Оттолкнувшись от насыпи, Элайджа использовал возросшую силу, чтобы метнуться к исполинскому крабу. За последние несколько недель эти твари пережили очередной скачок роста и достигли поистине чудовищных размеров. С клешнями величиной с мотоцикл и туловищем не меньше микроавтобуса «Фольксваген», этот экземпляр по праву заслуживал клейма монстра.

С этим разрастанием пришла двоякая новость: они начали пожирать друг друга. Стоило приблизиться к пляжу на пару сотен ярдов, как слух разрывал грохот смыкающихся клешней и треск сталкивающихся панцирей размером с легковушку. На первый взгляд, ничего плохого в этом не было: охотиться на отвлеченных или уже израненных тварей становилось куда проще. Однако их колоссальный объем и сократившаяся численность породили новую беду.

Хранение припасов.

С самого начала крабы служили главным источником белков и жиров. Элайджа дополнял свой рацион мелкой дичью и рыбой, но именно это мясо оставалось основой выживания. И пусть волокнистые белые куски часто вызывали у него тошноту, пренебрегать столь доступным пропитанием он не мог.

Вот только теперь, когда крабы вымахали до невероятных размеров и постоянно истребляли сородичей, добытую тушу приходилось растягивать надолго. Будь у него способ заморозки, проблемы бы не возникло, но весна уже переходила в лето, и мясо портилось в мгновение ока. В итоге на выброс уходило куда больше, чем шло в пищу. Прежде это сошло бы с рук, пока твари кишели на каждом шагу, но из-за их бесконечной грызни берег заметно опустел.

Впрочем, об этом можно было подумать позже — сейчас Элайджа сосредоточился на схватке.

Вернее, на бойне.

Несмотря на грозный вид, мутировавшие крабы безнадежно уступали ему в скорости. Даже в человеческом облике он без труда кружил бы вокруг неповоротливого гиганта. Единственную опасность представляли тяжелые клешни, бившие с неожиданной резкостью, но богатый опыт охоты сводил реальную угрозу к нулю.

Мощный прыжок вынес его прямо на грязно-бурый купол панциря. Краб закружился на месте, пытаясь стряхнуть наездника, но барс намертво вонзил когти в хитин и метнулся к голове. Один хлесткий взмах лапы — и стебельчатые глаза полетели на камни. Тварь издала свистящий вой — оказывается, исполинские крабы были способны и на такие звуки, — и яростно дернулась, однако Элайджа уже соскользнул со спины, мягко приземлившись на прибрежную гальку.

Оттуда он скользнул в густые заросли и затаился, пережидая приступ слепой ярости добычи. Несмотря на габариты, ума у тварей не прибавилось ни на йоту: они оставались столь же тупыми созданиями. И к счастью, иначе одолеть их было бы куда сложнее.

Потеряв невидимого врага, ослепший краб начал беспорядочно топтаться на месте, тыкаясь во все стороны без малейшего шанса сориентироваться. Даже оставь его Элайджа в покое, вскоре беднягу прикончил бы другой хищник или собрат по виду. Жалости он не испытывал, но и упиваться чужими страданиями не собирался. Убийство — неотъемлемая часть жизни в любой экосистеме. Чтобы выжить, краба требовалось умертвить любым доступным способом, а сентиментальности в эту формулу просто не укладывались. Не имели права.

Оказавшись вне боя — смутное системное состояние, которое трудно описать словами, но безошибочно узнаваемое по внутреннему чутью, — Элайджа обратился к «Покрову незримого», позволяя себе раствориться в воздухе. Не чистая невидимость, но нечто предельно к ней близкое: большинство тварей не способно было почуять его присутствие, если только он сам не допускал откровенной оплошности.

А такое случалось чаще, чем хотелось бы признавать. Повадки матерого кошачьего хищника помогали, но опыта все еще не хватало, поэтому число неудач едва ли уступало числу побед. Приходилось заранее лишать добычу малейших козырей — отсюда и первый удар по органам чувств.

Он мягко заскользил вперед, уверенный в своей скрытности, и зашел под нависающий край панциря. Лишившись зрения, крабы замирали на месте как вкопанные — свежая повадка мутантов, которую Элайджа успел изучить вдоль и поперек. Не колеблясь, он протиснулся под брюхо. Нащупав нужную точку, барс со всей силы вонзил когти в мягкую плоть, уничтожая головной нервный узел, и пулей вылетел наружу за мгновение до того, как тяжелая туша рухнула на камни.

