София медленно отстранилась, и их губы разомкнулись. На ее лице тут же появилась мягкая улыбка, когда она взглянула на него. Ее щеки слегка порозовели, хотя девушка всеми силами пыталась скрыть свое смущение.

В конце концов, это был ее первый поцелуй. Как бы дерзко и смело она себя ни вела, ее сердце бешено колотилось в груди. Но при взгляде на намертво оцепенелого Разеаля вся эта неловкость мгновенно окупилась с лихвой. Вечно невозмутимый и бесстыдный наглец, способный не моргнув глазом угрожать самой Императрице, стоял перед ней с абсолютно потерянным видом.

Разеаль продолжал смотреть на нее. Точнее говоря, его взор был устремлен в никуда.

В его голове воцарилась полная пустота.

Ощущение тепла ее губ все еще не выходило у него из головы. Его сердце билось в груди со странной, непривычной силой. Это было странно, до крайности странно. Он целовался и прежде, это не было его первым поцелуем, но сейчас все ощущалось совершенно иначе. Быть может, виной тому были слова, произнесенные ею секундой ранее.

Быть может, сказались все потрясения сегодняшнего дня. А быть может, он впервые в жизни действительно ощутил стоящие за этим чувства: ласку, тепло, заботу и любовь. Какова бы ни была причина, мысли в его голове сейчас превратились в сплошной хаос.

Видя его ошарашенное лицо, София не сдержала еще более широкой улыбки. Она потянулась вперед и легко похлопала его по плечу.

"Хе-хе... Я ведь не расплавила тебе мозги своим поцелуем, правда?" Она выглядела до неприличия довольной собой.

Разеаль наконец словно вернулся в реальность. Его взор сфокусировался на ее лице, затем скользнул к глазам, перешел на губы и вновь вернулся к ее зрачкам.

София тут же гордо прищурилась.

Ну?

Все ее лицо буквально кричало об этом вопросе.

Как тебе?

Есть комментарии?

Понравилось ли ему?

Быть может, повторим?

И все же после столь долгого ожидания Разеаль лишь молча посмотрел на нее несколько секунд, а затем невозмутимо отвернулся в сторону.

У Софии тут же отвисла челюсть.

Этот бесстыдник смутился.

Неужели действительно смутился??

От этой догадки ей захотелось расхохотаться в голос.

'Глупый милашка.' Эта мысль мгновенно вспыхнула в ее голове.

Невероятно милый.

Тот самый парень, который всегда ходил с каменным лицом и корчил из себя непроницаемую ледышку, только что потерпел сокрушительное поражение от одного-единственного поцелуя

София ощутила странную гордость за саму себя.

Неподалеку Нерисса наблюдала за всей этой сценой от начала до конца.

Императрица потерла лоб и покачала головой.

"Селестии это точно не понравится."

Одна лишь мысль о грядущей реакции дочери уже сулила головную боль. Нерисса прекрасно понимала, насколько запутанными были чувства Селестии к Разеалю, а сама она только что стояла и безучастно смотрела, как София целует его. Но по правде говоря, что ей оставалось делать?

Встать между ними?

Помешать поцелую?

Какая уважающая себя Императрица станет заниматься подобной ерундой?

Эта картина сама по себе вызывала у нее смех.

Нет.

Исключено.

Оба они были детьми, которые ей нравились: один приходился беспокойным племянником, вторая — названой племянницей. Она вовсе не собиралась портить им столь трогательный миг.

И потому Нерисса просто отвернулась и уставилась в чистое небо.

'Я абсолютно ничего не видела. Если Селестия потом спросит, я твердо скажу, что ничего не заметила.'

Мериса тем временем молча наблюдала за происходящим. При обычных обстоятельствах она была бы счастлива: одного взгляда на Софию хватало, чтобы оценить искренность чувств девушки. То, как она смотрела на Разеаля, как говорила с ним и как прикасалась к нему, не было притворством — в её действиях так и лучилась подлинная нежность, забота и любовь.

