– Акка, – просто сказал он.

– Пройас.

Повисло неловкое молчание.

– Я подумал, что должен сказать тебе, – смущенно начал Пройас. – Тебе надо повидаться с Ксином.

– Это он тебя прислал?

Принц покачал головой. Он выглядел странно: отросшая борода была заплетена в косички, от чего он казался много старше своих лет.

– Он спрашивает о тебе, – запинаясь, выговорил Пройас. – Тебе надо пойти…

– Я не могу, – ответил Ахкеймион резче, чем хотел. – Я – единственный щит между Келлхусом и Консультом. Я не могу покинуть пророка.

Глаза Пройаса гневно сощурились, но Ахкеймион не мог отделаться от мысли, что внутри принца что-то надломилось. Что касается Ксинема, то он перестал искать искупления. Он больше не делал различий между бедствиями. Он вынесет все, если надо.

– Раньше ты мог его покинуть, – ровно сказал Пройас.

– Только по его просьбе и вопреки моим возражениям.

Откуда появилось это внезапное желание – наказать? Теперь, когда принц о чем-то попросил, Ахкеймиону захотелось, чтобы Пройас увидел отражение своего жестокого пренебрежения, и так отомстить ему за собственные грехи. Даже сейчас, после всех уроков Келлхуса, Ахкеймион не забыл старые счеты.

«Почему я всегда так поступаю?»

Пройас моргнул, поджал губы и процедил:

– Ты должен пойти к Ксинему, – на сей раз даже не пытаясь скрывать злость.

Он ушел не попрощавшись.

Слишком ошеломленный, чтобы связно мыслить, Ахкеймион стал рассматривать собравшихся князей. Гайдекки и Ингиабан обменивались шуточками – ну, это неудивительно. Ирисс по-прежнему заикался; похоже, после Момемна только он не изменился. Готиан распекал молоденького шрайского рыцаря. Сотер и еще несколько айнонов улыбались, глядя, как Ураньянка целует колено Воина-Пророка. Хулвагра молча стоял в тени слуги своего покойного брата Ялгроты. Все переговаривались, создавая пересекающиеся круги, словно ячейки огромной кольчуги…

И тут Ахкеймиона поразила мысль: «Я один».

Он ничего не знал о семье. Только то, что его мать умерла. Он презирал свою школу почти так же, как школа презирала его. Он потерял всех учеников одного за другим. Эсменет предала его…

Он закашлялся и сглотнул комок в горле, выругав себя за глупость. Потом окликнул проходившего мимо раба – мрачного подростка – и велел принести неразбавленного вина.

«Видишь, – сказал он сам себе, когда парнишка убежал, – хоть один друг у тебя есть».

Положив руки на колени, он хмуро уставился на сандалии, потом поглядел на свои нестриженые ногти. Подумал о Ксинеме. Надо пойти к нему…

Он не обернулся, когда какая-то тень села рядом с ним на ступеньки. Вдруг запахло миррой. Юная часть его души подпрыгнула от радости, хотя он знал, что это не Эсменет. Тень была слишком темной.

– Что, пора? – спросил Ахкеймион.

– Скоро, – ответил Келлхус.

Ахкеймион боялся этих ночных уроков Гнозиса. Мгновенно усваивать логику или арифметику – само по себе чудо, но когда человек так же изучает древние боевые заклинания – это совсем другое. Как не бояться, когда ученик легко превзошел пределы сравнения или классификации?

– Что тебя беспокоит, Акка?

«А ты будто не знаешь?» – захотелось ему рявкнуть. Вместо этого Ахкеймион повернулся к Келлхусу и спросил:

– Почему Шайме?

Воин-Пророк молча внимательно смотрел на него ясными голубыми глазами.

– Ты сказал, что пришел спасти нас, – настойчиво продолжал Ахкеймион. – Ты признал это. Почему же мы идем на Шайме, когда судьба ждет нас в Голготтерате?

– Ты устал, – сказал Келлхус. – Наверное, нам лучше продолжить уроки завтра…

– Я в порядке! – возразил Ахкеймион, ужасаясь собственным предположениям. – Сон и адепт Завета, – неуклюже добавил он, – старые враги.

Келлхус кивнул, печально улыбнулся.

– Твоя скорбь… она до сих пор властвует над тобой.

Ахкеймион отчего-то предательски ответил:

– Да.