Наконец они расселись на корме галеры, под балдахином, на удобных нильнамешских диванчиках. Скеаос стоял на своем обычном месте, по правую руку от Ксерия. Его присутствие успокаивало императора: их семейку, подобно чересчур крепкому вину, следовало разбавлять.

– А как поживает моя сводная сестрица? – осведомился Конфас. Начался джнан.

– Как жена она вполне удовлетворительна.

– Однако чрево ее остается замкнутым, – заметила Истрийя.

– Наследник у меня уже есть, – небрежно ответил Ксерий, прекрасно зная, что старая карга втайне радуется его мужскому бессилию. Сильному семени замкнутое чрево не помеха. Она всегда звала его слабаком.

Черные глаза Истрийи вспыхнули.

– Да… Наследник без наследства.

Такая прямота! Быть может, возраст наконец взял верх над бессмертной Истрийей. Быть может, время – единственный яд, который способен ее пронять.

– Осторожней, матушка!

Быть может – и эта мысль наполнила Ксерия злорадным восторгом, – быть может, она скоро умрет! Проклятая старая сука!

– Полагаю, бабушка имеет в виду Людей Бивня, божественный дядя, – вмешался Конфас. – Я только сегодня утром получил сведения, что они захватили и разграбили Джаруту. Это уже не мелкие стычки и ходатайства от шрайи. Мы на пороге открытой войны.

Так быстро дойти до сути дела! Как это неизящно! Как по-хамски!

– Что ты намерен предпринять, Ксерий? – спросила Истрийя. – Эти зловещие события беспокоят уже не только твою сварливую, временами неразумную мать. Даже самые верные и надежные дома Объединения тревожатся. Так или иначе, мы должны действовать!

– Это вы-то неразумны, матушка? Никогда за вами такого не замечал. Вы только временами казались неразумной, однако…

– Отвечайте, Ксерий! Что вы намерены предпринять?

Ксерий громко вздохнул.

– Речь уже не идет о намерениях, матушка. Дело сделано. Этот конрийский пес, Кальмемунис, прислал доверенных лиц. Завтра днем он подпишет договор. Он лично гарантирует, что с сегодняшнего дня все стычки и налеты прекратятся.

– Кальмемунис?! – прошипела мать, словно это ее ужасно удивило. По всей вероятности, она узнала о посланцах Кальмемуниса раньше самого Ксерия. После долгих лет, что она провела в интригах против мужей и сыновей, ее шпионской сетью была опутана вся Нансурия. – А как насчет прочих Великих Имен? Как насчет этого айнона – как его там? Кумреццера?

– Мне известно только, что сегодня Кальмемунис должен совещаться с ним, Тарщилкой и еще несколькими.

Конфас с видом утомленного оракула изрек:

– Он тоже подпишет.

– И почему же ты так в этом уверен? – осведомилась Истрийя.

Конфас поднял свою чашу, и один из вездесущих рабов подбежал, чтобы наполнить ее.

– Все, кто пришел прежде прочих, подпишут. Мне следовало бы догадаться и раньше, но теперь, когда я об этом думаю, мне становится очевидно: эти глупцы больше всего на свете боятся прибытия остальных! Они ведь считают себя непобедимыми. Скажите им, что фаним в бою так же ужасны, как скюльвенды, и они рассмеются вам в лицо и напомнят, что сам Бог сражается на их стороне.

– И что же ты хочешь сказать? – спросила Истрийя.

Ксерий подался вперед на своем диванчике.

– Да, племянник. Что ты хочешь сказать?

Конфас отхлебнул из чаши, пожал плечами.

– Они уверены, что победа им обеспечена, так зачем же ею делиться? Или, хуже того, отдавать ее в руки более знатных соперников, которые того не стоят? Подумайте сами. Когда сюда прибудет Нерсей Пройас, Кальмемунис сделается всего лишь одним из его помощников. То же самое касается Тарщилки и Кумреццера. Когда прибудут основные силы из Галеота и Верхнего Айнона, они наверняка утратят нынешнее высокое положение. Теперь же Священная война в их руках, и им хочется распоряжаться…

– Тогда тебе следует как можно дольше тянуть с выдачей провизии, Ксерий, – перебила его Истрийя. – Нужно помешать им выступить в поход.

– Быть может, стоит им сказать, что в наших зернохранилищах завелись крапчатые долгоносики, – добавил Скеаос.

Ксерий смотрел на мать и племянника, тщетно пытаясь скрыть самодовольную ухмылку. Вот где кончается их знание и начинается его гениальность! Даже Конфас, хитроумный змей, не сумел предвидеть этой его идеи.

– Нет, – ответил он. – Они выступят.

Истрийя уставилась на него. Ее лицо выглядело настолько изумленным, насколько позволяла увядшая кожа.

– Быть может, стоит отослать рабов? – предложил Конфас.

Ксерий хлопнул в ладоши – и блестящие от масла тела исчезли с палубы.

– Что все это значит, Ксерий? – спросила Истрийя. Голос у нее дрожал, как будто у нее перехватывало дыхание от удивления.

Конфас пристально смотрел на дядю, губы его сложились в полуулыбку.

– Думаю, я знаю, бабушка. Правильно ли я понял, дядя, что падираджа просил вас о…

жесте?

Ксерий уставился на племянника, онемев от изумления. Откуда тот мог знать? Слишком проницателен и держится чересчур свободно… Где-то в глубине души Ксерий всегда страшился Конфаса. И не только его ума. В племяннике было нечто мертвое. Нет, не просто мертвое – нечто гладкое. С другими, даже с матерью – хотя в последнее время она казалась такой далекой – всегда шел обмен невысказанными ожиданиями, мелкими человеческими чувствами и потребностями, которые скрепляли любой разговор и даже молчание. Но с Конфасом всюду была одна гладкая, ровная поверхность. Его племянника никогда не трогали другие люди. Конфаса волновал только Конфас, даже если иногда он и делал вид, что его волнует кто-то еще. Это человек, для которого все было лишь прихотью. Совершенный, безупречный человек.

Но подчинить такого человека себе! И тем не менее, подчинить его было необходимо.

«Льстите ему, – как-то раз посоветовал Скеаос Ксерию, – превращайтесь в часть великолепной истории, которой представляется ему его жизнь». Но Ксерий так не мог. Ведь льстить кому-то – значит унижать себя!