И сильнее всего Мерису поразила реакция самого Разеаля.

Он оцепенел.

Не от неприязни.

Не от гнева.

А потому, что этот жест пробился к его сердцу.

Несмотря на все стены, которые он возвел вокруг своей души, несмотря на весь холод к окружающим, тепло Софии сумело отыскать крошечную брешь и просочиться внутрь.

Мать обязана была испытать облегчение при виде этой картины.

Обязана была улыбнуться.

Обязана была порадоваться тому, что кто-то наконец достучался до сына, до которого она сама уже никогда не сможет дотянуться.

Но Мериса не могла выдавить даже улыбки.

По крайней мере, точно не сегодня и не в этот миг.

Ее сердце было слишком раздавлено для этого.

Недавний разговор все еще звучал в ее мыслях: разочарование в его голосе, бездна одиночества, обида и те простые вещи, о которых он мечтал и которых так и не дождался.

Как она могла провалиться столь чудовищно?

Этот вопрос без конца пульсировал в висках Мерисы, пока она молча смотрела на сына, и чем дольше она размышляла, тем невыносимее становилось. Ведь прямо сейчас она была целиком на стороне Разеаля: каждое брошенное им слово было чистейшей правдой. Каждая обида, каждое обвинение и каждый болезненный вопрос били в цель. Она не могла оспорить ни единого его слова. Она не считала его несправедливым или предвзятым, понимая, что окажись на его месте, чувствовала бы себя точно так же, если не хуже.

Как она могла не понять этого раньше? Нет, вопрос стоял иначе: как она могла не почувствовать этого сердцем? Как могла не ощутить отчаянной жажды увидеть сына, расспросить его обо всем и крепко обнять в ту же секунду, когда узнала, что он жив? Едва услышав о его возвращении, она обязана была бросить все дела и мчаться к нему со всех ног, забыв о клевете, наказании и предрассудках, и сжимать его в объятиях до тех пор, пока не поверит, что он настоящий.

Она обязана была усадить его рядом и не отходить ни на шаг целыми днями, засыпая тысячами вопросов. Где он был? Был ли ранен? Сыт ли? Одинок ли все эти годы? Как он выжил? Думал ли вернуться домой? Ненавидел ли ее? Скучал ли по семье? Было ли ему страшно, холодно и больно? Существовало столько простых материнских вещей, которые она обязана была жаждать услышать, но ничего из этого не произошло.

Что удержало ее?

Даже сейчас она не могла ответить на этот вопрос.

Чем отчетливее она вспоминала прошлое, тем более диким оно казалось.

Как она могла быть настолько черствой?

Как могла выжидать?

Как могла знать о его возвращении и не помчаться к нему в ту же секунду?

Как могла годами считать собственного сына мертвым, а узнав, что он жив, остаться стоять на месте?

Эта мысль теперь казалась просто безумной.

Она больше не понимала саму себя.

Неужели она была настолько ужасной?

Неужели была настолько бессердечной?

Неужели была настолько отвратительной матерью?

Ее грудь мучительно сдавило.

Потому что впервые в жизни она не могла твердо ответить нет.

И страшнее всего было то, что она любила его.

Она знала это наверняка.

В ее сердце не было ни крупицы сомнений.

Она отдала бы за него жизнь.

Сожгла бы весь мир ради его спасения.

Пошла бы войной на все народы ради его защиты.

Она не сомневалась в этом.

Но когда ему требовалось нечто куда более простое...

Когда ему нужно было лишь капля душевного тепла...

Когда ему требовалась простая ласка...

Когда он просто хотел почувствовать себя любимым...

Она с треском провалилась.

И эта правда окончательно сокрушила ее душу.

Больнее всего было то, что у нее не находилось ни единого оправдания, способного убедить даже ее саму.

