Найюр был голоден, очень голоден – он не ел уже несколько дней, – и постоянная ноющая боль в животе придавала странную остроту всему, что он видел, как будто душа лишилась роскоши жирных мыслей и жирных ощущений. Он чувствовал на губах вкус крови своего коня. В какой-то безумный момент Найюр поймал себя на том, что размышляет: а какова на вкус кровь Сарцелла? Может, у нее вкус лжи?

Есть ли у лжи вкус?

После убийства Серве все казалось нечистым, и как Найюр ни старался, ему не удавалось отличить день от ночи. Все переливалось через край, перетекало в нечто иное. Все было грязным – грязным! И дунианин никак не затыкался!

А утром Найюр просто понял. Он вспомнил тайны битвы. «Я сказал ему! Я раскрыл ему тайны!»

И загадочные слова, которые Келлхус произнес у разрушенной цитадели, сделались ясными и простыми.

«Охота не должна прекращаться!»

Он понял план дунианина – во всяком случае, отчасти… Если бы только Пройас выслушал его!

Внезапно гам вокруг стола стих, равно как и шепот на ярусах. В древнем зале воцарилось удивленное молчание, и Найюр увидел, что колдун Ахкеймион стоит рядом с Пройасом и смотрит на остальных с мрачным бесстрашием вымотанного до предела человека.

– Раз мое присутствие настолько оскорбляет вас, – произнес он громко и отчетливо, – я буду говорить начистоту. Вы совершили страшную ошибку, ошибку, которую следует исправить, ради Священного воинства и всего мира.

Он сделал паузу и оглядел хмурые лица.

– Вы должны освободить Анасуримбора Келлхуса.

И те, кто стоял вокруг стола, и те, кто сидел на ярусах, разразились негодующими воплями. Найюр, не поднимаясь со стула, наблюдал за воинственно настроенным колдуном. Возможно, ему и не понадобится говорить с Пройасом.

– Выслушайте его!!! – хрипло выкрикнул конрийский принц, перекрывая хор голосов.

Пораженные яростью его вспышки, все присутствующие затаили дыхание. А Найюр к этому моменту уже не дышал.

«Он старается освободить его!»

Но это означает, что они тоже знают план дунианина?

На советах Священного воинства Пройас всегда вел себя сдержанно и рассудительно, особенно выделяясь этим на фоне прочих чрезмерно эмоциональных Великих Имен. И поэтому его крик – да еще такой – привел людей в замешательство. Великие Имена смолкли, словно дети, напуганные не отцом, а тем, на что они его вынудили.

– Это не издевательство, – продолжал Пройас. – Это не шутка, продиктованная злобой или стремлением нанести оскорбление. От того, какое решение мы примем сегодня, зависит нечто большее, чем наши жизни. Я прошу вас решать вместе со мной, и пусть выскажется каждый. Но я требую – требую! – чтобы вы выслушали, прежде чем принимать решение. И полагаю, что мое требование – отнюдь не простой каприз, поскольку так поступил бы всякий разумный человек – выслушал, без предвзятости и фанатизма.

Найюр оглядел зал и заметил, что Сарцелл следит за происходящим столь же внимательно, как и все прочие. Он даже гневно махнул рукой своему окружению, веля замолчать.

Чародей, стоящий перед великими лордами айнрити, выглядел изможденным и жалким в перепачканной землей одежде. Он заколебался, как будто лишь сейчас осознал, насколько далеко ушел от своей стихии. Но из-за полноты и сохранившегося здоровья он казался королем в обносках нищего. А Люди Бивня, наоборот, напоминали привидения, нарядившиеся в одежды королей.

– Вы спрашивали, – заговорил Ахкеймион, – почему Бог наказывает Священное воинство? Что за язва поразила наши ряды? Что за болезнь духа навлекла на нас гнев Божий? Но этих язв много. Для правоверных язвой являются колдуны – такие, как я. Но сам шрайя дозволил нам присутствовать здесь. Поэтому вы принялись глядеть по сторонам и обнаружили человека, которого многие называли Воином-Пророком, и спросили себя: «А что, если он самозванец? Не достаточно ли этого, чтобы гнев Божий испепелил нас? Вдруг он лжепророк?»

Колдун помолчал, и Найюр заметил, что он сглотнул, не разжимая губ.

– Я пришел не с целью сказать, что князь Келлхус – истинный пророк, и не с целью выяснить, является ли он князем. Я пришел, чтобы предостеречь вас против иной язвы. Той, которую вы проглядели, хотя некоторые знают о ее существовании. Среди нас, мои лорды, есть шпионы… – зал мгновенно наполнился гулом, – мерзость, носящая поддельные лица.

Колдун наклонился и достал из-под стола зловонный сверток. Одним движением он развернул ткань. На полированную столешницу выкатилось нечто, напоминающее почерневший кочан капусты, и остановилось, отбрасывая невероятную тень. Отрубленная голова?

«Ложь, обретшая плоть…»

Под сводом зала зазвенел беспорядочный хор выкриков.

– Уловка! Богохульная уловка!..

– …это безумие! Мы не можем…

– …но что это могло бы…

Пока его соседи вопили и потрясали кулаками, Найюр заметил, как Сарцелл встал и принялся прокладывать себе путь к выходу. И снова Найюру бросились в глаза воспаленные полосы, избороздившие лицо рыцаря-командора. Скюльвенд вспомнил, что уже видел этот узор. Но где? Где?

Анвурат… Серве – в крови, кричащая. Нагой Келлхус, его пах густо измазан красным, его лицо раскрывается, словно пальцы, сжимающие уголь… Келлхус, который на самом деле не Келлхус.

Охваченный волчьим голодом, Найюр встал и быстро двинулся следом за шрайским рыцарем. Наконец-то он понял все, что сказал дунианин в тот день, когда Великие Имена вынесли приговор, – в день смерти Серве. Воспоминание о голосе Келлхуса перекрыло буйство толпы.

Ложь, обретшая плоть. Имя.

И имя это – Сарцелл.