Дисклеймер

Данный текст содержит тяжёлые эмоциональные сцены и может быть некомфортен для восприятия.

Настоящая глава подверглась значительной цензуре: часть сцен вырезана полностью, оставшееся – изменены.

---

Я открыл ящик – револьвера не было. Словно его там с самого начала и не существовало.

Я какое-то время тупо смотрел в пустоту внутри. Слабый запах старого дерева поднимался оттуда.

Кто его мог забрать?

Левина? Или Эстель? Серафина – вряд ли.

Я не чувствовал ни злости, ни тревоги, а только лёгкий дискомфорт.

[ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]

Так или иначе, вскоре должно было стукнуть пять часов. Я собрался выйти, чтобы провести с Левиной то предстоящее малоприятное время, и, открыв дверь, столкнулся с кем-то.

— А.

С коротким стоном пошатнулась знакомая фигура. Это была Серафина.

Она держалась за лоб, видимо ударившись о дверь, и склонила голову.
Её вид был куда более жалким, чем несколько часов назад перед библиотекой.

— Сколько ты тут стояла?

— …Я не знала, что сказать. Поэтому… всё это время…

Светлые волосы были растрёпаны, глаза покраснели от слёз. Аккуратно выглаженная форма смялась, а бледное лицо покрывали потёки слёз.

Аромат сирени, который обычно казался таким приятным, теперь пах сыро.

— Возвращайся к себе.

— П-погоди, мы можем немного поговорить? То, что я тогда сказала… и то, что ты ранее видел… я…

Я перебил её и шагнул в сторону коридора. В этот момент Серафина схватила меня за запястье. Её ладонь была холодной и слегка дрожала.

— Прошу, хоть ненадолго. Мне нужно кое-что тебе что сказать. Правда. Пожалуйста, Равин.

В её голосе слышалась мольба, которую я никогда прежде не слышал. Мне вдруг вспомнились те дни, когда я только стал «Равином» и тщетно бился, пытаясь изменить её чувства. От этого на душе стало тяжело.

— Дело не в том, что ты мне противна. Всё из-за этого.

Я достал из кармана смятую повестку в дисциплинарный комитет и показал ей. Её затравленные голубые глаза медленно скользнули по строкам на бумаге.

— Потом поговорим. Или подожди у меня внутри.

Я кивком указал на дверь своей комнаты. Она на мгновение замялась, переводя взгляд с моего лица на дверную ручку. А затем едва заметно кивнула и вошла внутрь.

Звук закрывающейся двери глухо разнёсся по коридору. Оставив её позади, я направился туда, где должно было состояться заседание дисциплинарного комитета.

Студсовет находился на самом верхнем этаже главного корпуса академии. В коридоре царила тишина. Большинство студентов уже закончили занятия и либо вернулись в общежитие, либо отправились на ужин.

За окнами медленно заходило солнце. Огромный багровый закат окрашивал всё здание в красные тона.

Так я и оказался перед дверью студсовета.

На мгновение задержав руку на дверной ручке, я глубоко вдохнул. Что мне сказать? Какое лицо сделать?

Может, сразу рявкнуть, чтобы позвали ректора?

Поскольку в академию принимают и простолюдинов, и знать, здесь с самого начала придерживались политики чётко разделения «высших» и «низших», приучая каждого к его будущему месту в обществе. Но наблюдать, как эта Левина смотрит на меня свысока и выносит приговор, – удовольствие сомнительное.

В семье «Равин» терпел такое каждый день. Теперь то же самое предстоит и мне.

Я повернул ручку и вошёл. Внутри стоял длинный стол, вокруг которого сидели знакомые и не очень лица.

На главном месте восседала Левина. Её лицо, как всегда, было лишено каких-либо эмоций.

По бокам – несколько профессоров и другие члены совета. На их лицах смешались скука, раздражение и лёгкое любопытство.

А в самом конце стола, напротив меня, сидели Маркус и его двое дружков.
Выглядели они жалко: носы перевязаны, на щеках – большие пластырные повязки.

Увидев меня, они уставились с ненавистью. Но стоило мне спокойно встретить их взгляд, как тут же опустили глаза.

Видимо, толкового священника найти не удалось. Или же они явились сюда нарочно в таком виде, чтобы выглядеть как жертвы.

— Садитесь.

Левина кивком указала на пустой стул передо мной. Я молча отодвинул его и сел. Стул был жёстким.

— Равин Эдельгард. Думаю, вы сами прекрасно понимаете, почему оказались здесь.

Голос Левины был холоден и сух, словно воздух в комнате.

Я промолчал.

— Несколько дней назад вы уже оказались в центре пересудов из-за недостойного поведения. Но на этом не остановились – вы вновь проявили одностороннее насилие над Маркусом Кляйном и ещё двумя студентами, причинили им ненужные увечья и тем самым уронили честь дома Эдельгард. Что скажете на это?

— Ничего.

Я коротко ответил. Все в комнате слегка удивлённо переглянулись.

Особенно Левина: её брови едва заметно дрогнули. Похоже, она ожидала, что я начну оправдываться, или же сорвусь и закачу очередной скандал.

— Нечего сказать?

Преподаватель, отвечавший за дисциплину студентов, нахмурился и переспросил. Его имени я не помнил.

Я просто посмотрел на него. Он сидел, закинув ногу на ногу, но встретившись со мной взглядом смущённо откашлялся и выпрямился.

Откуда же столько власти в одном лишь имени родословной? Даже незаконнорождённого, которого вот-вот выкинут, они вынуждены почтительно бояться, словно загнанные крысы.