Нужно понимать, что она была одной из мудрейших женщин своего времени: при желании она могла обосновать каждый свой шаг, сослаться на страх, смятение, обстоятельства, долг перед родом и бремя власти, выстроив идеальную цепочку доводов, с которой согласился бы любой слушатель.

Умные люди умели так поступать: они могли вывернуть любую мерзость так, что она начинала звучать разумно. Слова обладали великой силой, способной обелить любую низость и выставить виновного невинной жертвой обстоятельств.

Изощренный ум способен найти оправдание даже насилию или убийству невинных детей, не говоря уже о семейной ссоре, и она вполне могла пойти этим путем.

Она могла бы доказывать Разеалю, что он превратно все истолковал.

Могла бы убеждать, что не желала ему зла.

Могла бы распинаться о собственных страданиях.

Могла бы заявить, что ее поступки не отражали истинных чувств.

И по правде говоря, часть этих доводов даже была бы чистой правдой.

Но она не произнесла ни слова.

Потому что в этом не было никакого смысла.

Доказать сыну, что он не прав?

Убеждать его, что он обязан был чувствовать себя любимым, когда он задыхался от одиночества?

Спорить с ним о природе его собственной боли?

Твердить ему, что его страдания были ненастоящими?

Насколько же жалко это выглядело бы?

Насколько омерзительно это было бы?

Пытаться выиграть спор у собственного ребенка, когда сам спор возник лишь из-за того, что он рос без материнской любви.

Нет.

Она не могла опуститься до такой низости.

Ведь какими бы аргументами она ни сыпала, один факт оставался неизменным.

Ее сын чувствовал себя брошенным.

Ее сын чувствовал себя ненужным.

Ее сын чувствовал себя нелюбимым.

Ничто в мире не могло перечеркнуть этой реальности.

Ни блестящий ум.

Ни холодная логика.

Ни стройные доводы.

Ни пылкие оправдания.

Вообще ничто.

И внезапно она поняла, в чем заключался ее главный провал.

Она слишком зациклилась на самой ошибке.

Слишком много думала о клевете.

Слишком переживала о том, было преступление или нет.

Слишком пеклась о правосудии.

Слишком увязла в наказании.

Слишком погрузилась в саму проблему.

И где-то на этом пути... она забыла о самом человеке.

Она медленно опустила взгляд.

Ведь теперь ответ казался очевидным до слез.

Если самого человека больше нет рядом, какую ценность имеет разбор его ошибок?

Никакой.

Если ты потерял дитя, что именно ты защищаешь своими строгими правилами?

Пустоту.

Ошибки имеют значение.

Поступки имеют значение.

Правосудие имеет значение.

Она по-прежнему верила в это.

Но превыше всего этого всегда стоит живой человек.

А она в какой-то момент перестала видеть в нем сына.

Она видела лишь брошенное на него пятно позора.

Она... она ведь сама произнесла тогда те страшные слова.

Воспоминания терзали разум Мерисы снова и снова, став карой, от которой не было спасения.

Мертвый сын лучше бесчестного сына. Если ты уподобишься этой мерзости, я лично убью тебя.

Эти фразы эхом отдавались в ее сознании. Тогда она произнесла их без тени сомнений, помня лишь свой слепой гнев, омерзение и ярость, свято веря в каждое вырвавшееся из уст слово.

Она помнила ту слепую уверенность, но теперь, глядя на Разеаля, попыталась взглянуть на тот день его глазами — глазами невинного ребенка, не совершившего никакого зла. Глазами мальчика, глядящего на мать с робкой надеждой и слышащего в ответ, что она предпочла бы видеть его в гробу.

От одной этой картины сердце ее обливалось кровью.

Что он чувствовал в тот миг?

Она не могла даже вообразить этого кошмара, а от попыток представить ее выворачивало наизнанку. Как она посмела сказать такое в лицо собственной плоти и крови?

Даже будь он виновен, даже соверши он то преступление, подобные слова растоптали бы любого, ведь ребенок никогда не должен слышать от родителя таких вещей.

