Странный ужас пробуждения перед лицом смертельной угрозы: боль, окутанная вялым недоверием, словно в глубине души он надеялся, что все еще спит. Как будто нож коснулся волос.

– Скюльвенд! – ахнул Ахкеймион, и слова застыли на его губах, подобно льду.

Запах гостя – не то собачий, не то лошадиный – наполнил маленькую палатку.

– Где? – прорычал голос из темноты. – Где он?

Ахкеймион понял, что скюльвенд спрашивает о Келлхусе, – то ли по его интонации, то ли потому, что сам он ни о ком другом думать не мог. Все искали Келлхуса, даже те, кто его не знал.

– Я не…

– Врешь! Ты всегда с ним. Ты защищаешь его, я знаю!

– Прошу тебя… – задыхаясь, прошептал Ахкеймион.

Он пытался приподняться и откашляться. Хора стала невыносимо тяжелой. Казалось, что его сердце сейчас выскочит из груди. Он ощущал зуд вокруг правого соска – так кожа начинает превращаться в соль. Он подумал о Каритусале, о давно уже мертвом Гешрунни, державшем Безделушку над его рукой в «Святом прокаженном». Странно, но у этой хоры другой… вкус.

«Я и не думал бежать».

Тень в ярости наклонилась над ним. Хотя в слабом свете луны проступал лишь силуэт, Ахкеймион четко видел скюльвенда глазами своей души: перетянутые ремнями руки, пальцы, способные сломать шею, лицо, искаженное смертельной ненавистью.

– Второй раз спрашивать не стану.

Что происходит?

«Не впадай в панику, старый дурак».

– Думаешь, – выговорил Ахкеймион, – я предам его? Думаешь, я ценю свою жизнь выше его жизни?

Эти слова были рождены отчаянием, а не убежденностью. Ахкеймион сам им не верил. Но они заставили скюльвенда остановиться.

Мгновение нависающей тьмы. Затем варвар сказал:

– Тогда я предлагаю сделку… обмен.

С чего такая внезапная перемена? И голос… неужели его голос и правда дрогнул? Скюльвенд резко убрал хору, зажав ее в кулак, как ребенок прячет свою игрушку. Ахкеймион едва не вскрикнул от облегчения. Он лежал, тяжело дыша, все еще перепуганный и ошеломленный. Тень неподвижно взирала на него.

– Сделку? – переспросил Ахкеймион. Он вдруг заметил за спиной варвара две фигуры, но в сгустившейся тьме различил только одно: это мужчина и женщина. – Что за сделка?

– Я предлагаю тебе правду.

В этом слове прозвучали такая усталость и такая глубокая варварская искренность, что Ахкеймион был сражен. Он приподнялся на локтях, глядя на непрошеного гостя в гневе и смятении.

– А если у меня есть своя правда?

– Я предлагаю правду о нем, – заявил скюльвенд.

Ахкеймион уставился на него, прищурившись, словно вглядывался в даль, хотя был совсем близко.

– Я уже знаю эту правду, – сказал он. – Он пришел, чтобы…

– Ты ничего не знаешь! – рявкнул варвар. – Ничего! Только то, что он позволил тебе узнать. – Он плюнул на землю у ног Ахкеймиона, вытер губы рукой с хорой. – Как рабу.

– Я не раб…

– Раб! В его присутствии все люди рабы, чародей. – Зажав хору в кулаке, скюльвенд сел и скрестил ноги. – Он дунианин.

Никогда еще Ахкеймион не слышал, чтобы в одном слове вместилось столько ненависти. А ведь мир наполнен такими словами: скюльвенд, Консульт, фаним, кишаурим, Мог-Фарау… Каждое из них – море ненависти.

– Слово «дунианин», – осторожно начал Ахкеймион, – на мертвом языке означает «истина».

– Этот язык не мертв, – отрезал Найюр. – И слово больше не имеет отношения к истине.

