От негативов тех фотографий до безымянных обнаженных снимков в сейфе — всё было сожжено дотла. Так фотографии исчезли, но в памяти Эдвина Эклстона они останутся навсегда.

Конечно, эти воспоминания тоже можно стереть, но чтобы паразит осмелился проявлять милосердие к своему хозяину? Какое немыслимое высокомерие.

Закончив с уборкой, он неспешно докуривал сигару, наслаждаясь воплями в своей голове. Они звучали приятнее, чем тот вальс, что он когда-то танцевал с той женщиной.

— Жаль, но на сегодня хватит.

Погасив огонь сигары, он заодно заставил замолчать и голос Эдвина Эклстона.

— Сегодня вечером у нас будет праздничный ужин. Только для нас двоих.

Непрошеные гости ему откровенно противны. Незваный гость будет спать крепким сном до тех пор, пока он не вернется, позабыв о боли обратного тока крови.

— Ничего. У тебя будет очень, очень, очень много времени, чтобы мучиться. Наверное... до самого дня смерти?

***

Терраса Магнолии.

Как и подсказывало название, этот элитный жилой район с магнолиями, выстроившимися вдоль дорог, был удивительно тихим и спокойным, совсем не похожим на шумный мегаполис, в котором он находился.

Даже в таком уединенном районе дом Жизель стоял на углу, так что у него был лишь один сосед, с которым они делили стену, а сад сзади выходил к озеру, куда вряд ли часто заглядывали посторонние глаза.

Лучшего места для их тайного убежища было не найти.

Но внимательность «дяди» проявлялась не только в выборе местоположения дома. Интерьер был полностью переделан в стиле последних модных веяний, и даже не верилось, что это старый особняк.

— Крепко. Может, стоило купить тебе пистолет...

То, что на каждом окне первого этажа стояли защитные ставни, словно в витрине магазина, выдавало в нём до боли знакомого параноика.

— Каждую ночь я буду звонить, чтобы проверить, заперты ли двери и опущены ли ставни. Если не хочешь, чтобы я примчался посреди ночи, — отвечай на звонок.

Но разве в таком случае не логичнее было бы, наоборот, не отвечать? Если бы «дядя» оставался здесь каждую ночь, ему не пришлось бы беспокоиться о ворах.

«Наверное, он так не делает из-за горничной...»

Осматривая свою спальню на третьем этаже, Жизель взяла в руки фоторамку, стоявшую на тумбочке. В ней было их совместное фото с «дядей» в день ее выпуска из Академии Фуллертон. Он, скорее всего, сам проявил пленку и поставил ее сюда. Грудь снова сжало от тепла.

— Дядя...

Он не любил слов благодарности.

Чмок.

Пользуясь тем, что горничная вышла, Жизель неожиданно поцеловала его. Но едва она собралась отстраниться, как он поймал ее и впился губами вновь.

«Дядя, горничная вернется!»

Только когда за дверью послышались шаги на лестнице, их губы разомкнулись. Жизель поспешно стерла с его губ следы своей помады и сбежала в гардеробную.

Пока она поправляла макияж перед зеркалом, за дверью «дядя» разговаривал с горничной. Разобрать их речь было невозможно. Когда она закончила и вышла, горничной уже не было, только он один.

— Дядя...

— М-м?

— Горничная... она теперь будет жить здесь? Может, пусть просто приходит и уходит?

Вместо ответа он улыбнулся — непонятно, в знак согласия или отказа. Она продолжила упрашивать, и в итоге он прикрыл её губы своими, прерывая её слова. Помада снова осталась на нём. Жизель хотела стереть ее, пока горничная не увидела, но он отстранил её руку и, облизнув губы, ответил:

— Сегодня я дал ей выходной.

Значит, сегодня он останется здесь. Хотя он так и не ответил на ее вопрос, одного этого Жизель было достаточно.

Он не взял с собой ни охраны, ни водителя, так что сегодня вечер был полностью их. Они поужинали в ресторане неподалеку, а потом вернулись домой по дороге, медленно погружающейся в сумерки. Романтическое свидание, о котором Жизель всегда мечтала.

«Если бы каждый день был таким...»

Сегодня безумие его не коснулось. Правда, утром он на мгновение показался странным, но объяснил это тем, что вдруг вспомнил о забытом срочном деле.