Тварь еще билась в агонии, но смертный приговор был подписан.

Глядя на угасание монстра, Элайджа с досадой вздохнул: добить его быстрее не получалось. Прежде, когда краба можно было просто опрокинуть на спину, добраться до второго нервного узла не составляло труда, но ворочать эту гору хитина было не под силу. Оставалось лишь наблюдать за неизбежным концом.

Внезапно до чутких ноздрей донесся едкий, ядовитый запах. Не раздумывая ни доли секунды, Элайджа отпрянул в сторону — и вовремя: прямо на место, где он только что стоял, с грохотом обрушилась тварь воксов размером с пони.

Как и все виденные им сородичи, пришелец напоминал чешуйчатую рептилию: изумрудная чешуя, изогнутые когти и пасть, усеянная бритвенно-острыми зубами. Однако эту особь венчал тяжелый, мускулистый хвост, похожий на крокодилий.

Вот только на самом его конце топорщились костяные шипы.

Не теряя времени, чудовище закружилось на месте, пустив хвост как боевой цеп. Элайджа взмыл в воздух, уходя от удара, способного насадить его на вертел, но ящер предусмотрел маневр и на излете полоснул когтистой лапой. Друид попытался извернуться в воздухе, но без точки опоры спастись от удара не удалось. Избежав прямого попадания, он все же поймал скользящий удар в бок.

Брызнула кровь, окатив рептилию алым дождем. Тварь распахнула пасть и истошно взвизгнула в диком восторге, пока сила удара крутила Элайджу в воздухе, волоча по острой гальке прямиком к умирающему крабу.

Игнорируя вспыхнувшую боль, он вскочил на лапы за мгновение до того, как опустился следующий удар, и ответил встречным выпадом, легко распоров чешую на плече монстра, после чего пружинисто приземлился и метнулся в спасительный подлесок. Ломая ветви, чешуйчатый вокс с ревом ринулся следом.

Со времен первой встречи с пришельцами Элайджа прошел долгий путь и больше не был беспомощной дичью. Недели упорных охотничьих тренировок принесли плоды: оправившись от внезапного нападения, он быстро взял себя в руки и перехватил инициативу.

И если на открытой полосе прибоя он чувствовал себя уязвимым, то в лесу, служившем ему кровом почти год, он был полноправным хозяином. Провалив засаду, монстр подписал себе приговор.

Следующие несколько минут превратились в череду стремительных налетов. Элайджа не пытался оборвать жизнь врага одним махом, методично нанося тысячу мелких порезов. Вскоре раны от первых ударов начали воспаляться и сочиться гноем, и чудовище споткнулось. Оно тут же восстановило равновесие, но это было началом конца.

«Заражение», пассивное свойство «Облика хищника», редко давало о себе знать в скоротечных схватках, но в затяжном бою раскрылось во всей красе: стремительно развивающаяся инфекция быстро подтачивала силы врага. Элайджа мог бы просто отойти и дождаться, пока яд доделает свое дело, как в случае с крабом, но предпочел использовать бой для оттачивания навыков. Целый час он изматывал тварь непрерывными выпадами, пока та наконец не завалилась на бок, испустив дух.

Подойдя ближе и сдерживая рвотные позывы от едкой вони, Элайджа оглядел плоды своих трудов. Чешуя монстра превратилась в сплошное месиво из неглубоких разрезов, а проглядывавшая сквозь них плоть окрасилась в болезненный, гнилостно-зеленый цвет. Схватка вышла полезной, но даже за две столь крупные жертвы энергии для взятия нового рубежа не хватило.

И это не на шутку злило. С момента получения восемнадцатого уровня прошла почти неделя, а прогресс намертво застрял на месте. Из-за этой заминки он уже вылетел из первой сотни планетарного рейтинга, что лишь подстегивало раздражение.

Убедившись, что вокс мертв, Элайджа вернулся к берегу и застал еще одну тварь, деловито пожиравшую его законную добычу. С тяжелым кошачьим вздохом он повторил нехитрый маневр, без особого труда умертвив очередного краба, после чего развеял «Облик хищника» и вернулся в человеческое тело.

В последнее время он почти не вылезал из шкуры туманного барса, поэтому возвращение к двум ногам каждый раз отзывалось непривычной неловкостью. Орудуя ножом, он отделил массивные клешни и зашагал к Роще. У ручья он задержался, чтобы смыть запекшуюся кровь с бока. При ближайшем рассмотрении оказалось, что когти пришельца обнажили ребра.