Ахкеймион вспомнил их первую встречу у стен Момемна. Тогда гордый и неукротимый скюльвенд стоял перед Пройасом, а Келлхус удерживал Серве и рыцарей Ксинема. Ахкеймион в тот раз не поверил Найюру, но открытие имени «Анасуримбор» вернуло его подозрения. О чем говорил Келлхус – о том, что скюльвенд присягнул ему? Да. И что он давно мечтал о Священной войне…

– Твой рассказ в тот первый день, при Пройасе, – сказал Ахкеймион, – был ложью.

– Да, я лгал.

– А Келлхус? – Этот вопрос царапал ему горло.

Пауза.

– Скажи, куда он ушел.

– Нет, – отказался Ахкеймион. – Ты обещал мне правду. Я не покупаю кота в мешке.

Варвар фыркнул, но это не походило на насмешку или презрение. Теперь в нем ощущалась задумчивость, его манеры говорили об уязвимости, что противоречило кровожадному виду. Ахкеймион почему-то понял, что Найюр хочет открыться ему. Знание тяготило скюльвенда, как преступление или тяжкие переживания. И это было пострашнее хоры.

– Ты думаешь, что Келлхус ниспослан, – произнес скюльвенд отрешенным голосом, – в то время как он призван. Ты считаешь, что он единственный, хотя он один из многих. Ты принимаешь его за спасителя, а он всего лишь поработитель.

После таких слов Ахкеймион побледнел и замер, чувства его застыли.

– Я не понимаю…

– Так слушай! Тысячи лет они прятались в горах, отрезанные от мира. Тысячи лет они выводили свою породу, оставляя в живых только самых крепких детей. Говорят, ты знаешь историю веков куда лучше всех прочих, чародей. Задумайся! Тысячи лет… Теперь мы, обычные сыновья своих отцов, стали для них слабее, чем маленькие дети.

Последующая история была слишком откровенна для лжи. Две тени за спиной скюльвенда ни разу не шевельнулись, пока он говорил.

Голос Найюра звучал хрипло, с гортанными модуляциями его родного языка, но красноречие доказывало, что рассказы о суровости его народа лживы. Он поведал о мальчике нежного возраста, плененного словами таинственного раба и позволившего сбить себя с пути, увести от разумных деяний и честных людей.

История отцеубийства.

– Я был его сообщником, – сказал скюльвенд. К концу рассказа он погрузился в размышления и не отрывал взгляда от своих ладоней, будто каждое слово, как камень, прибавляло веса неподъемному грузу. Вдруг он приложил ладони к вискам. – Я был его сообщником, но невольным! – Он уронил руки на колени и сжал кулаки, словно ломал кость. – Они читают наши мысли по лицам. Наши страдания, наши надежды, нашу ненависть и наши страсти. Мы лишь догадываемся, а они знают. Они определяют нас, как пастух определяет дневную погоду по утреннему небу… А если человек знает что-то, он этим владеет.

Лицо скюльвенда осветилось пламенем ярости. Ахкеймион слышал слезы в его голосе, видел его оскаленные зубы.

– Он выбрал меня. Он вырастил меня, придал мне форму, как женщины придают форму осколку кремня, чтобы скоблить им шкуру. Он использовал меня, чтобы убить моего отца. Он использовал меня, чтобы совершить побег. Он использовал меня…

Тень сложила кулаки на бычьей груди.

– Стыд! Вутрим кут ми-пуру камуир! Не могу забыть об этом! Не могу не думать! Я видел свое падение, я все понимал, и это понимание отпечаталось в моем сердце!

Ахкеймион заламывал пальцы, сустав за суставом, сам того не осознавая. Виной тому тень скюльвенда и бездна, что стояла за его хорой. Больше ничего не существовало.

– Он был очень умен… Он был воплощением войны! Вот что они такое! Неужели ты не понимаешь? Каждое мгновение они сражаются с обстоятельствами, каждым дыханием завоевывают мир! Они ходят между нами, как мы ходим в окружении собак. Мы воем, когда они бросают нам кости, скулим и тявкаем, когда они поднимают руку… Они заставляют нас любить себя! Заставляют любить себя!