Подушка из руки Чон У Гёна…

Неужели сонный паралич ещё не прошёл? Это же точно не может быть реальностью…

Она ведь точно помнит, что спала на полу. Как получилось, что все трое втиснулись в кровать?

Как будто плёнка оборвалась — никаких связующих звеньев.

Но кошмар на этом не кончился.

Хотя она и была уютно устроена в объятиях Чон У Гёна, чьи-то руки крепко обхватывали её талию.

— Старшая… я… ммм… розовое…

Кан Хи Сэ уткнулся лбом и носом где-то в середину её спины. Когда она в ужасе дёрнулась, он заскулил и прижался к ней ещё сильнее.

Он прикусил край её футболки, и его дыхание, просачивающееся между тканью, было обжигающе горячим, как расплавленный металл.

Чон У Гён был не лучше: он как ни в чём не бывало устроил своё колено между её ног и подтянул её за живот ближе к себе.

— Вы оба… проснитесь, ну?..

Чон Ха оказалась зажатой между двумя парнями, словно начинка в сэндвиче. Из-за их горячих тел ей стало душно и жарко.

Оправившись первой, она стала осторожно будить обоих.

— Э-эй… вставайте… мне дышать нечем!

Пик, пик. Грох.

Грох, грох.

В этот момент кто-то тащил чемодан, стуча им по ступенькам. Это был звук, который точно не должен был раздаться.

Как только Чон Ха почувствовала неладное, она вырвалась из объятий с отчаянной силой и вскочила.

Дверь открылась в тот же миг.

— …

— …

Ужас на лице тёти впечатался ей в мозг, будто она увидела его через бинокль.

Зрачки тёти задрожали, как при землетрясении, и стали метаться между двумя мужчинами, лежащими по бокам от Чон Хи.

Кан Хи Сэ снова подтянул её к себе за талию, а Чон У Гён согнул руку, на которой она лежала, и как бы обхватил её голову.

— Это не то, что вы подумали, тётя, пожалуйста, не уходите! Вытащите меня отсюда!

— Юн Хи! Ты чего там застряла? Почему ты в детской комнате… — донёсся издалека голос отца.

Лицо Чон Хи в тот же миг побледнело.

Тётя, быстрее всех вернув себе самообладание, поставила у порога кроссовки Кан Хи Сэ, словно принесла их с собой с самого входа, и вышла.

— Ой, ничего страшного!.. — она в спешке захлопнула дверь.

Чон Ха с отчаянным стоном пнула обоих парней.

* * *

Как всё дошло до такого…

Чон Ха тупо смотрела на завтрак, который тётя суетливо ставила на стол.

— Вот, молодец, хорошо кушаешь. Попробуй это тоже.

Каждый раз, как Кан Хи Сэ ел ложку за ложкой, тётя умилялась и подбадривала его.

Но в её внимательном взгляде сквозило и любопытство, и лёгкая настороженность.

Чон Ха почувствовала, будто оценивают её саму, поэтому ей стало не по себе.

— Говоришь, ты младший Чон Хи?

— Да-а.

— Ой, ну прямо видно, что младший. Такой вежливый, ласково отвечает, и кожа у него как белый фарфор — прямо не курсант, а куколка…

Из-за чрезмерной реакции тётушки Чон Ха почувствовала себя неловко.

А всё потому, что Кан Хи Сэ, несмотря на то, что это был его первый визит в этот дом и он впервые видел тётю, беззастенчиво улыбался и сражал её своей внешностью.

Если ему было вкусно, он мягко щурился от удовольствия, а когда еда оказывалась острее кимчи, терпел до покраснения лба, молча жуя, пока глаза не начинали слезиться.

Тётя, видно, была поражена тем, что взрослый парень ведёт себя так открыто, и не могла оторвать от него глаз, то и дело восклицая:

— Ах ты ж, боже мой…

При этом она время от времени странно поглядывала то на Чон Ху, то на него.

Ха-а… — Чон Ха сдержала вздох.

Похоже, тётя что-то не так поняла.

Пока та вернулась на кухню, Чон Ха понизила голос и обратилась к Кан Хи Сэ:

— Что вообще происходит? Как ты попал в мою комнату?

— Ты ведь дверь не заперла, старшая.

— …

— Я в соседней комнате был. Ну ты и смелая, конечно.

Только что он мило улыбался тёте, а теперь смотрел на неё с холодной, колючей яростью.

— Я, между прочим, ждал тебя не меньше тридцати минут.

Хотя прекрасно умел пользоваться палочками, Кан Хи Сэ всё время ронял на стол мясо в соевом соусе.

Не выдержав, Чон Ха взяла и положила ему закуску сама. Он скосил на неё глаза.

