К нему вернулось старое воспоминание. Бесчисленные сцены в черно-белых тонах и только в одной — слабый оттенок красного. Ему всегда было сложно различать то, что другие замечали без труда, но именно эту картину он видел ярко и четко.

Красный. 

Пальцы с красными ногтями держали камни для игры в го и фишки для сянци.

Его стройное, мускулистое тело могло пробудить в ком угодно вожделение или зависть. Лишь одна женщина, куртизанка по имени Фэн Сянь, оставалась к нему холодна.

Ему доводилось посещать бордели, сопровождая других во время свиданий, но, говоря откровенно, женщины не будили в нем никакого интереса или желания. Он не переносил алкоголь, его не интересовали танцы или выступления на эрху. Как бы красиво ни была одета девушка, для него она оставалась всего-лишь безликой фишкой для го. 

Так было с самого детства. Он не мог отличить одно человеческое лицо от другого. Это было не главной проблемой — путать родную мать с кормилицей уже само по себе было ужасно, но он не мог отличить мужчину от женщины.

Отец, махнув рукой на бесперспективного отпрыска, ушел к молодой любовнице. Мать тут же начала строить планы по возвращению неверного мужа, совершенно не заботясь о своем сыне, который даже их лиц не мог разглядеть…

Так, хоть и будучи первенцем знатного рода, Ло Хань обрел неожиданную свободу — дар, который он ценил превыше всего. Он с головой погрузился в мир го и сянци, изучал их, без устали разыгрывая партию за партией; прислушивался к сплетням и время от времени устраивал безобидные шалости.

Тот самый случай, когда во дворце зацвели синие розы? Это была его идея, родившаяся после разговора с дядей. У дяди был сложный характер, но юноша считал, что только он один по-настоящему понимал его. Именно дядя посоветовал всматриваться не в лица людей, а подмечать движения, силуэты, вслушиваться в голоса. Жить стало немного проще, когда он начал мысленно сопоставлять фигуры для игры в сянци с теми, кто был ему ближе всего; со временем уже только те, кто не вызывал у него никакого интереса, оставались простыми камешками го, тогда как близкие ему люди превращались в фигуры сянци.

Когда же в его воображении дядя превратился в могучую ладью — юноша окончательно убедился: перед ним поистине выдающаяся личность.

Для него го и сянци были просто играми, способом скоротать время. Он и не подозревал, что именно они раскроют его истинный дар. Знатное происхождение в очередной раз сыграло свою роль: хоть он и не обладал выдающимися воинскими навыками, он тем не менее, получил пост командира. Он понял, что ему не обязательно быть сильным и могущественным, главное — умело расставлять подчиненных, и тогда победа придет к нему сама.

И… Играть в сянци людьми оказалось интереснее всего. 

Он оставался непобедим как в игре, так и на службе — до тех пор, пока коварный коллега не предложил ему сразиться со знаменитой куртизанкой. Фэн Сянь никому и никогда не проигрывала у себя в борделе, как и он — никому в армии. Кто бы из них ни потерпел поражение в этой партии — зрителей ждала увлекательная битва.

…В тот миг он осознал себя всего-лишь жалкой лягушкой, свалившейся на дно колодца: Фэн Сянь опрокинула его через колено. Хотя она и играла из невыгодной для атаки позиции — белые камни всегда следуют вторыми — куртизанка постепенно подчинила себе каждый уголок доски. Изящные пальцы с красными ногтями аккуратно переставляли камни, и с каждым новым ходом его надежды на победу рассыпались в прах.

Он с трудом мог вспомнить, когда в последний раз проигрывал. Но сейчас в его душе бушевала не столько ярость, сколько благоговение перед безжалостным мастерством, с которым эта женщина его разгромила. Фэн Сянь, должно быть, обиделась на то, что противник ее недооценил: за всю игру она не проронила ни слова, а в ее движениях сквозило пренебрежение — словно эта игра вовсе не стоила внимания.

И вдруг его тело затряслось, он согнулся пополам от неудержимого хохота. Зрители зашептались, решив, что он, видать, тронулся умом. Он смеялся так, что из глаз брызнули слезы, и, когда наконец смог взглянуть на беспощадную куртизанку — перед ним предстала не белая фишка го, а живое лицо раздраженной дамы с глазами цвета лепестков бальзамина, готового лопнуть от малейшего прикосновения и рассыпаться горсткой семян. А взгляд, острый как клинок, ясно говорил: «Держись подальше».

