Дата выхода оригинала: 04.01.23

---

Рафаэль привёз Ариадну к верховьям реки Тибр, протекающей за городскими стенами Сан-Карло. Стояла хмурая поздняя осень, но холмистый берег, усыпанный кипарисами, был прекрасен.

— Ариадна, благодаря вам у меня появилась возможность подышать свежим воздухом за пределами замка, — произнёс Рафаэль, подставляя лицо прохладному речному ветру. — Когда по стране рыскала армия Галлико, о таком нельзя было и мечтать.

Она едва заметно улыбнулась и опустила взгляд на свою правую руку.

Если галликанцы потерпели поражение благодаря ей… если та свобода, которой они с Рафаэлем сейчас наслаждаются, действительно стала плодом её благих деяний, — зачтётся ли это, когда придёт время взвешивать её грехи и заслуги?

Но… где заканчиваются мои заслуги и начинаются мои грехи?

Скопление огоньков, скрытое под плотной перчаткой, не отзывалось. Это была настоящая пытка надеждой.

— Идёмте. Я не дам вам замёрзнуть, — сказал Рафаэль.

Расстелив на песчаном берегу плетёную подстилку, он усадил Ариадну, а затем собрал сухие ветки и ловко развёл костёр.

Погода словно была на их стороне: речной ветер был не слишком сильным, а осенняя прохлада лишь придавала моменту особое очарование.

Рафаэль набросил на плечи Ариадны плед, чтобы она могла согреться у пылающего костра, и с лёгкой улыбкой произнёс:

— А ведь разгорелось лучше, чем я думал.

— Очень тепло, — отозвалась Ариадна.

— Ну нет, так не пойдёт. Не годится, если вы согреетесь только этим. Я ведь на случай холода принёс ещё кое-что, — с игривым укором возразил Рафаэль. Он открыл плетёную корзину и достал из неё два панини и бутылку с длинным горлышком. — Та-дам!

— Что это?

— Пища для души.

Бутылка, которую Рафаэль достал из плетёной корзины, оказалась портвейном.

— Поставки в Сан-Карло остановились. Сейчас такое можно раздобыть только в винных погребах нашей семьи, — сказал он.

Наполнив портвейном два оловянных кубка, он протянул один из них Ариадне. Она рассмеялась от нелепости происходящего.

— Вы же готовитесь принять духовный сан. Разве вам позволено пить?

Конечно, кардинал де Маре держал у себя в кабинете целые запасы граппы, но он был скорее политиком, чем священником. А вот для рядовых клириков и послушников действовал строгий сухой закон.

Рафаэль ещё даже не был послушником, а значит, именно сейчас ему следовало особо строго воздерживаться от вина. Но он лишь усмехнулся и лихо осушил свой кубок одним глотком.

— Холодно ведь. Ничего не поделаешь.

Пожав плечами, он поставил кубок на подстилку. Ариадна в изумлении прикрыла рот рукой: этот залихватский глоток совершенно не вязался с его утончённой внешностью.

— И вы ещё хотите стать посланником Господа? Грешно, грешно, — покачала головой Ариадна, отчасти подшучивая, а отчасти укоряя его.

Но Рафаэль, ничуть не смутившись, снова наполнил свой кубок.

— Человеку свойственно грешить, — произнёс он, поднося вторую порцию к губам. — На то мы и люди.

Его взгляд устремился вдаль, на неспешно текущую реку.

— Единственные безгрешные люди на земле — это новорождённые младенцы, у которых просто ещё не было возможности совершить грех.

Его голос звучал твёрдо, словно он зачитывал катехизис.

— Абсолютная безупречность — это не та добродетель, которой может обладать человек, — добавил он.

— Тогда почему мы живём, изо дня в день слушая поучения о том, что нельзя грешить? — отозвалась Ариадна пустым, безжизненным голосом.

Бежать к недостижимой цели — слишком тяжело и грустно.

— Какой вообще смысл стремиться к невозможному идеалу? — Её взгляд дрогнул. — Разве это не настоящая пытка — вечно гнаться за тем, чего никогда не сможешь достичь?

