В 1859 году британцы заняли Квинсленд, подчинив своему колониальному господству всю Австралию.

Бессильно наблюдая, как Британия прибирает к рукам очередной лакомый кусок, Франц мог лишь с досадой вздыхать: Австралия находилась слишком далеко от Австрии, и бороться за неё у Вены не было никаких возможностей.

Единственной державой, способной бросить вызов англичанам в Австралии, была Франция, однако Наполеон III не проявлял ни малейшего интереса к материку каторжников*.

*[П.п.: В конце XVIII — первой половине XIX века Великобритания использовала австралийский континент в первую очередь как гигантскую каторжную колонию. Туда массово ссылали преступников, бродяг и бунтовщиков из Англии и Ирландии]

Французы тоже не сидели сложа руки, методично усиливая контроль над Сардинским королевством: большая часть приграничных земель уже находилась под контролем их армии.

Миротворческие войска были малочислены — европейские державы не спешили выполнять обещания по отправке солдат, поэтому под их контролем оставался лишь Турин с окрестностями.

Пока Лондон с горсткой подконтрольных государств сотрясал воздух протестами, далёкая Россия заняла позицию стороннего наблюдателя, а Австрия с головой ушла в поиски террористов, совершенно игнорируя действия французов.

Британское правительство кипело от ярости, но восстание в Индии связывало ему руки, не позволяя всерьёз вмешаться в европейские дела.

Дружба Парижа с Лондоном была показной и держалась лишь до первого конфликта интересов. Сардиния же представляла собой лакомый кусок, причём практически без риска нарваться на серьёзный отпор.

Шанс присоединить новые земли прямо в Европе выпадал крайне редко, и упусти Наполеон III эту возможность, второго такого случая при его жизни могло и не представиться.

Что же до недовольства англичан, то вековая вражда между Британией и Францией была не пустой шуткой — какая разница, если в эту копилку добавится ещё одна обида?

Французы и так проявили вежливость, откусывая Сардинию по кусочкам, а не проглотив её разом, — исключительно из уважения к британскому самолюбию.

Параллельно с делами в Европе Франция форсировала экспансию в Африке, вторгаясь в Марокко, Алжир и Тунис.

В конце 1859 года не желавшая мириться с упадком Испания выдвинула пятидесятитысячную армию в Марокко, захватила Тетуан и подошла к Танжеру, после чего при посредничестве англичан был подписан Тетуанский мирный договор.

На этом фоне Австрия в течение года вела себя поразительно тихо: колонии хоть и прибавлялись, но строго планомерно, без масштабных военных операций.

Самым громким её предприятием стал разве что мощный поток переселенцев, непрерывно отправлявшихся в страны Нового Света.

Примечательно, что за один этот год Францу пришлось провести сразу трое государственных похорон, причём двое из них — по высшему разряду.

Сначала скончался фельдмаршал Радецкий, следом ушёл из жизни Меттерних, а вскоре за ними отправился к праотцам и фельдцейхмейстер Юлиус Гайнау.

С Радецким всё было понятно: заслуженный и всеми уважаемый полководец заслужил всенародные почести, и никто не посмел возразить.

А вот Меттерниху припоминали венское восстание 1848 года, лёгшее несмываемым пятном на его карьеру, да и за долгие десятилетия у власти он успел нажить уйму недоброжелателей.

При жизни канцлера они не смели и пикнуть, но стоило тому умереть, как наружу полезли недовольные с кучей претензий, заявляя, что покойный не достоин столь пышного погребения.

Впрочем, этот шум никак не повлиял на решение Франца, и он без колебаний заглушил любые протесты.

С Гайнау ситуация была ещё сложнее: как ни старалась правительственная пропаганда, смыть с него клеймо палача так и не удалось — беспощадная расправа с мятежниками 1848 года настроила против него слишком многих.

Когда объявили о государственных похоронах Гайнау, на улицы даже вышли митингующие. Эти глупцы явно перепутали берега, поэтому моментально отправились размышлять о жизни за тюремную решётку.

Пышные почести Гайнау были показательным жестом Франца. Император наглядно демонстрировал: пока вы верно служите монарху, пусть даже запятнав репутацию, корона всегда защитит вас и отдаст должное.

И глупцы, вздумавшие устраивать беспорядки в такой момент, закономерно поплатились за свою дерзость.