Вот как выглядит человеческое лицо?

Впервые в жизни он смог ощутить то, что другие принимали как данность.

Фэн Сянь прошептала что-то стоявшей рядом ученице. Девочка поспешно убежала и вскоре вернулась с доской для сянци.

Куртизанка, гордая настолько, что не позволила даже услышать ее голос на первой встрече, бросала ему вызов на новую партию.

На этот раз он не проиграет. 

Он закатал рукава и начал расставлять фигуры.

Фэн Сянь… Она поистине гордилась своей профессией. Возможно, потому что она родилась в борделе. Она говорила, что матери у нее не было, лишь женщина, которая ее родила — в квартале удовольствий куртизанка не может стать матерью.

Их знакомство продолжалось долгие годы, и во время встреч они сосредотачивались только на играх. Но постепенно они стали видеться все реже. Чем опытнее становились куртизанки, тем выше поднималась цена на их услуги, и тем реже они открывали двери своих покоев — Фэн Сянь не была исключением.

Она была очень умна, но ее холодный и суровый нрав многих отталкивал, однако находились и ценители, которые искренне восхищались ею. Как говорится, о вкусах не спорят…

Ее цена все росла, и со временем он мог позволить себе видеть ее лишь раз в несколько месяцев.

Однажды, когда он снова переступил порог борделя после долгого отсутствия, он застал ее за маникюром — она красила ногти все с тем же внешним равнодушием. Перед ней лежали красные цветки бальзамина и несколько стеблей тонкой травы. На вопрос, что это за растение, она безучастно ответила: «Кошачья лапка». Это было лекарственное растение, которое помогало и от укусов насекомых, и от отравления.

Любопытно, что оба растения — и бальзамин, и кошачья лапка — обладали одной необычной особенностью: их созревшие семенные коробочки лопались от малейшего прикосновения и разбрасывали семена во все стороны. Он уже было протянул руку к желтому цветку, чтобы посмотреть, что произойдет, — как вдруг Фэн Сянь неожиданно спросила: «Когда ты придешь в следующий раз?»

Как же странно было слышать это от женщины, которая прежде присылала лишь сухие, безличные письма с расписанием встреч.

— Через три месяца.

— Хорошо.

Фэн Сянь велела ученице убрать принадлежности для маникюра, а сама начала расставлять фигуры для партии в сянци.

Примерно тогда же до него впервые дошли слухи: Фэн Сянь собирались выкупить. Цена на таких аукционах часто зависела не от реальной ценности куртизанки, а от упрямства покупателей — некоторые взвинчивали ставки назло другим участникам торгов.

За последнее время он добился продвижения по службе, но его позиции как наследника рода пошатнулись — младший сводный брат успел занять его место. Теперь сумма выкупа казалась ему недостижимой.

Что же делать?

В сознании мелькнула отвратительная догадка, но он тут же прогнал эту мысль. Даже думать о таком было невозможно. 

Еще три месяца, еще один визит в бордель — и вот, наконец, перед ним Фэн Сянь и… Две игровых доски: одно для го, другое для сянци.

— Может, сегодня сыграем на спор? — произнесла женщина, едва только он переступил порог. — Если победишь ты — исполню любое твое желание. Если выиграю я — получу то, что хочу сама.

— Выбирай игру.

В сянци у него было преимущество — и все же, когда он сел, то оказался перед доской для го.

Фэн Сянь велела ученице выйти, сказав, что хочет сосредоточиться на партии.

Он так и не понял, кто из них победил, — в следующее мгновение их пальцы переплелись. Не было ни томных речей, ни сладких фраз. Ему тоже не хотелось пустых нежностей. В этом, кажется, они понимали друг друга без слов.

Он услышал, как Фэн Сянь, устроившись у него на руках, прошептала: «Я хочу сыграть в го». Сам же он думал о сянци.

Но беды не заставили себя ждать. Дядя, его наставник и самый близкий человек, лишился должности. Тот никогда не умел играть по правилам, и отец Ло Ханя объявил его позором семьи. И хотя репутация рода никак не пострадала, сам Ло Хань стал нежелательной персоной в собственном доме — просто потому, что был с ним слишком близок. Ему приказали отправиться заграницу и не возвращаться в ближайшее время.

