Дисклеймер

Данный текст содержит тяжёлые эмоциональные сцены и может быть некомфортен для восприятия.

Настоящая глава подверглась значительной цензуре: часть сцен изменены.

---

В комнате время текло медленно и тягуче. А может, и вовсе остановилось.

Факт, что даже после смерти я всё равно возвращаюсь, делал само время чем-то пустым, лишённым ценности.

Каждое утро начиналось одинаково: я открывал глаза и считал пустые бутылки, валяющиеся на полу.

Каждый вечер заканчивался так же: я до упора вглядывался в узор на потолке и влажные пятна на обшарпанных обоях, пока не проваливался в сон под хмельным туманом.

То утро не стало исключением. Я проснулся с адским похмельем, и едкая желчь поднималась по горлу.

Пошатываясь, я дошёл до умывальника, открыл кран и несколько раз плеснул на лицо холодной водой. Когда капли заструились по щекам и подбородку, я поднял голову и посмотрел в зеркало.

В отражении стоял незнакомец. Под глазами – чёрные круги, впалые щёки придавали болезненный вид, несколько дней небритая щетина уродовала лицо.

Это зрелище не имело ничего общего с именем «Равин Эдельгард». Скорее – дохлое, загибающееся убожество. Хотя, возможно, именно это и был настоящий я.

Ведь до сих пор я только и делал, что пытался изменить репутацию, угодить невесте, понравиться сестре, которая всё равно когда-нибудь унаследует род. Всё – бесполезная, беспросветная суета.

И вдруг меня пронзила мысль. Если всё уже кончено…

Если меня всё равно выкинут и из рода, и из академии, и в конце концов я окажусь на улице… Зачем же сидеть в этом тёмном, влажном углу и просто ждать конца?

Что есть «концовка»? Что именно я должен «собрать»? Я и сам не знал. Может быть, то, что я видел, всего лишь очередной бред или галлюцинация.

Это был порыв, рождённый не из надежды и не из воли к жизни.

Он был таким же, как тогда, когда, услышав от Левины о своём изгнании из семьи, я сжал в руке револьвер.

Или как у приговорённого к казни, который с неожиданной серьёзностью выбирает своё последнее блюдо.

Мне стало странно легче.

Но вопреки моей воле, моё тело налилось тяжестью. Я кое-как натянул мятую форму, валявшуюся на вешалке. Плечи были перекошены, от ткани тянуло слабым затхлым запахом.

Когда я открыл дверь и вышел в коридор, утро академии встретило меня чуждым, непривычным образом.

Солнечные лучи, врывающиеся в окна. Звонкий смех студентов. Торопливые шаги по каменному полу.

Всё это казалось мне историей из другого мира, никак не связанной со мной.

Я бродил среди них словно призрак без цели. Никуда не направляясь, просто позволяя ногам нести себя.

Множество взглядов скользили по мне. В одних читалось явное презрение, в других – дешёвое любопытство, а кое-кто отворачивался так поспешно, будто случайно взглянул на мусор у дороги.

В академии оставалось не много студентов, которые не знали моего лица. Да, по-своему я был известен.

Выросший в знатном роду выродок, чья слава состояла из одних скандалов. Тот, кого выкинули сюда из дома, кто, мало того, что опозорился, так ещё и вызвал на дуэль «главного героя» этой истории – простолюдина Кайла и жалко проиграл.

Таким знала меня академия. Хотя, увы, это сделал не я.

Это сделал «Равин».

Если бы я попал в это тело на три дня раньше, даже на один день раньше – такой идиотской ошибки не произошло бы. Да и вообще… я никогда не хотел оставаться здесь.

Так я и плутал по коридорам, пока не оказался у дверей аудитории, где шла лекция по магической травологии.

Похоже, занятие только что закончилось: двери распахнулись, и знакомые лица одно за другим вышли в коридор. И среди этой толпы была — Серафина.

За несколько дней она заметно исхудала. Золотые волосы, которые Серафина всегда тщательно ухаживала и укладывала, потускнели и стали ломкими. На бледном лице легла густая тень усталости.

Только глаза – те самые чисто-голубые глаза – всё ещё сияли прежней красотой. И именно этим сиянием она посмотрела на меня.

Наши взгляды встретились. Голубые глаза Серафины широко распахнулись.

Она приоткрыла губы, будто собираясь что-то сказать, но тут же прикусила нижнюю губу. На её лице отразилась смесь чувств – смятение, едва заметное облегчение, вина и ненависть.

Но я уже не хотел снова ввязываться в эту изнуряющую перебранку. Я молча отвернулся.

За спиной не прозвучало её голоса. Между нами уже не осталось ничего, ради чего стоило бы заговорить друг с другом.

****

Серафина только неподвижно смотрела ему вслед.

Его плечи казались уже гораздо более узкими, чем прежде, а походка – лишённой всякой тяжести.

Он выглядел как больное растение, которое вот-вот засохнет, или как оборванный нищий, валяющийся на улице. Взгляд выдавал в нём человека, потерпевшего неудачу во всём.

— Слушай, это ведь… только что прошёл мимо – это не Равин Эдельгард?

Подруга, Элиза, тронула её за руку и спросила. Лишь тогда Серафина словно очнулась.

— Вид у него был ужасный. Точно как у покойника.

Она не смогла ничего ответить. Лишь снова прикусила нижнюю губу.

— Серафина? Что с тобой? Ты вся бледная.

Элиза презрительно кивнула в сторону конца коридора, куда исчез Равин.

— Это всё из-за этого ублюдка? Говорят, вы наконец разрываете помолвку?

— …Да.

С трудом выдавила из себя Серафина.

— Ну так не смей хмуриться из-за такого мусора. Ты должна радоваться! Это же праздник — наконец-то освободишься от него!