— Именно поэтому Священное Писание гласит: человек рождается с первородным грехом, чтобы через море страданий обрести просветление, — с раздражающей бодростью ответил Рафаэль.

Но Ариадна не сдавалась и упорно продолжала:

— И всё же… если в конце все мы обречены на неудачу, есть ли разница между тем, кто грешил много, и тем, кто грешил мало?

Вместо ответа Рафаэль допил второй кубок и вытер губы рукавом. Вино сделало их ярче.

— Кажется, я немного захмелел. А раз уж я пьян, расскажу кое-что, — прошептал он, склонившись к самому её уху.

На речном берегу не было ни души. Но, видимо, это была тайна, которую он ни за что не хотел произносить вслух.

— В детстве я терпеть не мог своего старшего брата.

Ариадна округлила глаза:

— Но я думала, вы с ним были очень близки.

Ведь Рафаэль де Бальтазар бросил всё ради брата и в полном одиночестве уехал в Падую. Мало кто из младших сыновей шёл на такие жертвы ради старших.

— Это было потом, когда я вырос, — откровенно признался Рафаэль. — А в детстве я его ненавидел. Он был ни на что не годен, но получил всё только потому, что родился чуть раньше меня.

Статус наследника семьи, земли, имущество — всё это принадлежало его покойному старшему брату Феличиано. И это при том, что Рафаэль учился лучше, соображал быстрее и даже в ловкости превосходил брата.

— А когда выяснилось, что я болен, моим заблуждениям и вовсе не стало предела.

Рафаэль во всём превосходил брата, а из-за болезни завладел ещё и безраздельным вниманием родителей.

— Тогда мне казалось, что весь мир у меня в руках. Но место наследника всё равно доставалось не мне. И я никак не мог с этим смириться.

И тогда Рафаэль начал изводить окружающих. Сперва это были просто детские капризы, но вскоре они вышли из-под контроля. В конце концов он перешёл черту.

— Мне было до слёз обидно. Почему я один должен страдать? Почему именно я лишён права стать наследником? Я не хотел болеть в одиночестве. Я хотел, чтобы брат тоже почувствовал эту боль.

Семилетний Рафаэль заставлял здорового брата по пять часов стоять под палящим солнцем, чтобы его кожа тоже обгорала. А потом жаловался родителям, выдумывая нелепую ложь, будто из-за Феличиано ему стало хуже.

Но брат лишь посмеивался и терпел все его выходки. Чувствительного, вечно раздражённого Рафаэля это злило ещё сильнее.

— Это всё потому, что ты не болеешь! — кричал он. — Ты не болеешь, вот и не понимаешь!

Однажды они играли у окна. Из-за прямых солнечных лучей глаза Рафаэля покраснели и опухли, по щекам градом покатились слёзы. Брат лишь сказал: «Перестань плакать, пойдём внутрь». В ответ Рафаэль сорвался на крик.

Феличиано с обидой на лице спросил:

— Что мне сделать, чтобы ты перестал злиться?

— Почувствуй то же, что и я! — завопил Рафаэль и выхватил из шкатулки для рукоделия самую длинную и толстую иглу.

Няня, присматривавшая за детьми, как раз ненадолго отлучилась.

— Эй, ты чего?.. — Феличиано отступил на шаг, но на этом всё. Он мог легко скрутить брата, но не стал этого делать.

Почувствовав свою безнаказанность, Рафаэль бросился на него с иглой.

— А-а-а!

Дальше всё погрузилось в хаос. Из глаза Феличиано текла кровь.

Увидев, что он сделал, маленький Рафаэль от страха разрыдался. Сбежались все домашние, и маркиза Бальтазар принялась кричать на сыновей, требуя ответа, как такое могло случиться.

Но Феличиано упрямо твердил:

— Мы просто играли, матушка. Мы баловались, и я случайно поранился.

Феличиано так никогда и не рассказал родителям, что Рафаэль ударил его намеренно. Однако инцидент с иглой не прошёл бесследно: его правый глаз покраснел и опух, у мальчика поднялась сильная температура.

А когда на глазу Феличиано появилось бельмо и стало ясно, что он больше никогда не сможет им видеть, Рафаэль, корчась от вины, подошёл к нему и спросил:

— Брат... почему ты не сказал маме правду?