Ослушаться — означало навлечь на себя еще большие неприятности. Его отец тоже был военным, а значит — не просто родителем, но и начальником. В конце концов он написал в бордель и пообещал вернуться через полгода. Это было уже после того, как ему пришло известие о том, что выкуп Фэн Сянь сорвался.

Так он и жил некоторое время в уверенности, что все обойдется.
Он и представить не мог, что пройдет почти три года, прежде чем он сможет вернуться домой…

…Дома его ждала пыльная комната и груда нераспечатанных, небрежно брошенных в кучу писем. Привязанные к ним веточки давно засохли и истлели — время, прошедшее с момента их отправки, ощущалось почти физически.

Взгляд зацепился за уже кем-то вскрытое письмо. В тексте — все те же знакомые банальности. Но в углу бумаги темнело бордовое пятно, напоминавшее запекшуюся кровь… Он опустил глаза на какой-то мешочек, лежавший рядом с письмом. На нем было такое же пятно.

Он раскрыл мешочек — внутри он обнаружил два странных предмета, напоминавших две небольшие веточки или, может быть, комочки глины? Один из них был совсем крошечным, таким хрупким, что, казалось, его можно было раздавить в ладони.

Он слишком поздно понял, что это: у него самого десять таких. И теперь выражение “клятва мизинцами” обрело для него новый, жуткий смысл.

Он завернул две веточки обратно, и тут же помчался в квартал удовольствий так быстро, как только позволяла его лошадь.

Медяный дом заметно обветшал с момента его последнего визита, внутри было пусто, одни лишь камни для игры в го лежали на игральном столе… Ни следа цветка бальзамина, который он так желал увидеть, только старуха бросилась на него, размахивая метлой — хозяйка дома. Он узнал ее по голосу.

Фэн Сянь здесь больше нет — единственное, что старуха сказала ему. Оказавшись брошенной двумя влиятельными покровителями, втоптав имя Медяного дома в грязь и потеряв доверие всех, Фэн Сянь оставалось лишь продавать себя, как последняя потаскуха. Разве он не понимал, что случается с такими женщинами?

Если бы он хоть на минуту задумался… Но его голова была забита только го и сянци, и ничем другим. И пусть он корчится на земле в отчаянии, не стыдясь косых взглядов — время от этого не повернется вспять. 

Это была его вина, его слепой импульсивности. Только он был виноват во всем…

Ло Хань резко сел в постели, схватившись за гудящие виски. Он оказался в хорошо ему знакомой комнате. Воздух был пропитан благовониями — ароматными, но не слишком резкими.

— Вы очнулись, господин? — раздался мягкий голос. Перед ним возникло лицо — белый камень для игры в го. Он узнал ее только по голосу.

— Что я здесь делаю, Мэй Мэй? — спросил он.

Да, он знал эту куртизанку из Медяного дома. Когда-то давно она была ученицей Фэн Сянь: именно ее куртизанка выставила из комнаты в ту ночь, если память ему не изменяла. Он помнил, как она, еще будучи ученицей, неуклюже расставляла камни для го, а он потакал ей, соглашаясь на случайные партии. И то, как Мэй Мэй смущалась в ответ на его похвалы в адрес ее игре.

— Какой-то знатный господин привел вас сюда и оставил, — сказала Мэй Мэй. — Честно признаться, вы выглядели просто ужасно… Я даже не знаю, ваше лицо было то ли багровым, то ли синим!

Из всех куртизанок Медяного Дома Мэй Мэй была единственной, кто не отказывалась принимать его; визиты всегда проходили в ее комнате.

— Никогда бы не подумал, что такое случится, — пробормотал он. Он решил, что раз его дочь за партией спокойно пила этот напиток, значит, алкоголь не может быть слишком крепким. Но Ло Хань никогда особо не разбирался в видах спиртного. Всего от одного глотка этого пойла горло будто обожгло огнем… Он схватил стоявший у кровати кувшин с водой и жадно сделал несколько глотков.

Горький вкус мгновенно заполнил рот, и он рефлекторно выплюнул воду.

— Ч-что за дрянь?! — воскликнул он.

