Дата выхода оригинала: 25.12.22

---

Ариадна спустилась в гостиную бледная, как полотно. В камине вовсю пылал огонь, но её плечи укрывала шаль из овечьей шерсти, а на обеих руках были плотные кожаные перчатки.

Стоило ей тихо переступить порог, как Чезаре вскочил с места и бросился ей навстречу.

— Синьорина! Что с твоим лицом? Ты больна? — в его голосе звучала неподдельная тревога.

Он вмиг оказался рядом, взял её за руку и подвёл к дивану. Сделал он это так естественно, словно хозяином здесь был он, а Ариадна — гостьей.

Она коротко вздрогнула от его прикосновения, но послушно подала левую руку в перчатке и позволила себя увести.

Опустившись на диван, она вяло отозвалась:

— Пустяки. Я просто немного устала.

— Ничего себе пустяки! — тут же возразил он. — Я впервые вижу тебя такой обессиленной.

На его безупречном лице ясно читалась тревога.

Ариадна могла бы и с закрытыми глазами нарисовать это лицо и вспомнить этот голос, даже не слыша его. Но прежде он никогда не смотрел на неё так внимательно.

Был ли он таким раньше? В попытке развеять неловкость она неуклюже пошутила:

— Надеюсь, это не Чёрная смерть.

— Вот незадача, — улыбнулся Чезаре, блеснув ровными зубами. — Значит, я тоже заражусь.

Они сидели вдвоём в закрытой гостиной без масок.

Ариадна слабо усмехнулась:

— Увы, боюсь, так и будет.

— Значит, карантин будем отбывать вместе? — Чезаре с улыбкой оглядел гостиную. — Дом у тебя роскошный, для десяти дней заточения — в самый раз. А если мы ещё и одну комнату разделим — так и вовсе прекрасно. Одному сидеть взаперти слишком скучно.

Ариадна удивлённо распахнула глаза:

— Вы не собираетесь домой?

— Ну же, синьорина де Маре. Поступай так, как велит твое имя — подумай о государстве и его народе. Если я сейчас отправлюсь домой, то разнесу заразу по пути. Да ещё и бедных слуг под удар подставлю.

Чезаре покачал головой.

— Послушать людей, так Ариадна де Маре — сущий ангел, спустившийся с небес. Столь милосердна, что готова накормить весь приют.

— Но спать вам придётся у себя дома, — сухо отозвалась Ариадна.

— А на деле — ни капли жалости. — Чезаре прищурился, разглядывая её. — И только один слух правдив.

— Какой же?

— О твоём гениальном уме. — Он посмотрел на неё долгим, мягким взглядом. — Спасибо.

Услышать такое от Чезаре? Ариадна вздрогнула и заправила прядь волос за ухо, будто так могла расслышать его лучше.

Даже не подозревая о её смятении, он продолжил:

— Благодаря тебе я избежал огромных проблем.

Чезаре выглянул в окно. Вдалеке маячил шпиль Западной башни Палаццо Карло.

— Проигравший главнокомандующий. Мне силой навязали эту должность, а шапка оказалась не по размеру.

Пока всё чудом не разрешилось, он был уверен: всю вину за поражение свалят на него и запрут в Западной башне.

— Мы с треском проиграли. А после поражения всегда нужен козёл отпущения.

Проследив за его взглядом, Ариадна тут же поняла, куда он клонит.

— Да ну, — холодно усмехнулась она. — Всё было бы совсем не так. Вас официально признали членом королевской семьи, пусть и побочной ветви. Думаете, за одно поражение вас бросили бы в Западную башню?

Туда сажают только таких, как я. Тех, за кем никто не стоит.

Эти слова она проглотила. Ведь этот Чезаре, стоявший перед ней, даже не подозревал, что она уже там побывала.

Ариадна понимала, что рядом с ним всё чаще теряет самообладание. Она была абсолютно уверена: к нему у неё не осталось ни капли привязанности. Только ярость и глухая обида. Должно быть, из-за этого она так злится.

