Клинки схлестнулись, разлетелись и закружили в лучах солнца. Они лязгали и скрежетали, словно зубы.

Весь в поту, словно лошадь в мыле. Каждый вздох – как нож в грудь.

Загнанный под крону Умиаки, Найюр краем глаза заметил Серве, привязанную к дунианину; ее почерневшее лицо запрокинулось, под съежившимися губами обнажились зубы. Гомон толпы стих. Границы между землей и черным деревом осыпались. Что-то наполнило Найюра, швырнуло вперед, развязало обвитые шрамами руки. И он взвыл голосом самой Степи, и меч его разорвал воздух…

Один. Второй. Третий. Удары, которые могли бы развалить надвое быка.

Сарцелл споткнулся, пошатнулся – но спасся, совершив нечеловеческий прыжок назад, с пируэтом в воздухе. Он приземлился на полусогнутые.

Улыбка исчезла.

Черная грива Найюра слиплась от пота, грудь тяжело вздымалась над запавшим животом. Найюр вскинул руки, глядя на взбудораженную толпу.

– Кто?! – взревел он. – Кто всадит нож в мое сердце?!

И он снова ринулся на шрайского рыцаря, гоня его прочь из тени Умиаки. Но хотя бешеная атака Найюра сломала стиль Сарцелла, в его движениях проступила некая прекрасная четкость – столь же прекрасная, сколь и несокрушимая. Сарцелл с силой взмахнул мечом, как будто это была игра. Его длинный клинок описал сверкающий круг, чиркнул Найюра по щеке, срезав кожу.

Найюр отступил, взвыв от ярости.

Острие меча рассекло ему бедро. Найюр поскользнулся на крови и упал, открыв горло. Болезненный удар об камни. Гравий, впившийся в кожу.

«Нет…»

Чей-то сильный голос перекрыл рев Священного воинства:

– Сарцелл!!!

Это был Готиан. Он прекратил спорить с Элеазаром и теперь с опаской приближался к рыцарю-командору. Толпа вокруг внезапно стихла.

– Сарцелл… – В глазах великого магистра читались потрясение и недоверие. – Где… – Готиан заколебался, сглотнул. – Где ты научился так драться?

Рыцарь Бивня быстро развернулся; лицо его превратилось в маску почтительного подобострастия.

– Мой лорд, я…

Вдруг Сарцелл забился в конвульсиях и закашлялся кровью. Найюр проводил его падающее тело до самой земли и лишь потом выдернул меч. После чего, на глазах у ошеломленного магистра, одним ударом снес голову с плеч. Он запустил руку в густые, спутанные черные волосы и высоко поднял отрубленную голову. И лицо расслабилось и раскрылось, словно сжатая ладонь, словно кишки, хлынувшие из вспоротого живота. Готиан упал на колени. Элеазар отшатнулся и едва не рухнул на руки рабам. Рев толпы – ужас и торжество. Буйство откровения.

Найюр швырнул голову под ноги колдуну.