— Это снадобье Мао Мао, — сказала Мэй Мэй, прикрыв рукавом улыбку. Скорее всего напиток должен был облегчить симптомы похмелья, но в том, как он был подан, чувствовался намек на злой умысел. И все же… Странное дело — он не мог сдержать улыбку.

Рядом с кувшином стояла шкатулка из древесины павловнии.

— Не хотите взглянуть?

Эту шкатулку он когда-то давно в шутку отправил вместе с письмом. Внутри оказалась засушенная роза — удивительно, как хорошо она сохранила форму, несмотря на то, что полностью высохла. Его мысли обратились к дочери, так напоминавшей ему кислицу — “кошачью лапку”.

После тех событий он снова и снова возвращался к дверям Медяного дома, но каждый раз старуха встречала его с метлой и криками: «Здесь нет никакого ребенка, убирайся!» В ней было что-то действительно пугающее… Однажды, сидя в изнеможении со стекающей по виску кровью, он заметил маленькую девочку, которая копошилась в траве у стены дома... Когда он спросил ее, что же она делает, та ответила, что собирается сделать из травы лекарство. И вместо привычного камешка для го он увидел бесстрастное детское личико.

Девочка, набрав полные пригоршни травы, побежала прочь к хромому старику… Его лицо, которое тоже должно было напоминать камень, вместо этого приняло форму фигуры для игры в сянци. И это была не простая пешка или конь — это был “король драконов”.

Теперь Ло Хань понял, кто вскрыл то единственное письмо из кучи, понял, кто развязал грязный мешочек… Это он — дядя Ло Мэнь, исчезнувший после изгнания из Заднего дворца. И за ним туда-сюда бегала девочка с “кошачьей лапкой” в руках — Мао Мао.

Достав потрепанный временем мешочек, который всегда носил с собой, он знал: внутри по-прежнему лежали два завернутых в бумагу предмета, похожих на веточки.

Рука Мао Мао заметно дрожала, когда она двигала свои фигуры. Может быть от простой неуверенности — ей ведь редко доводилось играть в сянци. А может, оттого, что делала это левой рукой. Когда он обратил внимание на ее ногти, окрашенные в красноватый цвет, то заметил деформированный мизинец…

Он понимал ее ненависть — особенно после всего, что совершил. Но он все равно хотел быть рядом, несмотря ни на что. Он устал от жизни, в которой были только камни для го и шашки для сянци. Это и подтолкнуло его к тому, чтобы вернуть себе данные при рождении права, изгнать сводного брата и усыновить племянника. А затем, в ходе долгих переговоров со старухой и десятилетия усилий, сумел выплатить сумму, вдвое превышающую нанесенный Дому ущерб.

Вероятно, именно после этого ему наконец позволили снова посещать Медяный Дом. Само собой, с ним играла только Мэй Мэй. Возможно, это был ее способ отплатить за то, что когда-то он научил ее играть в сянци.

Ло Хань продолжал приходить снова и снова, ведь единственное, чего он по-настоящему хотел — быть рядом со своей дочерью. Увы, у него был один безусловный недостаток: он совершенно не понимал чувств других людей. Все, что он делал, обращалось против него.

Он спрятал мешочек в складках одежды. Может, стоит сдаться — по крайней мере, в этот раз. Будь то упрямство или что другое — смириться с ситуацией он не мог…

К тому же, ему не нравился тот человек, что был рядом с Мао Мао — он стоял слишком близко, а во время партии не менее трех раз дотронулся до ее плеч. Ло Хань внутренне злорадствовал, когда дочь каждый раз с ворчанием убирала руку.

Как бы поднять себе настроение? Ло Хань взял кувшин и залпом допил противное снадобье. Хоть оно и было отвратительно на вкус, дочь сделала его своими руками.

Стоит подумать, как согнать этого назойливого жука с его драгоценного цветка… Грохот распахнувшейся двери прервал его размышления.

— Проспался, а? — хрипло прокаркал безликий камень для го. Он узнал голос старухи. — Пришел, чтобы купить одну из моих девочек? Должен бы уже знать — пары тысяч серебром теперь не хватит.

Все такая же скряга… Ло Хань держался за пульсирующий висок, но на лице проступила кривая ухмылка. Он надел монокль, который носил исключительно для вида.