Смеяться было нельзя, но ей всё равно стало смешно. Не потому что он сердился, а потому что в его взгляде было столько обиды — будто он спрашивал, почему она только сейчас проявляет участие.

В этот момент, только что вышедший из душа Чон У Гён, подойдя и отряхивая волосы полотенцем, ехидно заметил:

— В следующий раз нормально запирай дверь. Какой-то щенок вломился посреди ночи к спящим старшим, без капли совести.

— !..

Кан Хи Сэ замер с зажатым между зубами рисом. Но взгляда он на Чон У Гёна не бросил — вся его концентрация уже была направлена на мужчину, который в этот момент вошёл в столовую в аккуратной одежде для гольфа.

— Ты тот самый… Младший Чон Хи?

В этот момент Кан Хи Сэ странно дёрнулся. Его уголки губ мелко задрожали, когда он посмотрел на Им Иль Хвана, затем неловко кивнул.

Чон Ха в этот момент заметила, как под столом костяшки его кулаков побелели и вылезли, будто шипы.

С того момента он полностью перестал есть.

— Значит, ты… так вот… ты ведь сын… — отец потер подбородок, прищурился и смерил его оценивающим взглядом.

Атмосфера в комнате была напряжённой до предела.

И тут Кан Хи Сэ вдруг разразился хохотом, будто больше не мог сдерживаться — из горла вырвался грубый смешок, он тут же зажал рот, но потом снова, будто чихнув, громко расхохотался.

— !..

Его плечи тряслись, как у сломанной куклы.

Атмосфера стала такой жуткой, что никто не осмелился и рта раскрыть.

* * *

Кан Хи Сэ выбежал на улицу и скрылся в переулке, куда не попадал утренний свет.

Достав из кармана пузырёк с таблетками, он с размаху бросил его о землю.

Звяк!

С громким звоном стекло разлетелось, и он безжалостно растоптал высыпавшиеся таблетки пяткой ботинка.

Живот сводило от боли, но на лице по-прежнему застыла натянутая улыбка.

Не думая о разнице во времени, он тут же набрал номер приёмной матери.

Ту-ту… ту-ту… — послышались гудки, и наконец усталый голос ответил:

— …Сэ?

«Ты не должен был связываться со старшей.»

На самом деле так и должно было быть.

«Кто ты такой?! Кто ты такой?! Это ты должен был умереть! Как ты… Вернись туда и умри! Почему не мой брат, а ты?! Я не тебя спасла! Не тебя! Я не знаю, кто ты! Я держала Сон Ху! Не тебя, а моего брата!.. Прошу, верни мне брата! Это не ты! Я не спасала тебя!»

Мальчик был ошибочно спасён.

То, что он жив, — это всего лишь чей-то просчёт.

Для ребёнка, который и так мотался по приёмным семьям, вопль незнакомой девочки стал печатью, поставленной самим миром.

Его хрупкое с рождения «я» тогда окончательно разрушилось. Он сотни раз видел во сне, как кто-то душит его с криками: «Почему именно ты остался в живых?!»

Он никогда не забывал то юное лицо.

То ли человек, которого надо уничтожить, то ли кто-то, кто пробил ему скорлупу, — Кан Хи Сэ всё это время метался между двумя крайностями.

Даже своих настоящих родителей он давно перестал вспоминать, но ту девочку — никак не мог стереть.

Первый сердечный приступ случился как раз тогда.

До совершеннолетия он носил её слова, как вонзённый в грудь шип.

Это был страх, самоуничижение и скука — всё сразу.

Он начал прятаться от солнца, стал вялым, приблизил к себе насилие и занялся сексом. Но даже в этой жалкой, трухлявой, как гнилая говяжья кость, жизни были свои удобства.

Не надо было быть осторожным, не нужно было стараться, нечего было беречь.

Кан Хи Сэ всегда выбирал не лучшее, а то, что сулило быструю смерть.

Отвратительную жизнь.

Если будет ещё один приступ — я сдохну.

Может, поэтому, когда он услышал безнадёжный диагноз от врача, у которого уже появилась седина, он, будто ждал этого, сразу вспомнил ту девочку.

Теперь… теперь я могу встретиться с ней.

С телом, как бомба с часовым механизмом, и явно нестабильной жизнью он мог хотя бы избежать обвинений в наглости.

Так он решился вернуться в Корею.

Если уж умирать, то рядом с ней.

— Сэй?

Не ошибка здесь)

Голос матери стал яснее. Кан Хи Сэ посмотрел в темноту и тихо спросил:

— Почему нельзя делать плохие вещи?

— …Этот спор закончился, когда ты побрил волосы второму брату и приставил кухонный нож к горлу первого.

— У меня появилось то, что я хочу украсть.