Дождь барабанил по крыше шатра, наполняя мир влажным грохотом.

– Итак, – спросил Икурей Конфас, – чего же вы хотите, рыцарь-командор? – Он нахмурился. – Сарцелл, если не ошибаюсь?

Хотя Сарцелл часто сопровождал Готиана на советы, их с Конфасом никогда не представляли друг другу – во всяком случае, официально. Темные волосы рыцаря прилипли к черепу, и с них на лицо – в детстве, вероятно, очаровательное и проказливое – текла вода. Белый плащ был невероятно чистым, настолько, что Сарцелл казался анахронизмом, человеком из тех времен, когда Священное воинство еще стояло под Момемном. Всем прочим, включая Конфаса, приходилось носить либо лохмотья, либо одежду, отнятую у кианцев.

Шрайский рыцарь кивнул, продолжая неотрывно смотреть Конфасу в глаза.

– Просто поговорить о некоторых неприятных вещах, экзальт-генерал.

– Уверяю вас, рыцарь-командор, я обожаю неприятные новости, – усмехнулся Конфас и добавил: – Я, в некотором смысле, мазохист – вы разве не заметили?

Сарцелл обворожительно улыбнулся.

– Благодаря советам этот факт сделался более чем очевидным, экзальт-генерал.

Конфас никогда не доверял шрайским рыцарям. Слишком много набожности. Слишком много самоотречения. Конфасу всегда казалось, что самопожертвование – это даже не глупость, а сумасшествие.

Он пришел к такому выводу в юности, после того как осознал, насколько часто – и насколько радостно – люди вредят себе или даже губят себя во имя веры или сентиментальности. Как будто все прочие получают указания от голоса, которого он сам не слышал, – от голоса ниоткуда. Они совершали самоубийства, когда считали себя обесчещенными, продавали себя в рабство, чтобы прокормить детей. Они вели себя так, словно существовало нечто худшее, чем смерть или рабство, словно они не смогут жить, если с другими случится что-то плохое…

Как Конфас ни ломал голову, ему не удалось ни постичь, ни вообразить это чувство. Конечно же, существовал Бог, Писание и все тому подобное. Этот голос он мог понять. Угроза вечных мук могла послужить толчком для самого абсурдного самопожертвования. Этот голос исходит из какого-то определенного места. Но тот, другой…

Тот, кто слышал голоса, делался безумным. Достаточно было пройтись по любой базарной площади и послушать, как странники-богомольцы вопят «что? что?», дабы в этом убедиться. А еще тот, кто слышал голоса, мог превратиться в фанатика – как, скажем, шрайские рыцари.

– И что же вас беспокоит? – поинтересовался Конфас.

– Человек, которого они именуют Воином-Пророком.

– Князь Келлхус.

Он подался вперед, не вставая с походного кресла, и жестом предложил Сарцеллу сесть. Сквозь поднимающийся над курильницами дымок благовоний пробивался запах плесени. Дождь притих и теперь лишь шуршал по парусине шатра.

– Да… Князь Келлхус, – подтвердил Сарцелл, выжимая воду из волос.

– И что с ним такое?

– Мы знаем, что…

– Мы?

Шрайский рыцарь раздраженно прищурился. Конфасу подумалось, что, невзирая на благочестивую внешность, в его манере держаться видно нечто такое – возможно, некий оттенок тщеславия, – что вступало в противоречие с изображением Бивня, вышитым золотом у него на груди… Возможно, он недооценил этого Сарцелла.

«Возможно, он – здравомыслящий человек».