— Десять тысяч устроит? А если нет — двадцать? Тридцать? Хотя сто, признаюсь, уже перебор.

Ло Хань внутренне поморщился от собственных слов. Это были отнюдь не малые суммы даже для него. Придется занимать у племянника — тот, впрочем, вел несколько прибыльных дел.

— Ладно, иди сюда, только поживее. Даже дам тебе выбрать кого хочешь.

Он позволил старухе провести его в главный зал Медяного дома, где уже выстроился целый ряд пышно разодетых камней для го. Среди них стояла и Мэй Мэй.

— О? Даже одну из Трех принцесс можно выбрать?

— Когда я сказала: кого хочешь — это я и имела в виду, — почти выплюнула управляющая. — Но заплатишь ты сполна.

И даже несмотря на такое великодушное разрешение выбирать свободно, Ло Хань снова столкнулся с необычной проблемой. Как бы роскошно ни были одеты куртизанки, все они для него выглядели всего-лишь безликими камнями. Он будто бы слышал их улыбки, ощущал сладкие ароматы духов, витавшие в воздухе, а яркие краски нарядов резали глаза. И все. Он не чувствовал ничего большего. Ни одна из них не тронула его сердце.

И все же, ему велели выбирать — он обязан кого-то выбрать. Выкупив девушку, он мог поступить с ней как угодно. У него было достаточно денег, чтобы содержать даму, а если ее это не устроит — он даст ей немного серебра и отпустит, пусть живет как ей вздумается. Так он и поступит.

С этой мыслью он повернулся к Мэй Мэй. Возможно, ее доброту к нему можно было объяснить чувством вины — если бы она тогда не вышла из покоев, все могло сложиться иначе. Было бы справедливо вознаградить ее за преданность.

Но именно в этот момент Мэй Мэй заговорила:

— Господин Ло Хань, — произнесла она, и в ее голосе зазвенела легкая улыбка. — Вы ведь знаете, у меня тоже есть гордость куртизанки. Если я — действительно ваше желание, то я не буду колебаться.

Сказав это, она засеменила к большому окну, выходившему во двор, и распахнула его. Занавесь колыхнулась, и в комнату ворвалось несколько цветочных лепестков.

— Но если уж выбирать — не упускайте нечто важное.

— Мэй Мэй, я не разрешала тебе открывать это окно! — вскрикнула старуха, бросившись закрывать его.

Но Ло Хань уже услышал — где-то вдали… Смех? Похожий на смешок куртизанки, но более чистый и невинный. Ему почудились слова детской песенки. Глаза мужчины распахнулись.

— Что происходит? — настороженно спросила старуха.

Ло Хань неотрывно смотрел в резное окно. До них долетали лишь обрывки мелодии.

— Что ты задумал?! — старуха попыталась схватить его за руку…

…Но опоздала. Он выпрыгнул в окно и, едва коснувшись земли, помчался на звук. Никогда еще он так не проклинал свою плохую физическую форму, но он продолжал бежать, даже когда ноги начали подкашиваться.

Он часто посещал Медяный дом, но в этой части не бывал никогда: небольшое строение, похожее на кладовую, стояло в отдалении от главного здания. Именно оттуда лилась такая знакомая песенка.

Сердце было готово вот-вот выпрыгнуть из груди, и Ло Хань рывком распахнул дверь. Его тут же окутал навязчивый запах лекарств.

Внутри сидела изможденная женщина. Ее тусклые, безжизненные волосы обрамляли лицо; руки, похожие на высохшие ветви, безвольно лежали на одеяле. От нее пахло болезнью. И еще кое-что… Безымянный палец на ее левой руке был деформирован. Ло Хань застыл на месте, не в силах отвести взгляд. Вдруг он почувствовал влагу на своих щеках.

В комнату ворвалась старуха.

— Что ты творишь? Это изолятор, здесь больная! — она схватила его за руку и попыталась утащить прочь, но Ло Хань не шелохнулся, неотрывно глядя на истощенную женщину.

— Уходи отсюда. Выбирай одну из моих девочек.

— Да… Точно… Нужно сделать выбор.