Не подозревая о её мыслях, Чезаре со смешком покачал головой:

— Ты слишком высокого мнения о моём дорогом отце.

Рубина больше двадцати лет сохраняла положение королевской любовницы. Но стоило лишь заподозрить, что она причинила вред королеве Маргарите, как её тут же бросили в подземную темницу — даже не в Западную башню.

Впрочем, Лео III тоже не особо скорбел по своей покойной супруге. У него был шанс расследовать её смерть, но он закрыл на это глаза: взвесил политические выгоды и испугался королевства Галлико. Судя по всему, мстить он и не собирался, а тот, кто стоял за убийством королевы, до сих пор оставался в тени.

— Я ведь даже не законный наследник, — заметил Чезаре. — Да и если бы им был: думаешь, он бы пощадил меня, когда ему понадобится козёл отпущения? Серьёзно? Себя бы на крепостной стене вывесил?

— Ну, вряд ли он бы упустил такую возможность, — с улыбкой признала Ариадна. — Но повесить вас на крепостной стене — слишком уж значимый политический жест. Он бы приберёг его на самый крайний случай.

Ведь если скормить толпе Чезаре, следующим в списке жертв останется только сам король. Ариадна вовсе не имела в виду, что Лео III проявил бы милосердие к родной крови. Просто он не стал бы казнить его из-за такой мелочи. Он бы отложил эту карту для более крупных ставок.

— Послушать тебя… а ведь и правда, — Чезаре посмотрел на неё как заворожённый. — Как странно.

— Что именно?

— Ты мне в чай ничего не подмешала?

Бросив эту нелепицу, Чезаре взял со стола чашку и заглянул внутрь. Разумеется, кроме чая там ничего не было.

— Я не из тех, кто легко верит людям.

Ариадна кивнула.

Чезаре, может, и поддаётся чужому влиянию, но это не значит, что он хоть кому-то доверяет. Надо же, он и сам это признаёт.

— Но стоит тебе что-то сказать, и я тут же с этим соглашаюсь, без лишних вопросов и сомнений. И с чего бы это?

Ариадна усмехнулась, словно недоумевая:

— Может, просто потому, что я говорю только правильные вещи?

— И то верно.

Глядя, как покорно кивает Чезаре, Ариадна невольно ощутила, до чего всё это комично.

— В чае ничего нет, — добавила она. — И, похоже, больна здесь не я, а вы, герцог.

— А? Это ещё почему?

— Говорят, перед смертью люди меняются.

— Значит, оставишь меня у себя на ночь?

— И как разговор вообще свернул в эту сторону?

— Раз у тебя Чёрная смерть, то и у меня тоже. А если больные будут вместе сидеть на карантине, это сбережёт и силы, и средства. Сплошные плюсы.

Смеясь, Чезаре стянул с себя плащ.

— Не жарко? Дрова вон как полыхают.

Ариадна всё так же куталась в шаль и не снимала перчаток.

— Тебе всё ещё нездоровится? Цвет лица вроде стал лучше.

Чезаре внимательно всматривался в её лицо, ловя малейшую перемену в выражении.

На самом деле такое происходило впервые. В прошлой жизни Чезаре никогда не заботился о своей невесте с такой самоотдачей.

Он хвалил её, когда она красиво наряжалась на бал; морщился, если она танцевала хуже других; раздражался, когда из-за болезни она срывала расписание; радовался, если она справлялась с делами так, что хвалили в итоге его. Но самой Ариадной он не интересовался почти никогда.

Нет. Не «почти». Вообще никогда.

Проявлял ли он этот интерес к Изабелле? Ариадна думала, что и там его не было. Чезаре просто не был на такое способен.

— Мне и правда стало чуть лучше, — признала она. — В комнате жарковато.

Чезаре обогнул чайный столик и встал рядом с ней.

— Давай шаль. Я повешу её вон там.

И снова это нетипичное для него поведение. Ариадна просто не выдержала:

— Что на вас нашло, герцог Чезаре? Вы ведь никогда таким не были.