«Поздравляю» — именно эти слова она так отчаянно хотела когда-то услышать.

Но теперь, услышав их, Серафина ощутила лишь странный комок внутри, будто что-то застряло в груди.

Вместо долгожданного облегчения от того, что проклятая цепь наконец разорвана, душу её заполнило нечто иное.

Она никак не могла выбросить из головы события того дня и выражение лица Равина. Когда она выпалила, что каждое утро молилась о его смерти, он не испугался и не разозлился.

Он лишь смотрел на неё пустым, равнодушным взглядом. Так, словно ничто больше не имело смысла.

— Ты видела? Совсем пропащий стал. Говорят, из рода его скоро выгонят. Теперь и идти ему некуда. Что ж, сам виноват.

Подруга произнесла это с лёгким презрением. Серафина не смогла ответить.

В её глазах он был не пьяным, пошатывающимся бездельником, а тем самым другом детства, за которым всегда приходилось присматривать.

Она уже не слышала, о чём дальше болтали подруги. Её взгляд по-прежнему был прикован к пустому концу коридора, где исчез Равин.

Весь остаток дня она не могла сосредоточиться на лекциях. Голос профессора звучал гулким фоном, как пустой шум. Буквы в книге расплывались и превращались в бессмысленный ряд символов.

Когда занятия закончились, Серафина отказалась от приглашения подруг пойти на ужин и поспешила в общежитие.

Захлопнув за собой дверь своей комнаты, она наконец выдохнула, словно весь день сдерживала дыхание.

Её ноги подкосились, и она, осев, прижалась к двери спиной. Всё вокруг – просторная, роскошная обстановка – вдруг показалось ей чуждым.

«Всё же кончено.»

Их гнетущая связь оборвалась, свобода наконец обретена. Так она думала.

Серафина открыла ящик стола. Там лежали выцветшие письма и один засохший цветок сирени, полученный когда-то так давно, что она уже и не помнила, по какому поводу.

Долго, очень долго она смотрела на них.

****

Протискиваясь сквозь толпу студентов и беспорядочно толкая их, я шагал по коридорам, будто блуждал по запутанному лабиринту. Я и сам не знаю, куда иду.

В голове была лишь одна мысль: поскорее выбраться отсюда, сбежать из этого омерзительного места. Но куда бы я ни пошёл – везде эти идиоты в одинаковых формах.

Что такого радостного они находят, что могут так беззаботно смеяться? Кто-то здесь сходит с ума от желания сбежать отсюда.

Так я бродил, пока вдруг не оказался перед старой башней в самой глуши академии. Это была та самая башня, на которую я когда-то рассеянно смотрел из окна своей комнаты.

Она давно не использовалась: стены заросли плющом, словно шрамами, а вход был плотно заперт. Я поднял взгляд на башню и, не колеблясь, ухватился за ржавую ручку. Затем резко дёрнул её.

Заржавевшие петли заскрипели, и тут же на меня обрушился густой запах пыли и плесени, долгие годы заключённых внутри.

Внутри было сыро и темно. Узкая винтовая лестница уходила вверх, теряясь в тени.

Шаг за шагом я начал подниматься. С каждым движением древние деревянные ступени жалобно скрипели, будто готовы вот-вот разломиться.

Сквозь узкие щели в стенах пробивались тонкие лучи света, освещая в мраке пыльные частицы, что плавали в неподвижном воздухе.

Не знаю, насколько высоко я поднялся, но лестница наконец закончилась, и перед глазами показалась маленькая деревянная дверь.

Стоило её открыть, и вместе с резким порывом ветра передо мной раскинулось безграничное небо. Я оказался на вершине башни, на небольшой площадке, окружённой узкими перилами.

Подойдя ближе к краю, я склонился вперёд и посмотрел вниз. Взору открылся весь вид на академию: те самые запутанные корпуса, по которым я недавно блуждал, площадь с копошащимися словно муравьями студентами, вдали – общежитие и библиотека.

Я вдруг понял, где, должно быть, была написана та картина, что когда-то подарила мне Серафина.

Ветер бешено трепал волосы. Я вынул из кармана смятую пачку и достал последнюю сигарету. Огонёк вспыхнул, и едкий дым мгновенно рассеялся в потоках воздуха.

Я замер у перил и долго-долго смотрел вниз.

[Соберите все концовки. 1/?]

[Награда: возвращение в изначальный мир]

Даже когда перед глазами всплыло сообщение, будто подталкивающее меня к решительному шагу, особого желания у меня не возникло. Всё равно ведь ничего не изменится. Зачем добровольно идти навстречу мучительной боли?

Но если отбросить все эти мысли, то я всегда боялся высоты.

Я долго стоял на вершине башни, глядя вниз.

Вид открывался неплохой. Было в этом что-то странно освобождающее: смотреть сверху на студентов, суетящихся словно муравьи, и на здания, кажущиеся игрушечными. Будто сам стал богом, наблюдающим за миром.

Но это чувство длилось недолго. Сигарета уже догорела до самого фильтра.

Я наступил на скрипучие деревянные ступени и медленно начал спускаться. Мир оставался прежним. Когда я выбрался обратно в коридор, за спиной остались темнота, пыль и запах давних лет.

Солнце уже клонилось к закату. Надо было возвращаться в комнату. Без выпивки эту раскалывающуюся голову и отвратительную реальность не вынести.

Я пересёк глухие переулки академии, направляясь к общежитию. Это был малоизвестный короткий путь, где редко встречались люди.

И вдруг дорогу мне перегородили несколько студентов. Я остановился. Даже не смотря им в лицо, я знал кто это.

Дешёвый запах духов, вперемешку с вонью дешёвого табака – их я знал слишком хорошо.