твои пути – это пути Народа, но ты ошибаешься. Вы против нас – просто глупые девчонки, и мы бы отлюбили вас в задницу, если бы она была такой же мускулистой, как у наших лошадей.

– Я бы также предпочел, чтобы ты избавил меня от описания своих склонностей, скюльвенд!

– Но ты останешься жить в шрамах на моих руках! – воскликнула Эсменет.

Стоянка взорвалась хохотом. Ксинем уткнулся лицом в колени, фыркая и трясясь. Эсменет от смеха рухнула на циновку, хохоча так обольстительно, как это умела она одна. Зенкаппа и Динхаз прислонились друг к дружке, плечи их подрагивали. Серве свернулась клубочком и, казалось, рыдала и от смеха, и от радости.

Келлхус же просто улыбнулся, с таким видом, словно не мог понять, чем вызвана всеобщая истерика.

Когда вечером Найюр вернулся в лагерь, все тут же смолкли, одновременно и сконфуженно, и заговорщически. Скюльвенд, нахмурившись, остановился у костра и обвел взглядом ухмыляющиеся лица. Ахкеймион покосился на Серве и был поражен той злобой, что отражалась в ее усмешке.

Внезапно Эсменет расхохоталась.

– Жалко, что ты не слышал, как Келлхус тебя передразнивал! – воскликнула она. – Это было так смешно!

Обветренное лицо скюльвенда сделалось непроницаемым. Убийственный взгляд стал тусклым от… Возможно ли такое? Но затем на его лице вновь появилось презрительное выражение. Найюр плюнул в костер и зашагал прочь.

Плевок зашипел на углях.

Келлхус встал – очевидно, его настигли угрызения совести.

– Этот человек – просто обидчивый дикарь, – раздраженно высказался Ахкеймион. – Между друзьями насмешка – это дар. Дар.

Князь стремительно развернулся.

– Дар? – крикнул он. – Или просто повод?

Ахкеймион ошеломленно уставился на князя. Келлхус сделал ему выговор. Келлхус. Ахкеймион взглянул на лица остальных и увидел, словно в зеркале, свое потрясение – но не смятение.

– Дар ли это? – настойчиво повторил Келлхус.

Ахкеймиона бросило в краску, у него задрожали губы. В голосе Келлхуса было что-то такое… Совсем как у отца Ахкеймиона…

«Кто он…»

– Прости, пожалуйста, Акка, – вдруг сказал князь, опуская голову. – Я наказал тебя за собственную нелепую выходку… Я вдвойне глупец.

Ахкеймион сглотнул. Покачал головой. Сложил губы в подобие улыбки.

– Н-нет… Нет, это я прошу прощения. – Голос его дрожал. – Я был слишком резок…

Келлхус улыбнулся и положил руку ему на плечо. От прикосновения Ахкеймион словно онемел. Отчего-то запах, исходящий от князя, – запах выделанной кожи с едва заметной примесью розовой воды – всегда повергал колдуна в смятение.

– Значит, мы оба были не правы, – сказал Келлхус.

Ахкеймион ощутил восторг и мимолетное жутковатое ощущение – ему показалось, будто Келлхус чего-то ожидает…

– Я всегда это говорил! – пробурчал Ксинем с другой стороны костра.

Маршал, как всегда, выбрал нужный момент. Эсменет нервно рассмеялась, подавая пример остальным, и к людям вернулась часть былого веселья. Ахкеймион поймал себя на том, что смеется вместе со всеми.