Ло Хань медленно сел на краешек кровати, даже не пытаясь смахнуть стекающие по щекам слезы. Женщина, казалось, его не замечала — она лишь улыбалась и напевала свою песенку. От былой властной осанки и высокомерного взгляда не осталось и следа. Перед ним была женщина, чье сердце вернулось в состояние невинного дитя. И все же, даже в таком состоянии, она казалась Ло Ханю прекраснее всех женщин на свете.

— Эту женщину, мадам. Я выбираю ее.

— Не будь идиотом. Возвращайся и выбирай, как положено.

Но Ло Хань уже достал из складок одежды тяжелый мешочек и вложил его в руку больной. С неловкими, напряженными движениями она открыла его и с интересом заглянула внутрь. Дрожащими пальцами она вынула камень для го.

Может быть, ему это только показалось, но на ее лице на миг проступил румянец. Он расплылся в улыбке.

— Вот женщина, которую я хочу выкупить. И мне все равно, сколько это будет стоить — десять тысяч, двадцать, неважно.

Старуха будто потеряла дар речи. В комнату вошла Мэй Мэй, шурша платьем по полу. Она села напротив больной и взяла ее хрупкую руку в свои.

— Если бы ты сразу сказала, чего хочешь, Старшая Сестра… Почему ты так долго молчала?

Мэй Мэй заплакала — Ло Хань понял это, только когда услышал сдавленный всхлип.

— Зачем было ждать так долго?

Ло Хань не понимал причины этих слез. Его внимание было всецело поглощено женщиной, которая с нежной улыбкой рассматривала камешек для игры в го.

Женщиной, прекрасной, как цветок бальзамина.

○●○

«Я так устала...»

Мао Мао вспомнила, как же утомительно иметь дело с людьми, к которым она не привыкла. Она еле волочила ноги после того, как помогла довести подвыпившего мужчину с лисьими глазами до его спальни. С Жэнь Ши и Гао Шунем она уже распрощалась — у них были свои дела. Они ушли, оставив Мао Мао с тем самым чиновником, который сопровождал ее во время расследования отравления водорослями.

Ма Шань, вот как его звали. Пары встреч ей хватило, чтобы запомнить это имя. С ним было легко — мужчина был немногословен, но свою работу выполнял внимательно и добросовестно. Хорошая пара для Мао Мао, которая сама редко начинала беседу первой.

Однако, увидев его снова, она поняла: бывают люди, с которыми не сойтись, и вещи, которые не принять, даже если у другого и в мыслях ничего дурного не было.

Она плелась по дороге, как вдруг заметила впереди блистательную процессию. В центре, под зонтом придворной дамы, шла роскошно одетая женщина — наложница Лоу Лань.

Позади кто-то раздраженно цокнул языком. Она обернулась — рядом с ней с раздраженным видом шел Ма Шань, разглядывая процессию из-под полуопущенных век. Травница на миг задумалась, что могло вызвать его недовольство, но вдруг заметила толстого чиновника, стоявшего в ожидании Лоу Лань. Его окружила толпа помощников, а за спиной тянулось целое шествие.

Едва завидев его, Лоу Лань прикрыла рот складным веером и по-дружески заговорила с ним.

Мао Мао невольно задумалась — позволительно ли наложнице вот так бесцеремонно болтать с кем-то кроме Его Величества?

Ядовитый шепот Ма Шаня, однако, ответил на ее вопрос:

— Проклятые интриганы: и отец, и дочь…

Значит, это и был отец Лоу Лань, который представил ее ко двору. До Мао Мао доходили слухи, будто этот человек был влиятельным советником при прежнем Императоре, но нынешний правитель, ценивший реальные заслуги, относился к нему не лучше, чем к фингалу под глазом.

Мао Мао бросила на Ма Шаня выразительный взгляд. Ей не нравилось, что он так открыто оскорбляет высокопоставленного чиновника, даже если рядом только она. Если кто-то вдруг услышит, то может подумать, что она участвует в этом разговоре по собственной воле…

«Молод еще», — подумала она, вдруг осознав, что он на самом-то деле ненамного старше нее.

Этой ночью она решила остаться в резиденции Жэнь Ши.

— А я-то думал, что ты его на дух не переносишь, — медленно произнес евнух, скрестив руки на груди. Он вернулся раньше и ждал ее дома.

