– Ибо ты благочестивый человек, рожденный в мире, не способном оценить твое благочестие. Но со мной все переменится, Акка. Старые заветы отжили свой век, и я пришел открыть новое. Я – Кратчайший Путь, и я говорю: ты не проклят.

Сквозь бурю страстей, сотрясавших его, кто-то древний и загадочный прошептал слова из Катехизиса Завета: «Если даже ты утратишь душу, ты обретешь…»

Но Келлхус снова заговорил, и его голос эхом отдавался в теплом вечернем воздухе, словно исходил из самой сути вещей.

– Чародейские слова являются чудом, ибо они напоминают Бога… Подумай, Акка! Что значит видеть мир так, как видит его чародей? Что значит чувствовать

онта, суть всякой вещи? Многие смотрят на мир и видят Творение под единственным углом, одним из множества. Но Немногие – те, кто помнит, пусть и неточно, Глас Божий – умеют менять угол зрения и обладают памятью тысяч глаз. Они смотрят из того места, которое мы называем «здесь». В результате все, что они видят, искажается, затененное намеками на нечто большее. Подумай о Метке… Для обычных людей колдовство не отличается от мира – а как же иначе, если они видят мир под одним углом? Для человека, не способного двигаться, фасад и есть храм. Но для Немногих, умеющих видеть под разными углами, чародейство просто смердит от собственной неполноты, поскольку там, где истинный голос Бога говорит о совокупности всех точек зрения, Немногие ограничены мраком и несовершенством своих воспоминаний. Они могут наколдовать только фасад…

Это казалось таким очевидным. Сравнение колдунов с богохульниками, оскорбляющими божество изнутри, подделывая священные песни Бога, – это лишь грубое приближение, слабый намек на истину, что лежит у Келлхуса на коленях!

– А кишаурим? – против воли спросил Ахкеймион. – Что скажешь о них?

Воин-Пророк пожал плечами.

– Вспомни о том, как огни освещают лагерь, но мешают разглядеть мир дальше него. Часто свет того, что мы видим, ослепляет нас, и мы решаем, что есть только один угол зрения. Именно по этой причине, хотя и неосознанно, кишаурим ослепляют себя. Они гасят огонь своих глаз и изменяют угол зрения, чтобы лучше понять свои воспоминания. Они приносят знание в жертву рождающейся изнутри интуиции. Они помнят тон, тембр и страсть Божьего голоса, они помнят почти все. Хотя смыслы, делающие колдовство истинным, ускользают от них.

Все было как на ладони. Тайна Псухе, ставившая в тупик мыслителей в течение многих веков, развеялась горсткой слов.

Воин-Пророк повернулся к Ахкеймиону, взял его за плечо сияющей рукой.

– Истина заключается в том, что здесь – это везде. А это, Акка, все равно что быть влюбленным – видеть здесь другого человека, видеть мир чужими глазами. Быть здесь вместе.

Его взгляд, светящийся мудростью, казался невыносимым.

Мир сбросил последнюю шелуху солнца, и тени растеклись по земле как лужи. Ночь шла по руинам Караота.

– Вот почему ты так страдаешь… Когда

здесьотдаляется от тебя, как отвернулась она, тебе кажется, что тебе не на чем стоять.

В воздухе рядом с ними осмелился запищать какой-то комар.

– Зачем ты мне это говоришь? – вскричал Ахкеймион.

– Потому что ты не один.