Она бросала взоры на широкую равнину его груди, спускаясь по ложбине живота к мягкому золоту лобка, где находила его суть, сияющую в соблазнительном полумраке между простыней. Он казался ей необъятным, когда она ложилась щекой на его плечо. Как новый мир, манящий и пугающий.

– Я виделась с ним вечером.

– Я знаю. Ты сердилась…

– Не на него.

– На него.

– Но почему? Он ведь просто любит меня, и больше ничего!

– Мы предали его, Эсми. Ты предала его.

– Но ты говорил…

– Существуют грехи, Эсми, которые даже Бог не может отпустить. Только обиженный.

– О чем ты говоришь!

– Я говорю о том, почему ты на него злишься.

С ним всегда было так. Он всегда говорил о том, что находится вне человеческого разумения. Словно Эсменет – как любой другой мужчина, женщина, дитя – каждый раз просыпалась, чтобы ощутить себя выброшенной на берег, и только он мог объяснить, что случилось.

– Он не простит, – прошептала она.

В его взгляде была какая-то нерешительность, необычная для Келлхуса и потому пугающая.

– Он не простит.

...

Великий магистр Багряных Шпилей обернулся. Он был слишком ошеломлен, чтобы скрыть изумление, и слишком пьян, чтобы вполне выразить его.

– Ты жив, – сказал он.

Ийок молча застыл на пороге. Элеазар обвел взглядом битую посуду и остывающие лужи кроваво-красного вина. Его глаза побагровели. Он фыркнул не то насмешливо, не то с отвращением, затем снова повернулся к балюстраде. Оттуда открывался вид на дворец Фама, сумрачно и загадочно возвышавшийся на холме.

– Когда Ахкеймион вернулся, – процедил он, – я решил, что ты мертв. – Он наклонился вперед, потом снова оглянулся на призрак. – Более того. – Он поднял палец. – Я надеялся, что ты мертв.

– Что случилось, Эли?

Элеазар был готов рассмеяться.

– А ты не видишь? Падираджа мертв. Священное воинство вот-вот выступит на Шайме… Мы попираем стопой выю врага.

– Я говорил с Саротеном, – бесстрастно сказал Ийок, – и с Инрумми.

Протяжный вздох.

– Тогда ты знаешь.

– Честно говоря, мне трудно в это поверить.

– Поверь. Консульт действительно существует. Мы смеялись над Заветом, но на самом деле сами были шутами.