Мао Мао ела рисовую кашу, приготовленную Шуй Лянь. Говорить за едой было невежливо, но Мао Мао больше заботили не манеры, а восполнение питательных веществ, потерянных в Хрустальном павильоне. Старая служанка, потрясенная тем, как травница похудела, подавала ей одно блюдо за другим. В этом она походила на женщин из Нефритового павильона — не гнушалась никакой работы, даже будучи придворной дамой.

— Я его не презираю. Именно благодаря тому, что он сделал — и с кем — я вообще оказалась здесь.

— С кем…? — Жэнь Ши, казалось, пытался подобрать фразу поделикатнее.

«Не понимаю, чего он от меня ждет». Она ведь просто говорила правду.

— Я не знаю, как вы себе представляете работу в Квартале удовольствий, но ни одна куртизанка не родит ребенка против своей воли.

Все они регулярно принимали противозачаточные и абортивные средства. Даже при наступившей беременности существовало множество способов прервать ее на ранней стадии. Если же рождался ребенок — значит, куртизанка сознательно этого хотела.

— На самом деле, можно предположить, что это было заранее спланировано.

Отслеживая цикл, нетрудно было вычислить благоприятные дни для зачатия. Куртизанке достаточно было написать письмо своему покровителю и перенести визит на нужную дату.

— Кем? Стратегом? — спросил Жэнь Ши, пробуя закуску, которую принесла ему Шуй Лянь.

— Женщины — хитрые создания… — ответила Мао Мао.

Вот почему, когда план провалился, Фэн Сянь потеряла контроль и была готова навредить не только себе…

«Тот недавний сон…»

Но это был не сон. Это случилось наяву. Родившая Мао Мао куртизанка не ограничилась собственным пальцем — она взяла и палец ребенка, чтобы приложить к письму.

В борделе ей никогда не рассказывали о матери. Она знала: старуха велела всем хранить молчание. Но одной лишь атмосферы, царившей в Медяном Доме, и капли собственного любопытства было достаточно, чтобы правда стала очевидна.

Мао Мао была причиной, по которой Медяный дом когда-то оказался на грани.

Она узнала, что ее отец — помешанный на го и сянци чудак, а все произошедшее — следствие упрямства одной единственной куртизанки.

И кем же была та самая женщина, о которой твердили, что ее больше нет? Та, кто отказывалась даже взглянуть на собственную дочь, сходя с ума из-за изуродованного носа? 

Глупец. Были же куртизанки и получше! Почему он просто не выкупил одну из них? 

— Господин Жэнь Ши, — сказала Мао Мао. — А этот человек вообще с вами где-то еще разговаривает, кроме кабинета?

Жэнь Ши задумался на секунду.

— Теперь, когда ты об этом сказала… Нет, действительно не разговаривает.

Максимум — всего-лишь короткий кивок при встрече в коридоре. Каждый раз, стратег начинал разговор с Жэнь Ши только приходя в его кабинет.

— Иногда, — сказала Мао Мао. — Встречаются люди, которые не могут различать лица. Он такой.

Этот странный факт она узнала от отца. Поначалу травница сомневалась в том, что такое вообще бывает, но когда тот рассказал, что этим страдает Ло Хань — все встало на места.

— Не могут различать лица? — переспросил Жэнь Ши. — Что ты имеешь в виду?

— Ровно то, что я сказала. Они не могут собрать лицо воедино. Видят глаза или рот по отдельности, но не цельный образ.

Отец рассказывал об этом с необычайной серьезностью. Он пытался дать понять, что даже стратег достоин сочувствия — ему пришлось очень многое пережить из-за этой особенности.

Но хоть отец и был человеком сострадательным, он понимал, как устроен мир. И он ни разу не попытался остановить старуху, когда та метлой прогоняла мужчину из борделя.

— Но почему-то он узнает меня и приемного отца. Думаю, отсюда такое упрямство.

Однажды, совершенно неожиданно, в борделе появился какой-то странный мужчина и попытался увести ее с собой. Вскоре прибежала старуха и отлупила его метлой — и вид этого избитого, окровавленного человека напугал ее нежное детское сердце. Любой бы испугался мужчины, который тянется к тебе с широкой улыбкой, несмотря на заливающую лицо кровь.