Мать, желающая смерти своему сыну, перечеркнула саму суть материнства.

И самое страшное...

Самое чудовищное во всем этом... заключалось в том, что он был невиновен.

Это знание превращало каждое воспоминание в пытку, каждое наказание — в преступление, а каждое брошенное слово — в яд.

Все обратилось в прах.

Потому что теперь она знала правду: не было никакого преступления, не было монстра и не было насильника.

Был лишь ее сын.

Ее невинный мальчик, которого она предала.

Ее рассудок словно оцепенел: не от отсутствия мыслей, а от их удушающего обилия.

Слишком много воспоминаний.

Слишком много раскаяния.

Слишком много всепоглощающей вины.

Тяжесть этого груза раздавливала ее.

Вина, которую она несла в душе долгие годы, и до этого казалась невыносимой, но послушав Разеаля и осознав глубину его страданий, Мериса ощутила, как эта боль возросла в тысячу крат.

Ей оставалось лишь молча смотреть на него.

Смотреть на своего сына.

Смотреть на дитя, которое она растерзала своими руками.

Потому что вопреки всему, вопреки агонии и смятению в своей груди, она знала одну непреложную вещь.

Она любила его.

Она никогда не сомневалась в этом. Ни на единую долю секунды.

Она любила его всем сердцем, и проблема заключалась вовсе не в наличии чувств, а в том, что он никогда их не ощущал.

И от этого прозрения становилось больнее всего.

Не люби она его, ей не было бы сейчас так мучительно больно, она не стояла бы с разорванным на куски сердцем, не терзалась бы виной и не жаждала повернуть время вспять.

Ей было бы плевать на его прощение, плевать на его возвращение, плевать на его улыбку и счастье.

Но она желала этого больше жизни.

Она отчаянно жаждала всего этого, а значит — любила, и доказательством тому служила невыносимая боль внутри.

Ее вина доказывала это.

Ее раскаяние доказывало это.

Готовность пойти на все ради его улыбки доказывала это.

И все же, любя его до безумия, она с треском провалилась в главном — не смогла дать ему почувствовать эту любовь.

Мерисе захотелось рассмеяться над собой.

Горьким смехом.

Жалким смехом сквозь слезы.

Она была одной из умнейших женщин этого мира.

К ней шли с неразрешимыми проблемами.

Правители великих держав искали ее совета.

Целые народы склонялись перед ее мудростью.

Люди искренне верили, что не существует задачи, с которой не справилась бы Мериса Вирелан.

Но когда дело коснулось родного сына... она оказалась дурой.

Круглой, законченной дурой.

Оглядываясь назад, она искренне не понимала своих поступков.

Как она могла упустить столь очевидные вещи?

Как могла не разглядеть элементарной правды?

Как женщина, распутывавшая сложнейшие политические узлы, оказалась неспособна понять ребенка, которого сама родила?

Это казалось абсурдом.

Словно ее блестящий разум напрочь отключался, стоило делу коснуться Разеаля.

А затем пришло иное понимание: ум здесь был совершенно ни при чем.

Семья не подчинялась логике.

Любовь не была формулой.

Чувства не являлись сухим расчетом.

Их нельзя было решить как математическое уравнение.

Нельзя было вычислить наперед.

К ним нельзя было подходить с мерками войны и политики, ведь эмоции запутывали все.

И ее собственные подавленные чувства превратили все в руины.

Правда была неприглядна.

Правда заключалась в том, что услышав те обвинения в прошлом, она напрочь потеряла способность мыслить здраво.

Потому что за этим стояло нечто, понятное ей лучше, чем кому бы то ни было.

Тайный кошмар, управлявший ею сильнее, чем она готова была признать.

Прежде всего... она сама в юности стала жертвой насилия и слишком хорошо знала, что оно делает с человеческой душой.

Знала, сколько судеб оно ломает.

Знала этот липкий страх.

Эту незаживающую травму.

Эти шрамы на сердце.

Эти вечные кошмары.