— Это ничего бы не изменило, — ответил Феличиано. — Только расстроило бы родителей.

— Ты... ненавидишь меня за это?

Брат промолчал.

— Почему ты так упорно отказываешься злиться?

Феличиано повернулся всем телом, чтобы посмотреть на младшего брата здоровым левым глазом. В его ясном взгляде не было ни капли гнева.

— Я вообще редко злюсь, — сказал он. — И мне больше нравится, когда люди рядом со мной счастливы. Если я скажу, что это сделал ты, мама с папой расстроятся. А я этого не хочу.

Рафаэль был совершенно сбит с толку. Будь он на месте брата, им бы завладели жажда мести и обида. Да ради того, чтобы перетянуть на себя родительскую любовь, он не просто рассказал бы правду, а ещё и наговорил бы того, чего и в помине не было.

Не сумев найти ответ самостоятельно, Рафаэль решил обратиться к другому учителю.

— Отец, ты говорил, что аристократы должны быть лучше других, — начал он.

— Хм. Верно, — мягко ответил отец.

Маркизу Бальтазару тогда было чуть за тридцать. Он усадил младшего сына перед собой в седло так, чтобы на мальчика не попадали прямые солнечные лучи.

— Это потому, что мы должны подавать пример, да? — продолжил Рафаэль.

— Верно.

— Но… я ведь хорошо учусь и с мечом управляюсь лучше всех. Я всегда подаю пример остальным. Так почему наследником станет Феличиано?

Маркиз Бальтазар чуть понизил голос. В нём зазвучали строгие нотки.

— Рафаэль, подавать пример — это не значит просто показывать всем, какой ты способный. Глава семьи должен вести за собой весь род. В этом и заключается его истинная добродетель.

Маленький Рафаэль не до конца понял смысл его слов. Но в тот момент ему стало невыносимо стыдно за самого себя.

Время шло, и Рафаэль начинал понимать: умение бегло читать на раттанском, быстро считать в уме и отлично держаться в седле — всё это было второстепенно. Добродетели, которыми должен обладать по-настоящему достойный человек, оказались совсем иными.

Но тогда маленький Рафаэль лишь тихо всхлипывал, прижавшись к отцу. А маркиз Бальтазар молча гладил младшего сына по затылку.

Очнувшись от воспоминаний, Рафаэль проговорил:

— И после этого я признал превосходство брата. Он всегда был лучше меня… И именно он имел право стать главой семьи. Думаю, это можно назвать своеобразной преданностью. — Голос его слегка дрогнул. — Но… как бы я ни старался, как бы ни заботился о нём, это не помогло. Его глаз так и не исцелился.

Перед ними величаво текла река. Так же неумолимо текли и события, неподвластные человеческой воле.

— В тот день, когда брат окончательно ослеп на правый глаз, я плакал и просил у него прощения. Кажется, я тогда уже был подростком. И мой добрейший брат простил меня. До сих пор ума не приложу, как он смог. Но зрения ему это не вернуло.

Как бы хорошо Рафаэль ни относился к брату, как бы ни заботился о нём, как бы ни уступал ему во всём — это не отменяло того факта, что он лишил его зрения. Это был его личный, несмываемый грех. Непреложное прошлое.

— И следы моего греха тянулись всё дальше.

Феличиано умер, когда ему было чуть за двадцать. Причиной стала необъяснимая горячка. Рафаэль до сих пор корил себя за смерть брата, подозревая, что та глазная инфекция впоследствии привела к лихорадке.

— Но если то, что случилось, уже нельзя изменить, разве было бы правильно сказать: «Ну, раз дело сделано, терять мне нечего», продолжить винить во всём брата, оправдывать себя и срывать злость на окружающих?

После того случая Рафаэль твёрдо решил: он больше никогда не позволит себе поддаться эмоциям и причинить боль другим. Даже если для этого придётся отдалиться от всех людей.

— С того самого дня я поклялся никогда не срываться на окружающих. Конечно, не всегда это получалось.

Рафаэль часто болел, а когда человеку нездоровится, он невольно становится раздражительным. Одной лишь силы воли не всегда хватало, чтобы с этим справиться.