Он весело и открыто рассмеялся:

— Какая же ты странная. Мы ведь толком и не общались, откуда тебе знать, какой я? Признавайся, всё обо мне в новостных листках вычитываешь?

Ариадна отделалась дежурной отговоркой:

— Просто до меня быстро доходят светские сплетни.

— Чужим словам верить нельзя. Люди вечно несут то, что далеко от истины.

Он посмотрел на неё долгим, проникновенным взглядом.

Когда-то она отчаянно, до боли, хотела, чтобы эти глаза смотрели только на неё. И что теперь? Неужели её желание сбылось в этой жизни?

— Люди зовут тебя ангелом, сошедшим с небес. Что за вздор, — Чезаре протянул руку и мягко приподнял её подбородок. — Язык у тебя словно нож, а характер ядовитый. В спорах ты не уступаешь ни слова. Какой там ангел. Око за око, зуб за зуб — ты ни за что не останешься внакладе.

Их взгляды встретились. На словах Чезаре безжалостно проходился по ней, но сам смотрел удивительно мягко. Он неторопливо скользнул взглядом по её лицу: глазам, носу, губам.

— Но стоит тебе открыть рот, и ты говоришь только правильные вещи. Твои желания не выходят за рамки здравого смысла. Твоё «око за око» работает в обе стороны: ты не требуешь невозможного и не берёшь чужого. И как ни странно — постоянно что-то отдаёшь. На словах резкая, а на деле — простофиля.

Чезаре медленно склонил голову набок.

Для поцелуя было слишком далеко, но их лица чуть сдвинулись, и губы оказались точно напротив.

— Знаешь, что самое смешное? Всё это второстепенно. Понятия не имею почему, но сейчас я вижу только тебя.

Ариадна отвернула покрасневшее лицо. Нужно было немедленно отвести взгляд.

— Здесь жарко.

Чезаре не стал настаивать и спокойно выпрямился.

— Жарко? Давай шаль.

Вместо того чтобы снять шаль самой, она просто подалась к нему плечом. Уверенным, привычным движением Чезаре стянул с неё шерстяную ткань.

Под шалью кожа на её ключицах раскраснелась — то ли от пота и грубой ткани, то ли от этой странной атмосферы.

— Вот так.

Чезаре повесил шаль на подлокотник кресла и достал платок. Прижал ткань к её шее, промокая капли пота.

— Кожа совсем покраснела.

Ариадна скользнула взглядом по его платку.

Тот самый. Мой. Надо бы забрать.

Перед глазами вдруг всплыл Чезаре из того дня — плачущий навзрыд, словно ребёнок. Был ли он тогда искренен? Изменилось ли в нём хоть что-то?

— Нельзя так кутаться в жару, — произнёс он тоном, которым обычно успокаивают детей. — Знаю по охоте: перегрев до добра не доводит.

Он протянул руку.

— Перчатки снимешь?

В Сан-Карло носить перчатки в помещении вне официальных приёмов считалось дурным тоном. Но Чезаре было плевать на этикет. Он хотел, чтобы рядом с ним Ариадна чувствовала себя комфортно, и хотел видеть её в простой домашней одежде, без макияжа. Раньше он искал безупречных женщин с фарфоровой кожей — подобных статуям, созданным украшать его жизнь. Подобное чувство он испытывал впервые.

Раз она без возражений отдала шаль, Чезаре решил, что и перчатки можно снять. И, как назло, потянулся именно к левой руке.

Но стоило его пальцам коснуться перчатки, как Ариадна отшатнулась и резко отбросила его руку.

— Не трогайте!


---------
Прим. перев.: 140 глава манхвы.

Заголовок — практически прямая калька с оригинального 아직 받아들일 수 없는 마음. Дословно это «сердце/чувство, которое ещё [пока] не может [быть] принят[ь/о]». В контексте главы это читается как почти волевое сопротивление принятию. Подвох в том, что 마음 — это и «сердце», и «душа», и «внутреннее чувство», поэтому любой вариант перевода неизбежно будет немного интерпретацией.