Но как только они вернулись домой после свидания, «дядя» вдруг переменился — но это была не болезнь...

— А-а, дядя, ннн... так не хочу.

— Нет. Сегодня, даже если будешь просить, не отпущу.

— А разве вы когда-нибудь отпускали?.. М-м... дайте мне хоть душ принять!

Это была похоть.

Жизель с трудом оторвала от себя этого набросившегося зверя и сбежала в ванную, примыкающую к спальне на третьем этаже. Тщательно помывшись, она вышла в гардеробную — и начались муки выбора.

«Что надеть?»

Было еще рано для ночной сорочки, а если одеться полностью, всё равно всё окажется снято, как только она выйдет.

«А, халат!»

Просматривая гардероб, уже заполненный её вещами, которые горничная заранее перенесла, Жизель достала ночной пеньюар. Ей вдруг вспомнилось, как героини в кино создавали томную атмосферу, надевая подобное перед мужчинами.

Гладкий шёлк прилип к её обнажённому телу, на котором были лишь трусики, обрисовывая каждую линию так откровенно, будто она вовсе не была одета. В зеркале отражалась зрелая, чувственная женщина, о которой Жизель всё чаще мечтала в последнее время.

Но когда её взгляд поднялся к лицу, довольная улыбка исчезла. Щёки всё ещё были пухлыми, и перед ней по-прежнему была девочка.

Ей это не нравилось.

Хотя «дяде», казалось, нравилась эта смесь неловкости — ни девушки, ни женщины.

— Лицо ещё пахнет молоком, а тело — спермой, Жизель Бишоп. Такой редкий образ, который скоро исчезнет навсегда.

Но были ли эти слова, сказанные им в приступе безумия, искренними?

За дверью в спальню зазвучала медленная джазовая мелодия. «Дядя», видимо, включил проигрыватель.

«Не порть прекрасный вечер дурными мыслями».

Жизель встряхнулась, отгоняя тревожные мысли, и открыла противоположный шкаф. Оттуда она достала костюм, мантию и академическую шапочку, развесив их на вешалке. Это была одежда для завтрашнего утра — церемонии поступления в Кингсбридж.

Если судить по всем проведённым ночам с «дядей», едва ли она сможет встать с кровати до утра, как только выйдет из этой комнаты. Так что, закончив подготовку вещей на завтра, Жизель открыла дверь спальни.

«Дядя», сидевший в кресле у окна, закинув ногу на ногу, повернул к ней голову. Он пристально разглядывал её, словно пытаясь запечатлеть в памяти. Губы его искривились одобрительно.

— И ты теперь женщина? Вот как?

Ей стало неловко — неужели он тоже видит её неестественной? Но опасения оказались напрасными.

— Тебе идёт.

Он протянул к ней руку, до этого отбивавшую ритм джаза по колену. Она взяла её, и он подтянул её к себе, усадив к себе на колени. Неожиданно — она думала, он сразу утащит её в постель.

— Сегодня день, когда нужно поднять тост.

Как будто угадав её мысли, он взял со столика у кресла уже откупоренную бутылку вина. Сладковато-терпкий аромат она почувствовала, ещё только открыв дверь, но не поняла, откуда он.

— Сегодня?.. Но завтра мне рано вставать... Я хочу быть в ясном уме на церемонии.

Жизель подозревала, что ошибки в тот день, когда она училась водить машину в свой день рождения, точно были вызваны похмельем от шампанского, выпитого на рассвете.

— Всего один бокал.

Он налил вина меньше чем до половины в два бокала и протянул один ей.

— Хотя бы за «успех».

Тут она наконец спросила:

— А что мы празднуем?

Он чокнулся с ней и ответил тостом вместо прямого ответа.

— Поздравляю с поступлением, Жизель. Скоро ты станешь первой в истории герцогиней Эклстон, окончившей и Фуллертон, и Кингсбридж.

От неожиданности она чуть не вскрикнула от восторга. Но её тронуло не само поздравление.

«Он помнит свое обещание жениться».

Она узнала о его болезни уже после того, как он пообещал на ней жениться. С тех пор он больше не поднимал эту тему, и Жизель начала сомневаться, не забыл ли он вообще о своём обещании — ведь он не помнил эпизоды своих приступов.

Так что она волновалась зря — он не забыл.