— Да. Мне нечего сказать. Так что поступайте как знаете.

Я взглянул прямо на Левину. Тишина в комнате стала ещё тяжелее. На лицах теперь читалось явное замешательство.

— Послушаем сторону потерпевших.

Левина повернула голову к Маркусу. Тот, словно только этого и ждал, принял страдальчески-обиженное выражение и раскрыл рот.

Маркус с пафосом разыгрывал свою роль, голос у него был наигранный, словно у третьесортного актёра. Я слушал одним ухом, а другим пропускал мимо.

Надо признать, играл он вполне убедительно. Может быть, используй он этот талант в другом месте – добился бы успеха. Но в любом случае закончил бы одинаково: полез бы к какой-нибудь актрисе, а потом случайно задел бы женщину какого-нибудь криминального авторитета и исчез бы бесследно.

А пока что он закончил свою историю тем, что я был безумцем, который без причины избил трёх парней и прожёг их сигаретой.

— Равин Эдельгард. Вам есть что возразить против слов потерпевших?

Левина вновь повернулась ко мне.

— Нет.

— В таком случае ваш ответ расценивается как признание всех обвинений.
О мерах наказания мы сообщим после соответствующего обсуждения.

Я пожал плечами.

— …Все могут быть свободны. Равин Эдельгард, вы останьтесь.

Профессора и члены студсовета один за другим поднялись и вышли из комнаты.

Маркус и его дружки, уходя, ухмыльнулись. С выбитыми зубами эта ухмылка выглядела настолько нелепо, что я лишь усмехнулся.

— Почему ты ничего не сказал?

Спросила Левина.

— Ведь в тот день ты вернулся избитым в хлам из-за этих трёх ублюдков.

— А что ты хотела услышать?

— Хотя бы какое-нибудь оправдание.

— А если бы я стал оправдываться, ты бы стала слушать?

На мои слова Левина не ответила. И этим всё сказала. Я слабо усмехнулся.

— Ну и ладно. Если всё, я пойду.

Я поднялся и прошёл мимо неё. И в тот момент она негромко произнесла:

— Револьвер. Это я его забрала.

Я остановился.

— Ты?

Он принадлежал моей матери.

А Левина называла её не иначе как «грязной шлюхой, родившей бастарда».

— Нет, постой. Откуда ты вообще знала, где он лежит?

Я обошёл стол и приблизился к ней.

На лице у меня появилась странная улыбка – уголки губ подняты, но глаза оставались холодными.

— Мне просто показалось, что он будет там лежать.

Ответила Левина, словно и сама не понимала, как так вышло.

Я впервые заметил, что даже её привычное безэмоциональное лицо может выдавать растерянность.

— Зачем ты это сделала?

— Я… боялась, что ты сделаешь глупость.

Левина не поднялась с места. Просто сидела и смотрела на меня снизу вверх.

— Левина.

— Даже если тебя выгонят из рода и отчислят из академии, жизнь на этом не…

Я схватил её за воротник. Её хрупкое тело легко подалось, будто бумажный лист.

— Левина.

Я стащил её с кресла.

*Тудух!*

Раздался глухой звук удара её тела о пол. Я навалился сверху и обеими руками сжал её горло.

— Кхх… ххх!…

Из её рта вырвались мучительные хрипы. Она попыталась оттолкнуть мои руки, но сил в них почти не было. Пальцы лишь вцепились в рукав и бессильно соскользнули вниз.

— Тебе ведь достаточно было продолжать презирать меня, оскорблять, обращаться как с мусором. Что вдруг пришло в голову нашей гордости рода Эдельгард, что ты даже до моих вещей решила добраться, а?

Её глаза распахнулись. Впервые эти глаза, которые всегда смотрели на меня сверху вниз с презрением и ненавистью, выглядели так.

— Видимо, мерзкому бастарду теперь и револьвера одного жалко? А я, блять, все эти годы я перед тобой вёл себя тихо – катался словно псина, виляя перед тобой хвостом.

Мои пальцы сжались сильнее. Лицо Левины налилось красным, потом стало синеть. По щекам потекли слёзы.

— То, что произошло в запретном книгохранилище, тоже моя вина? Моя, да? Я что, мог знать, что именно в тот день, когда я туда попал, эти ебланы устроят там бардак?!

Я вдруг ослабил хватку. Её тело безвольно обмякло. Левина, захлёбываясь кашлем, судорожно глотала воздух.

— Сколько ещё мне так жить? Зачем тебе вдруг делать вид, что тебе не всё равно!?

С пола она смотрела на меня непривычно тяжёлым, печальным взглядом.

Может, это потому, что я уже однажды умер? А может, я всегда таким и был? Но меня больше не волновали последствия. Теперь я живу так, словно меня таскают за волосы собственные эмоции. Чем теперь я отличаюсь от Равина?

Меня исключат из рода, выгонят из академии – и жизнь кончена. Назад дороги уже не будет.

Я-то сам себя несчастным не считаю. Но стоит оказаться рядом с ними, и они неизменно делают из меня жалкого ничтожества.

Я опустился на стул, где раньше сидела Левина, тяжело выдохнул и сказал.

— Где мой револьвер?

Я лучше всех знал, что ответа не последует.

Поэтому поднялся и почти бегом выскочил из комнаты. И быстро, очень быстро зашагал по коридору.

— Не…

Сзади донёсся надломленный голос Левины.

Не делай этого?

Не уходи?

Что именно она сказала – я так и не разобрал.

Да и не было желания разбираться. Я хотел лишь одного – вернуться.

Туда, где жил прежде.

Туда, где меня не называли «Равином».