Он беспомощно глянул на Келлхуса. Несмотря на внутреннее смятение, он действительно хотел отдать Гнозис. Тайны сами просились наружу в присутствии Воина-Пророка. Ахкеймион покачал головой, опустил взгляд на руки, услышал вопль Ксинема и увидел, как лицо друга искажается, когда кинжал входит в его глаз.

– Я должен поговорить с ним, – сказал Келлхус.

Ахкеймион разинул рот, не веря своим ушам.

– С Сесватхой? Я не понимаю.

Келлхус снял с пояса кинжал – эумарнский, с черной жемчужиной на рукояти и длинным тонким клинком, вроде тех ножей, которыми отец Ахкеймиона чистил рыбу. На миг у Ахкеймиона мелькнула мысль, что Келлхус собирается выпотрошить его, вырезать Сесватху из его тела, как лекари-жрецы порой вынимают живого ребенка из чрева умирающей матери. Но пророк просто повертел рукоять в ладони, так что сталь засверкала в свете жаровни.

– Смотри на игру света, – велел он. – Смотри только на свет.

Пожав плечами, Ахкеймион уставился на оружие, внезапно захваченный кружением призрачных отблесков вокруг острия блестящего клинка. Словно смотришь на серебро сквозь водоворот. Затем…

Дальнейшее не поддавалось описанию. Особенно ощущение расширения, словно его взгляд протянулся сквозь открытое пространство в воздушные бездны. Он помнил, как запрокинулась его голова, помнил ощущение, что его мускулами овладел кто-то другой, хотя кости еще принадлежали ему. Казалось, чья-то сила держит его крепче цепей. Крепче, чем если бы его зарыли в землю. Он помнил, как говорил, но что именно сказал – не помнил. Словно память о разговоре, закрепленная на краю сознания, там и оставалась, сколько бы он ни дергал головой. Он никак не мог переступить порог восприятия…

И он получил искомое позволение.

Ахкеймион начал спрашивать Келлхуса, что происходит, но тот заставил его замолчать, улыбнувшись с закрытыми глазами – с такой улыбкой он обычно без усилий решал то, что казалось неразрешимым. Келлхус попросил его снова попытаться выговорить первую фразу. С чувством, близким к благоговейному страху, Ахкеймион услышал, как с его собственных уст слетают первые слова – первые произносимые строфы…

– Иратистринейс ло окойменейн лорои хапара…

Дальше – первая непроизносимая строфа.

– Ли лийинериера куи аширитейн хейяроит…

На мгновение Ахкеймион почувствовал головокружение – так легко выходили эти строфы. Так четко звучал его голос! Он собрался с мыслями в установившейся тишине, глядя на Келлхуса с надеждой и ужасом. Казалось, даже воздух оцепенел.

Сам он потратил семь месяцев, чтобы научиться одновременно управляться с произносимыми и непроизносимыми строфами, и даже тогда начинал с восстанавливающих семантических конструкций. Но почему-то у Келлхуса…

Молчание. Такое полное, что казалось, будто слышно, как лампы источают белый свет.

Келлхус кивнул, слабо улыбнулся, посмотрел прямо в глаза Ахкеймиону и повторил:

– Иратистринейс ло окойменейн лорои хапара! – Но слова его рокотали подобно грому.

Впервые Ахкеймион увидел, что глаза Келлхуса пылают – как угли в горне. От ужаса у него перехватило дыхание, кровь застыла, ноги и руки онемели. Если даже он, простак, этими словами может обрушивать каменные стены, что же сумеет с ними сделать Келлхус?

Где его пределы?

Ахкеймион вспомнил свой давний спор с Эсменет в Шайгеке, еще до Сареотской библиотеки. Если пророк поет голосом Бога, что это значит для него? Становится ли он шаманом, как в дни, описанные на Бивне? Или это делает его богом?

– Да, – прошептал Келлхус и снова повторил слова, звучавшие из самой сердцевины бытия, из его костного мозга, и отдававшиеся эхом в безднах души.

Его глаза вспыхнули золотым пламенем. Земля и воздух тихо гудели.

И тут Ахкеймион осознал…

«Мне не хватает понятий, чтобы осмыслить его».