Приведя себя в порядок, он двинулся дальше, взвалив на плечи по исполинской клешне. Когда-то подобная ноша оказалась бы непосильной задачей. Очутись он на острове в прежнем состоянии, не смог бы даже сдвинуть такой груз с места. Но теперь возросшая физическая мощь превратила тяжесть в сущий пустяк — неудобство доставляли лишь неуклюжие габариты.

Добравшись до Рощи, он окинул поляну взглядом и нырнул под свод своего будущего дома. Крыша еще не сомкнулась, так что новоселье откладывалось, но с каждым днем каркас разрастался все плотнее. И все же искренней радости эта живая стройка не приносила.

Виной тому был ненавистный застой.

Элайджа никогда не страдал маниакальным стремлением быть первым во всем. Побеждать приятно, но поражения никогда не выбивали его из колеи — в отличие от сестры. Вот она действительно жила вечным соперничеством, и, положа руку на сердце, он ничуть не удивился бы, увидев ее имя на самой вершине списка сильнейших: она всегда стремилась прыгнуть выше головы.

Но сейчас, вкусив плоды первых побед, Элайджа отчаянно жаждал карабкаться выше — и вовсе не из тщеславия. Ему нужна была сила. Твари воксов упорно накатывали на остров, а за проливом маячили поселенцы. Чтобы надежно защитить Рощу, требовалось становиться сильнее, причем немедленно.

И надо же было прогрессу застопориться именно в тот момент, когда он набрал ход!

Раздражение глухо клокотало в груди, пока он укладывал добычу в плетеный короб, сплетенный специально для этих целей. Сбросив лохмотья, он призвал «Целительный дождь». Над поляной соткалась крошечная тучка, орошая землю мерной прохладной моросью. Опустившись на траву, Элайджа прижал ладонь к разорванному боку и наложил «Прикосновение природы». Сплетение двух целительных чар быстро стянуло края раны, и вскоре тело вновь обрело прежнюю целостность.

Однако сесть за медитацию не давало бушующее нутро. Поднявшись, он отправился осматривать посадки. Ягоды на кустах почти налились соком, обещая долгожданное пополнение припасов. Чтобы поторопить природу, он добрый час подпитывал заросли «Даром природы».

Затем обошел Рощу по кругу, направляя рост молодых побегов силой своей магии. Если верить Нертусу, со временем Роща окрепнет и укроет своей сенью весь остров целиком. Хотелось верить, что тогда нашествие чудовищ наконец сойдет на нет.

Сделав несколько кругов, Элайджа вернулся под сплетенные корни своего будущего жилища и взялся за похлебку из грибов, дикого лука и неизменного крабового мяса. Вкуса в вареве не было никакого, но он заставлял себя глотать ложку за ложкой.

Отправляя в рот сомнительное блюдо, Элайджа размышлял о природе бытия. Просто выживать изо дня в день было мало. Рано или поздно бесконечная борьба за очередные сутки потеряет всякий смысл. Ему не хватало людей. Не хватало нормальной еды, приготовленной умелыми руками. Не хватало семьи. Он тосковал по десяткам простых мелочей из прежней жизни.

Да, исцеление от смертельного рака стало вторым шансом. Он даже обрел невиданную магическую мощь. Но можно ли назвать такое существование жизнью?

Нет. Определенно нет.

В этот миг Элайджа твердо решил всё изменить. Сперва нужно обезопасить Рощу, а затем разобраться с чересчур деятельными соседями за проливом. Но выполнив долг, он отправится на поиски цивилизации: отыщет сестру, племянника, невестку и наконец начнет жить по-настоящему.

Впрочем, подняв глаза к усыпанному звездами небу, он с горечью признал, что до этой цели еще шагать и шагать. Мир раскололся и перемешался. В одном из первых сообщений Система открыто предупреждала о выборочном перемешивании Земли. Да и чужеродные гости давали о себе знать: гибель гоблина, гномки и дварфа говорила сама за себя. Отыскать дорогу до родного Сиэтла будет в сотни раз труднее, чем кажется.

Вздохнув, он откинулся на траву и прикрыл глаза. Будет тяжело — кто бы сомневался. Но ничего страшного. В конце концов, теперь он владеет магией. Справится и с такой дорогой. И от этой мысли на душе стало чуточку легче.