Прошла неделя, прежде чем Найюр нашел наилучшее место для плацдарма на южном берегу: мелкие приливные болота, протянувшиеся вдоль южного края дельты Семписа. Конечно же, все Великие Имена, за исключением Пройаса и Конфаса, взвились при этом известии, особенно после того, как их собственные люди вернулись и доложили, что это за местность. Они были рыцарями, рыцарями до мозга костей, приученными к конной атаке, а судя по всем описаниям, по такому болоту лошадь могла пройти разве что медленным шагом.

Но, конечно же, в этом-то и была суть.

На совете, проходившем в Иотии, Пройас попросил Найюра объяснить свой план присутствующим айнрити. Он развернул на столе, вокруг которого восседали Великие Имена, большую карту южной дельты.

– На Менгедде, – заявил Найюр, – вы узнали, что кианцы превосходят вас в скорости. А это означает, что не имеет значения, где вы соберетесь, чтобы переправиться через Семпис, – Скаур первым успеет подтянуть туда силы. Но на Менгедде вы узнали и силу ваших пехотинцев. И, что более важно, вы усвоили урок. Эти болота мелкие. Человек – даже человек в тяжелом доспехе – свободно пройдет через них, а вот лошадей придется вести. Как бы вы ни гордились своими лошадьми, кианцы гордятся своими больше. Они откажутся спешиться, и они не пошлют против вас своих недавно мобилизованных солдат. Что смогут новобранцы против людей, сокрушивших напор грандов? Нет. Скаур отступится от этих болот…

Он ткнул обветренным, грубым пальцем в карту, в точку к югу от болот.

– Он отступит вот сюда, к крепости Анвурат. Он отдаст вам весь этот выгон, куда вы сможете стянуть силы. Он уступит вам и землю, и ваших лошадей.

– Отчего ты настолько в этом уверен? – крикнул Готьелк. Изо всех Великих Имен старого графа Агансанора, похоже, больше всего тревожило варварское наследие Найюра – кроме Конфаса, конечно.

– Да оттого, – уверенно отозвался Найюр, – что Скаур – не дурак.

Готьелк грохнул кулаком по столу. Но прежде чем Пройас успел вмешаться, экзальт-генерал поднялся со своего места и сказал:

– Он прав.

Ошеломленные Великие Имена повернулись к нему. Со времен поражения под Хиннеретом Конфас по большей части держал свое мнение при себе. Его больше не жаждали слышать. Но услышать, как он поддерживает скюльвенда, да еще когда речь идет о таком дерзком плане…

– Как бы больно мне ни было это признавать, но скюльвендский пес прав. – Он взглянул на Найюра, и в глазах его одновременно светились смех и ненависть. – Он отыскал на южном берегу самое подходящее для нас место.

Найюр представил, как перерезает горло этому неженке.

После этого репутация скюльвенда как военачальника упрочилась. Он даже вошел в моду среди дворян айнрити, особенно среди айнонов и их жен. Пройас предупреждал Найюра о том, что так может случиться. «Их будет тянуть к тебе, – объяснил он, – как старых развратников тянет к молоденьким мальчикам». Найюра завалили приглашениями и предложениями. Одна женщина, особенно настырная, даже отыскала его на его стоянке. Найюр едва не удушил ее.

Пока рассредоточившееся по значительной территории Священное воинство стягивалось к Иотии, Найюра изводили мысли о Скауре, точно так же, как перед битвой при Кийуте его изводили мысли о Конфасе. Этот человек не ведал страха. История о том, как он стоял, один, и подрезал ногти, когда стрелы агмундрменских лучников Саубона втыкались в землю совсем рядом с ним, уже превратилась в легенду. А из допросов пленных кианцев Найюр узнал новые подробности: что Скаур – сторонник строгой дисциплины, что он наделен организаторским даром и что его уважают даже те, кто превосходит его по общественному положению, например, сын падираджи, Фанайял, или его прославленный зять, Имбейян. Кроме того, как-то так получилось, что Найюр много узнал от Конфаса, который время от времени припоминал всякие случаи из времен своей юности, когда он жил в заложниках у сапатишаха. Из его рассказов следовало, что Скаур – необыкновенно осторожный и необычайно злобный человек.

Изо всех этих свойств именно последнее, злобность, привлекло наибольшее внимание Найюра. Судя по всему, Скаур любил подмешивать в вино своим ничего не подозревающим гостям разнообразные айнонские и нильнамешские наркотики, вплоть до чанва. «Все те, кто пьет со мной, – процитировал однажды Конфас его слова, – пьет и сам с собою». Когда Найюр впервые услышал эту историю, он подумал, что это просто еще одно доказательство того, как роскошь отнимает у человека разум, подобающий мужчине. Но теперь он уже не был в этом уверен. Найюр понял, в чем смысл наркотиков, – в том, чтобы превратить гостей в иных по отношению к самим себе, в незнакомцев, с которыми можно чокнуться кубками.

А это означало, что коварный сапатишах любит не только хитрить и сбивать с толку – ему нравится показывать и доказывать…

Для Скаура надвигающаяся битва должна стать не просто схваткой – ему нужна демонстрация. Этот человек недооценил айнрити при Менгедде, поскольку видел лишь свою силу и слабость своих противников, точно так же, как Ксуннурит недооценил Конфаса при Кийуте. Теперь он даже не попытается одолеть Людей Бивня за счет силы. Скаур – не тот человек, чтобы повторять собственные ошибки. Скорее он попробует перехитрить их, выставить их дураками…

Так что же станет делать коварный старый воин?

Найюр поделился своими опасениями с Пройасом.

– Ты должен добиться, – сказал он принцу, – чтобы Багряные Шпили рассредоточились по всему войску.

Пройас приложил ладонь ко лбу.

– Элеазар будет сопротивляться, – устало сказал он. – Он уже заявил, что выступит лишь после того, как Священное воинство переправится через реку. Очевидно, его шпионы донесли ему, что кишаурим остались в Шайме…

Найюр нахмурился и сплюнул.

– Тогда у нас будет преимущество!

– Боюсь, Багряные Шпили берегут свои силы для кишаурим.

– Они должны сопровождать нас, – настаивал Найюр, – даже если они будут держаться в тени. Наверняка есть что-нибудь такое, что ты можешь им предложить.

Принц безрадостно улыбнулся.

– Или кто-нибудь, – произнес он с необычной печалью.