Незаконный сговор, организация беспорядков, нарушение общественного порядка, угроза общественной безопасности…

Всего этого букета обвинений с головой хватало на десяток-другой лет каторги. В тогдашних реалиях это практически равнялось пожизненному заключению: девяносто процентов осуждённых не протянули бы в тюрьме и десяти лет.

Зевак и случайных сочувствующих тоже не оставили без внимания: их ждали внушения, штрафы, а зачинщиков и жёстких нарушителей — реальные сроки.

Тем же, кто выходил на митинги за деньги или иную выгоду от нанимателей, грозили колоссальные штрафы и минимум год тюремного заключения.

Да-да, уличные шествия тоже были бизнесом: когда организаторам не хватало идейной массовки, они просто нанимали обывателей за мелкую плату.

Подобные махинации Франц выжигал калёным железом.

В законодательство внесли чёткую норму: штраф в тысячекратном размере от полученной суммы и от года исправительно-трудовых работ в зависимости от тяжести содеянного.

Для организаторов и спонсоров наказание автоматически умножалось на десять.

Чтобы не позволить магнатам манипулировать политикой, Франц не жалел сил, регулярно дополняя кодексы новыми целевыми запретами.

Шла пора жестокого закручивания гаек: мелких правонарушителей в основном отправляли в ссылку, а осуждённых на срок от трёх лет и выше в полном составе бросали на стройки дорог.

В разгар кампании по наведению порядка спуску не давали никому. Попался под горячую руку — пеняй на себя: нечего было мутить воду в столь неподходящее время.

Конституция ещё не была обнародована, но все уже знали: любая организация или гражданин с судимостью навсегда лишались избирательных прав.

В расправе с врагами Франц никогда не знал жалости. Он отдавал себе отчёт: в бурную эпоху перемен без железного порядка Австрия попросту не выдержит грядущих потрясений.

……

— Ваше Величество, оружейный завод прислал новый опытный образец пулемёта. Прошу вас взглянуть, — мягко доложила горничная Дженни.

— Хорошо, распорядись провести испытательные стрельбы завтра, — спокойно отозвался Франц.

Скорострельное оружие появилось не вчера: ещё в 1851 году бельгийский изобретатель Гатлинг создал первую в мире картечницу, однако её реальная боевая ценность оказалась крайне низкой.

Появление картечницы сразу привлекло внимание Франца, и он приказал арсеналам заняться её доработкой и развитием.

С тех пор сменилось уже четыре или пять поколений механизмов. Конструкторы дали волю фантазии и выкатили более тридцати вариантов всевозможных форм и калибров.

Вот только ни один из этих образцов Франца не устроил. И дело было вовсе не в чрезмерной придирчивости императора — конструкции выходили откровенно нелепыми.

Как воевать с оружием, которое намертво клинит при малейшей попытке сдвинуть его с места? Кто потащит на себе бандуру весом в полторы тонны? А кому по карману пулемёт стоимостью в десятки тысяч гульденов?

Словом, идеалу надёжного и дешёвого оружия они не отвечали вовсе. Даже для обороны укреплений эти образцы годились с натяжкой: из-за ограниченных углов наведения они могли поливать свинцом лишь один узкий сектор.

В разработке новинок без готовых аналогов всегда приходилось двигаться на ощупь вслепую. Желанный же Францем пулемёт Максима в эту эпоху пока даже на горизонте не маячил.

Зато картечницу Гатлинга довели до ума: полевые испытания в африканских колониях показали, что она худо-бедно пригодна к бою.

На вооружение армии её не принимали лишь потому, что у других держав пулемётов тоже не было, а в мирное время спешить не имело смысла.

Франц предпочитал выждать появления более совершенных систем: даже самый лёгкий нынешний образец весил сотни фунтов и требовал конной упряжки для перевозки.

Перевооружение армии влетало в копеечку. Если многие страны и отставали в военном оснащении, то вовсе не из-за глупости чиновников, а из-за банальной нехватки средств.

В ту эпоху военная мысль развивалась стремительно: стоило закупить новейшую винтовку или пушку, как через пару лет она уже считалась устаревшей.

А если не повезёт, то аккурат к моменту завершения перевооружения конструкторы выкатят ещё более совершенную модель.

И что прикажете делать?

Не перевооружаться — отстать от соседей; затеять всё по новой — разорить государственную казну.

Да и где гарантия, что после очередной модернизации тут же не появится что-то ещё более убойное?

В подобных условиях всё решали стратегическое чутьё и трезвый расчёт правителей.