Некоторое время спустя принц оставил Келлхуса и протолкался на нос, к Найюру; глаза его сияли по-особенному. После разговора с Келлхусом так сияли глаза всякого, как будто человек только что пробудился от кошмара и обнаружил, что все его родные целы и невредимы.

Но в его поведении ощущалось нечто большее, скорее слишком ревностный дух товарищества, чем тень страха.

– Ты сторонишься Келлхуса, словно чумного.

Найюр фыркнул.

Пройас некоторое время смотрел на него; улыбка постепенно исчезла с его лица.

– Я понимаю, это нелегко, – сказал принц. Взгляд его скользнул от Найюра к язычникам, скапливающимся и движущимся потоком вдоль южного берега реки.

– Что нелегко? – спросил Найюр.

Пройас скривился, почесал в затылке.

– Келлхус рассказал мне…

– Что он тебе рассказал?

– Про Серве.

Найюр кивнул и плюнул в воду, бурлящую у носа баржи. Конечно же, дунианин ему рассказал. Отличный способ оправдать их разрыв! Проще не придумаешь! Какой наилучший способ объяснить отчуждение между двумя мужчинами? Правильно, женщина.

Серве… Его добыча. Его испытание.

Отличное объяснение. Простое. Правдоподобное. Отбивающее всякую охоту к дальнейшим расспросам…

Объяснение дунианина.

На некоторое время воцарилось молчание, неловкое от дурных предчувствий и превратных толкований.

– Скажи, Найюр, – в конце концов заговорил Пройас. – А во что верят скюльвенды? Каковы их законы?

– Во что я верю?

– Да… Конечно.

– Я верю в то, что ваши предки убили моего Бога. Я верю в то, что ваш народ несет ответственность за это преступление.

Голос Найюра не дрогнул. Его лицо осталось все таким же невозмутимым. Но, как всегда, он услышал адский хор.

– Так, значит, ты поклоняешься мести…

– Я поклоняюсь мести.

– И скюльвенды именно поэтому называют себя Народом войны.

– Да. Воевать означает мстить.

Правильный ответ. Так почему же эти вопросы так гнетут его?

– Чтобы вернуть то, что было отнято, – сказал Пройас; глаза его одновременно были и обеспокоенными, и сияющими. – Как наша Священная война за Шайме.

– Нет, – отозвался Найюр. – Чтобы убить отнявшего.

Пройас с беспокойством взглянул на него, потом отвел глаза.

– Ты куда больше нравишься мне, скюльвенд, когда я забываю, кто ты такой, – проговорил он с таким видом, словно сознавался в чем-то.

По мнению Найюра, вид у него сделался изнеженный и бабский.

Найюр отвернулся, разглядывая южный берег и выискивая на нем мужчин, которые убьют его, если смогут. Его не волновало, что там Пройас помнит и что забывает. Он – тот, кто он есть.

«Я – один из Народа!»