4111 год Бивня, конец осени, Иотия

Они на некоторое время оставили его в молельне, подвешенным на цепях и медленно задыхающимся. Огонь в треножниках угас, превратившись в груды тлеющих углей, и теперь границы тьмы очерчивали смутно различимые стены из оранжевого камня. Ахкеймион не осознавал присутствия Ийока, пока приверженец чанва не подал голос.

– Тебе, конечно же, любопытно узнать, как поживает Священное воинство.

Ахкеймион даже не поднял голову.

– Любопытно? – прохрипел он.

Белокожий колдун был для него не более чем голосом, доносящимся издалека.

– Похоже, падираджа – очень коварный человек. Он составил план, распространяющийся далеко за пределы битвы при Анвурате. Видишь ли, это – признак интеллекта. Способность учитывать в планировании и то, что противоречит твоим чаяниям. Он понимал: чтобы продолжить продвижение к Шайме, Священному воинству придется преодолеть Кхемему.

Короткий кашель.

– Да… Я знаю.

– Ну так вот, еще когда Священное воинство осаждало Хиннерет, встал вопрос, почему падираджа отказался от войны на море. Нельзя сказать, чтобы кианский флот правил Менеанором, но все-таки. Этот же вопрос встал, когда мы взяли Шайгек, но снова был забыт. Дескать, Каскамандри решил, что его флоту с нашим не тягаться. А почему бы, собственно, ему так не решить? Изо всех побед, одержанных Кианом в войнах с Нансурской империей за многие столетия, мало какие были морскими… И это навело вас на ложное предположение.

– Что ты имеешь в виду?

– Священное воинство решило идти через Кхемему, используя имперский флот для подвоза воды. Как только Священное воинство зашло в пустыню достаточно далеко, чтобы у него не было возможности повернуть обратно, кианский флот обрушился на нансурский.

Ийок усмехнулся, язвительно и горько:

– Они использовали кишаурим.

Ахкеймион моргнул и увидел нансурские корабли, горящие в неистовом пламени Псухе. Внезапная вспышка беспокойства – он уже переступил те пределы, в которых живет страх, – заставила его поднять голову и взглянуть на Багряного адепта. Тот казался призраком на фоне мерцающих белых шелков.

– Священное воинство? – прохрипел Ахкеймион.

– Почти уничтожено. Бесчисленные трупы лежат в песках Кхемемы.

«Эсменет?» Ахкеймион давно уже не произносил ее имя даже в мыслях. Поначалу оно служило ему прибежищем, его звучание приносило ему облегчение – но после того, как они привели Ксинема и использовали его любовь как орудие пытки, Ахкеймион перестал думать о ней. Он отказался от всякой любви…

Ради более глубоких вещей.

– Похоже, – продолжал Ийок, – мои братья-адепты тоже жестоко пострадали. Нас отзывают отсюда.

Ахкеймион смотрел на него сверху вниз, не осознавая, что по его запавшим щекам текут слезы. Ийок внимательно наблюдал за ним, стоя у самого края проклятого Круга Уробороса.

– Что это означает? – проскрипел Ахкеймион.

«Эсменет. Любовь моя…»

– Это означает, что твои мучения завершены…

Ийок заколебался, но все-таки добавил:

– Друз Ахкеймион, я хочу, чтобы ты знал: я был против твоей поимки. Мне уже приходилось руководить допросами адептов Завета, и я знаю, что это занятие утомительное и бесполезное… И неприятное… прежде всего – неприятное.

Ахкеймион смотрел на него молча и равнодушно.

– Знаешь, – продолжал Ийок, – я не удивился, когда маршал Аттремпа подтвердил твою версию событий под Андиаминскими Высотами. Ты действительно веришь, что советник императора, Скеаос, был шпионом Консульта – ведь так?

Ахкеймион сглотнул, преодолевая боль.

– Я это знаю. А вскоре узнаете и вы.

– Возможно. Возможно… Но мой великий магистр решил, что это шпионы кишаурим. А легенды знанием не заменишь.

– Ты подменяешь то, чего боишься, тем, чего не знаешь, Ийок.

Ийок взглянул на него, сощурившись, словно от удивления, что настолько беспомощный, истерзанный человек все еще способен осмысленно говорить.

– Возможно. Но как бы то ни было, наше совместное времяпрепровождение завершилось. Мы готовимся присоединиться к нашим братьям, пересекшим Кхемему.

Ахкеймион кулем висел на цепях; мышцы окостенели от хранящейся в памяти мучительной боли. Он словно бы смотрел на стоящего перед ним чародея из трюма, изнутри потерпевшего крушение корабля его тела.

Ийоку начало становиться не по себе.

– Я знаю, что такие люди, как мы, не питают склонности к религии, – сказал он, – но я подумал, что могу позволить себе некую любезность. Через некоторое время в камеру спустится раб с Безделушкой и ножом. Безделушка – для тебя, а нож – для твоего друга. У тебя будет время приготовиться к путешествию.

Очень странные слова для Багряного адепта. Ахкеймион откуда-то знал, что это не очередная садистская игра.

– Ты скажешь об этом Ксинему?

Полупрозрачное лицо резко повернулось к нему, но потом как-то необъяснимо смягчилось.

– Полагаю, да, – сказал Ийок. – Он, по крайней мере, может надеяться на законное место в царстве мертвых…

Колдун развернулся и решительным шагом удалился во тьму. Дверь отворилась в освещенный коридор, и Ахкеймион разглядел профиль Ийока. На миг ему показалось, будто он смотрит на другого человека.

Ахкеймион подумал о покачивающейся груди, о коже, целующей кожу во время занятий любовью.

«Живи, милая Эсменет. Живи ради меня».