4111 год Бивня, зима, залив Трантис

Хотя ветер продолжал неравномерно, порывами наполнять паруса, сам залив был необыкновенно спокоен. Можно было положить хору на перевернутый щит, и она бы не скатилась – настолько ровно шла «Амортанея».

– Что это? – спросил Ксинем, поворачивая лицо из стороны в сторону. – На что все смотрят?

Ахкеймион оглянулся на друга, потом снова перевел взгляд на берег, усыпанный обломками.

Раздался крик чайки – как всегда у чаек, полный притворной боли.

На протяжении жизни у Ахкеймиона случались такие мгновения – мгновения безмолвного изумления. Он мысленно называл их «визитами», потому что они всегда приходили по собственному желанию. Возникала некая передышка, ощущение отрешенности, иногда теплое, иногда холодное, и Ахкеймион думал: «Как я живу эту жизнь?» На несколько мгновений то, что находилось совсем рядом, – ветерок, трогающий волоски на руке, плечи Эсменет, хлопочущей над их скудными пожитками, – представлялось очень далеким. А мир, от привкуса во рту до невидимого горизонта, казался едва возможным. «Как? – безмолвно твердил он. – Как это может быть?»

Но никакого иного ответа, кроме изумленного трепета, он никогда не получал.

Айенсис называл подобные переживания «амрестеи ом аумретон», «обладание в утрате». В самой знаменитой своей работе, «Третьей аналитике рода человеческого», он утверждал, что это – пребывание в сердце мудрости, самый достоверный признак просветления души. Точно так же, как истинное обладание нуждается в утрате и обретении, так и истинное существование, настаивал Айенсис, нуждается в амрестеи ом аумретон. В противном случае человек просто бредет, спотыкаясь, сквозь сон…

– Корабли, – сказал Ахкеймион Ксинему. – Сожженные корабли.

Правда, немалая ирония крылась в том, что амрестеи ом аумретон придавало всему вид сна – или кошмара, в зависимости от ситуации.

Безжизненные прибрежные холмы Кхемемы стеной окружали залив. Между линией прибоя и пологими склонами тянулась узкая полоса пляжа. Песок напоминал по цвету беленый холст, но везде, насколько хватало глаз, на нем виднелись черные пятна. Повсюду лежали корабли и обломки кораблей, их все поглотил огонь. Их были сотни, и на осколках восседали легионы красношеих чаек.

Над палубой «Амортанеи» зазвучали крики. Капитан корабля, нансурец по имени Меумарас, приказал бросить якорь.

На небольшом расстоянии от берега, на отмели чернело несколько полусгоревших остовов – судя по виду, трирем. За ними из воды поднималось примерно с дюжину корабельных носов; их железные тараны порыжели от ржавчины, а яркие краски, которыми были нарисованы глаза, потрескались и облезли. Но большинство кораблей сгрудилось на берегу; очевидно, их выбросило туда каким-то давним штормом, словно больных китов. От некоторых остались лишь черные ребра шпангоутов. От других – корпуса, лежащие на боку или вовсе перевернутые. Из портов торчали ряды сломанных весел. И повсюду, куда ни падал взгляд, Ахкеймион видел чаек: они кружили в небе, ссорились из-за мелких обломков и стаями сидели на изувеченных корпусах судов.

– Здесь кианцы уничтожили имперский флот, – объяснил Ахкеймион. – И едва не погубили Священное воинство.

Ему вспомнилось, как Ийок описывал это бедствие, когда он висел, беспомощный, в подвале резиденции Багряных Шпилей. С того момента он перестал бояться за себя и начал бояться за Эсменет.

«Келлхус. Келлхус должен был уберечь ее».

– Залив Трантис, – хмуро произнес Ксинем.

Теперь это название известно всему свету. Битва при Трантисе стала величайшим поражением на море за всю историю Нансурской империи. Заманив Людей Бивня поглубже в пустыню, падираджа атаковал их единственный источник воды – имперский флот. Хотя никто точно не знал, что именно произошло, в целом считалось, что Каскамандри как-то удалось спрятать на своих кораблях большое количество кишаурим. По слухам, кианцы потеряли всего две галеры, да и то из-за внезапного шквала.

– Что ты видишь? – не унимался Ксинем. – Как это выглядит?

– Кишаурим сожгли все, – ответил Ахкеймион.

Он умолк, почти поддавшись идущему из глубины души нежеланию говорить что бы то ни было еще. Это казалось богохульством – передавать подобную картину словами. Кощунством. Так происходит всегда, когда один пытается описать потери другого. Но иного способа, кроме слов, не существует.

– Здесь повсюду лежат обугленные корабли… Они напоминают тюленей, которые выбрались на берег погреться на солнце. И чайки – тысячи чаек… У нас в Нроне таких чаек называют гопас. Ну, ты их знаешь – выглядят так, будто у них горло перерезано. Гнусные твари, всегда отвратительно себя ведут.