Он продолжал приходить время от времени, вытворяя что-нибудь нелепое, но каждый раз его снова выгоняли, избивая до синяков. Это научило ее не удивляться ничему — или почти ничему. Этот мужчина все твердил, что он ее отец, но для Мао Мао настоящим отцом был ее старик, а не этот неуравновешенный чудак. В лучшем случае — просто биологический родитель.

Он пытался вытеснить из ее жизни старика Ло Мэня и занять его место, стать ей отцом, но Мао Мао не собиралась с этим мириться. Все говорили, что ее мать умерла, так было проще. Да и если бы она была жива — какая разница? Она была дочерью Ло Мэня. Этого хватало.

Но не стоит возлагать вину за все на одного лишь Ло Ханя. По правде говоря, Мао Мао даже была ему в чем-то благодарна. О матери же никаких воспоминаний у нее не осталось — только образ страшного демона. 

Что же до ее чувств к нему — пусть Ло Хань и был ей неприятен, но зла на него она не держала. Он был в чем-то неуклюж, но не злонамерен; просто временами чересчур драматичен. Если уж и говорить о прощении, то у одного человека было куда больше причин обижаться на него…

«Может, старуха его уже простила», — подумала она.

Ей стало интересно, заметил ли он письмо в коробке с розой. Это была самая большая уступка, на которую Мао Мао была способна. Если не заметил — что ж, пусть выкупает ее сестру-куртизанку. Возможно, так будет лучше.

— Но выглядит так, будто ты его все-таки ненавидишь, — раздалось над ухом.

— Это просто потому, что вы еще не так хорошо его знаете, господин Жэнь Ши.

Когда Мао Мао пыталась попасть на ту роковую церемонию, именно Ло Хань помог ей. Он будто чувствовал, что что-то должно было случиться. Ему даже не нужно было осматривать места преступлений — у него просто был нюх на подобное. И ошибался он редко.

— Он не уговаривал вас сделать то, чего вы сами бы никогда не сделали? — вдруг спросила Мао Мао.

Жэнь Ши замолчал, но по тому, как он затем тихо пробормотал: «Так вот, что это было», — она поняла, что попала в точку. Возможно, именно благодаря Ло Ханю Ли Бай быстро вышел на след Цуй Лин, а совет юстиции так оперативно среагировал.

Но самое досадное — сколько бы хлопот стратег ни доставлял другим, сам он почти никогда не желал и пальцем пошевелить. Если бы он хоть иногда действовал открыто…

«Тогда, возможно, лекарство, возвращающее к жизни, уже бы было бы у меня», — эта мысль причинила ей почти физическую боль.

Этот чудак ведь даже не осознавал, каким талантом обладает. Во всей стране вряд ли нашелся бы еще один человек, которого ее старик так открыто хвалил бы. Мао Мао знала это чувство — зависть.

— Дружить с ним невозможно. Но я бы посоветовала вам и врага в нем не наживать, — сказала она, выплевывая слова. Затем подняла левую руку и взглянула на мизинец. — Господин Жэнь Ши, а вы знали?

— Что? — спросил он.

— Если отрезать кончик пальца, он отрастает снова.

— Обязательно говорить такое во время еды? — Жэнь Ши бросил на резкий взгляд. Они как будто поменялись ролями.

— Еще кое-что.

— Да? Что еще?

— Если бы тот человек с моноклем когда-нибудь сказал вам: «Назови меня папой», что бы вы почувствовали?

Жэнь Ши застыл на мгновение, тревога исказила его лицо.

— Господи, — сказала Шуй Лянь, прикрывая рот рукой.

— Думаю, я бы сорвал с него этот дурацкий монокль и разбил его к черту.

— Так я и думала.

Жэнь Ши, похоже, понял намек Мао Мао. Он что-то шепнул на ухо помощнику — что-то о том, тяжело ли быть отцом. Гао Шунь слегка поморщился, и на его лице промелькнула тень печали. Видимо, что-то в этой теме задело его за живое.

— Что-то случилось? — спросила Мао Мао.

Гао Шунь поднял взгляд к потолку.

— Нет. Просто знай: ни один отец в мире не хотел бы, чтобы его ненавидели, — тихо сказал он.

«Вот как», — подумала Мао Мао, но ничего не ответила — лишь поднесла ложку ко рту, решив доесть свою кашу до конца.