— Но я ни разу ни на кого не повысил голос, — продолжил он. — И этим я по-настоящему горжусь. Но…

Но Феличиано от этого не воскреснет.

— Я до сих пор чувствую вину, и она останется со мной навсегда. Я просто продолжаю жить с одной и той же мыслью: «А не убил ли я собственного брата?»

История о человеке, убившем собственного брата, приводилась в Священном Писании. Не совладав с завистью, земледелец Каин лишил жизни своего младшего брата. В наказание он получил метку и был изгнан из общества, обречённый скитаться по пустыне.

— Станет ли человек чистым после того, как расплатится за грех?

— Нет…

Каин должен был вечно жить с этой меткой, передавая её из поколения в поколение.

На глаза Ариадны вновь навернулись слёзы.

— Даже расплатившись за грех, ты навсегда останешься грешником…

Прозрачные слёзы покатились по её щекам. Прямо сейчас число невинных галликанцев, погибших из-за неё, продолжало расти. Ариадна чувствовала обжигающую боль в левой кисти — нет, теперь уже в левом предплечье — каждый раз, когда там проступали новые красные точки, метки её греха.

Рафаэль мягко обратился к ней:

— Но, Ари… Разве Небесный Отец убил согрешившего Каина на месте?

— Нет… — ответила она.

— В конце концов именно Каин возвёл в пустыне город, в котором могли жить люди.

Хотя город и был построен грешником, его потомки и горожане процветали. Люди, которые иначе умерли бы в пустыне, нашли за городскими стенами безопасность и покой.

— Люди всегда живут во грехе, — продолжил Рафаэль. — В этом наша природа. Мы никогда не сможем стать чистыми.

Для Ариадны эти слова прозвучали как приговор.

До сих пор она жила с уверенностью в своём моральном превосходстве. Она сравнивала себя с Изабеллой, Чезаре и Лукрецией. Именно это чувство морального превосходства и двигало ею. Она жила, веря в то, что как жертва имеет полное право карать своих обидчиков.

Но оказалось, что величайший грешник из всех живущих на земле — она сама.

Ариадна была хуже любого убийцы, хуже любого тирана. Ведь прямо сейчас она убивала десятки тысяч жителей королевства Галлико, которым вовсе не суждено было умереть.

— Я всегда помню о своих прегрешениях и даю себе слово больше их не повторять, — сказал он. — Если сегодня мы стали хоть немного лучше, чем были вчера, — этого уже достаточно.

Ариадна расплакалась. Поначалу она тихо всхлипывала, но её плач быстро перерос в безудержные рыдания.

Рафаэль тихо произнёс нараспев:

— Всякий раз, когда мне хочется осудить кого-то, я вспоминаю о собственных грехах. И спрашиваю себя: достаточно ли я чист? Могу ли я с чистой совестью бросить в этого человека камень? Во многих случаях — нет.

Его голос звучал почти как песня.

— И это делает меня более снисходительным. Я ведь совсем не великодушен, но такие мысли помогают мне стать чуточку лучше.

Однако её слёзы не унимались. Рафаэль смотрел на дрожащую спину Ариадны.

Они сидели у реки довольно долго, и ветер становился всё резче. Но её спина дрожала явно не от холода. Рафаэль хотел хоть как-то ей помочь, пусть толку от этого было бы немного.

Он снял свой плащ и накинул его Ариадне на плечи поверх пледа.

— И хотя человеку, который готовится принять духовный сан, совсем не подобает говорить подобное…

Рафаэль попытался поправить плащ, чтобы он не соскользнул, но выглядело это так, будто он обнимает её со спины.

— Иногда, когда становится совсем невыносимо, можно и отдохнуть, — мягко сказал он.

Сейчас он говорил не как будущий священник.

— Ну и что с того, что мы грешники, Ари? Мы грешим, потому что мы люди. Мы несовершенны, потому что мы люди. И мы живём, потому что мы люди.

Рафаэль перешёл на едва различимый шёпот. Он даже не был уверен, услышит ли его Ариадна.

— И мы прекрасны, потому что мы живы.


----------
Прим. перев.: 142–143 главы манхвы.