– Ты цепляешься за то, что следует отпустить, – сказал он как-то маршалу, – и отпускаешь то, за что следует держаться… Так не может продолжаться, Ксин. Ты должен вспомнить, кто ты такой!

Однако Ксинем был не одинок. Ахкеймион тоже изменился – безвозвратно.

Он ни разу не поплакал над участью друга. Он, который всегда был таким слезливым… А еще он теперь не кричал, пробуждаясь ото Снов, – ни разу после побега. Он просто не чувствовал себя способным на это. Ахкеймион помнил эти ощущения: грохот в ушах, горящие глаза и резь в горле, но они казались далекими и абстрактными, словно нечто такое, о чем он скорее читал, чем знал на собственном опыте.

И еще одна странность: Ксинем, похоже, нуждался в его слезах, как будто тот факт, что теперь не Ахкеймион, а он оказался на положении слабого, был для него мучительнее пыток и слепоты. И что еще более странно: чем острее Ксинем нуждался в его слезах, тем упорнее они ускользали от Ахкеймиона. Зачастую казалось, будто их разговоры превращаются в борьбу, как будто Ксинем был слабеющим отцом, который постоянно позорится, пытаясь удержать власть над сыном.

– Я сильный! – выкрикнул он однажды в пьяном помрачении. – Я!

Наблюдавший за ним Ахкеймион не мог найти в себе иных чувств, кроме жалости.

Он мог горевать, он мог сочувствовать, но не мог плакать по своему другу. Означало ли это, что его тоже лишили чего-то важного? Или же он что-то приобрел? Ахкеймион не чувствовал себя ни сильным, ни решительным, но откуда-то знал, что стал таким. «Муки учат, – написал некогда поэт Протат, – что любовь забываема». Может, это был дар Багряных Шпилей? Может, они преподали ему урок?

Или, возможно, они просто забили его до такой степени, что у него притупились все чувства?

Каким бы ни был ответ, он еще увидит их сожженными – в особенности Ийока. Он покажет им, на что способна его новообретенная уверенность.

Возможно, именно это было их даром. Ненависть.

Расспросив нескольких рабов, Ахкеймион отыскал Ксинема; тот пил в одиночестве на террасе, выходящей на море. Утреннее солнце грело кожу, хотя воздух был прохладным, – ощущение, всегда казавшееся Ахкеймиону бодрящим. Рокот прибоя и соленый морской бриз напомнили ему юность. Менеанор тянулся до самого горизонта, переходя от бирюзы на мелководье к бездонной синеве.

Глубоко вздохнув, Ахкеймион приблизился к маршалу. Тот полулежал с чашей в руках, закинув ноги на ограждение из глазурованного кирпича. Накануне вечером Шанипал предложил оплатить их проезд на корабле до Джокты, портового города неподалеку от Карасканда. Ахкеймион намеревался отплыть как можно скорее – точнее сказать, он крайне в этом нуждался, – но не мог уехать без Ксинема. Почему-то Ахкеймион знал, что, если оставить его одного, Ксинем умрет. Горе и горечь убивали и более крепких людей.

Ахкеймион помедлил, собираясь с духом.

Ксинем внезапно воскликнул:

– Повсюду эта темнота!

Ахкеймион заметил светло-красные пятна на белой льняной тунике и понял, что Ксинем пьян. Мертвецки пьян.

Ахкеймион открыл было рот, но слова не шли. Что он мог сказать Ксинему? Что он нужен Пройасу? Пройас лишил его земель и титулов. Что он нужен Священному воинству? Там Ксинем будет обузой, и он это прекрасно понимает.

«Шайме! Он шел, чтобы увидеть…»

Ксинем спустил ноги на пол и подался вперед.

– Куда ты ведешь, Тьма? Что ты означаешь?

Ахкеймион смотрел на друга, на игру солнечного света на его повернутом в профиль лице. Как обычно, при виде пустых глазниц он почувствовал комок в горле. Казалось, будто оттуда всегда будут торчать ножи.

Маршал протянул руку к солнцу, словно убеждаясь, что вокруг есть некоторое свободное пространство.

– Эй, Тьма! Ты всегда была такой? Всегда была здесь?

Ахкеймион опустил взгляд. Его пронзило раскаяние. «Да скажи ты что-нибудь!»

Но что он мог сказать? Что он должен найти Эсменет, что он просто не может иначе?

«Ну так иди! Иди к своей шлюхе! А меня брось!»

Ксинем захихикал, по свойственному пьяным обыкновению быстро переходя от одного настроения к другому.

– Что, я много жалуюсь, Тьма? О, я понимаю, что ты не так уж плоха. Ты избавила меня от необходимости глядеть на рожу Акки! А когда я мочусь, мне незачем убеждать себя, что у меня просто большие руки! Подумать…