Эти бесконечные муки.

Она знала это сполна.

Куда глубже, чем подавляющее большинство смертных.

И именно поэтому то давнее обвинение ударило прямо в самую незащищенную, кровоточащую рану в ее душе.

А затем была Селена.

Девочка, которую она считала второй дочерью.

Девочка, росшая на ее глазах, о которой она заботилась, и за спиной которой стояла еще одна страшная трагедия.

Мать Селены.

Женщина, чья жизнь была растоптана в прах, и которая в итоге не выдержала этой агонии.

Женщина, покончившая с собой из-за пережитого насилия.

И вдруг всплыло новое обвинение.

Еще одна невинная жертва.

Еще одна сломанная судьба.

Еще одна невыносимая трагедия.

И в самом эпицентре этого кошмара оказался ее собственный сын.

Как она должна была отреагировать? Как могла сохранить хладнокровие?

Теперь Мериса понимала, что вовсе не была спокойна.

Она тонула.

Тонула в ярости.

Тонула в паническом ужасе.

Тонула в омерзении.

Тонула в призраках прошлого, от которых так и не сумела сбежать.

А следом перед ее мысленным взором встал еще один лик.

Лицо человека, которого она ненавидела больше всех на свете.

Отца Разеаля.

Выродка, чьи чудовищные деяния погубили множество жизней.

Мерзавца, которого она лично лишила жизни, поклявшись, что никогда и никому не позволит уподобиться ему.

И уж тем более собственному сыну: именно это повергало ее в ужас.

Сильнее всего на свете.

Мысль о том, что Разеаль может пойти по стопам отца.

Мысль о том, что история повторится.

Мысль о том, что по вине ее рода пострадает еще одна невинная душа.

Мысль о том, что сломается еще одна жизнь, если она не пресечет это на корню.

Эти страхи целиком ослепили ее разум.

Лишь теперь Мериса окончательно осознала причины своего рокового решения: тогда это казалось ей не просто обычным обвинением.

Все улики и свидетельства кричали об одном — Разеаль виновен. И она силой заставила себя не копать глубже: не от безразличия, а из страха, что ее расследование станет лишь попыткой выгородить сына. Она панически боялась позволить материнским чувствам затуманить ее суждения, боялась стать слепой матерью, потакающей злу из слепой любви, ведь для правителя ее ранга это считалось тягчайшим грехом.

Лидер не имел права на слабость, а судья не смел искажать факты из-за личных привязанностей. И она поступила прямо противоположным образом — выжгла в себе эмоции, заставив себя смотреть лишь на улики и сухой долг, по крайней мере, именно этой сказкой она тешила себя все эти годы.

Эта вера была единственным стержнем, позволявшим ей держаться прямо. Всякий раз при приступах вины она твердила себе, что исполнила долг и поступила честно, а Разеаль просто не понял ее бремени. Но теперь все эти доводы рассыпались в прах: дело было не в расследовании и не в наказании, а во всем том, что последовало после — в ее черствости, в ее отчуждении и в ее абсолютном провале как матери, даже будь он трижды виновен.

Глядя на его профиль, она чувствовала, как сердце обливается кровью: он уничтожил все ее оправдания до единого.

Она хотела сказать ему, как сильно любит его.

Больше всего на свете.

Она хотела отвергнуть его страшные слова, крикнуть, что вопреки всем ошибкам любила его всегда и будет любить вечно. Пусть она не заслужила права на эти слова, пусть это звучало бы бесстыдно и вызвало бы у него лишь ярость — ее материнское сердце рвалось высказать это.

Но она промолчала.

Потому что ее взор упал на Софию — девушку, стоящую подле него.

На тот трепетный миг, что разворачивался между ними.

И впервые в жизни Мериса сдержала свой порыв.

Этот день был не о ней, не о ее вине и не о ее оправданиях.

Не о ее материнской боли.

Разеаль впервые за долгие годы одиночества приоткрыл свою израненную душу, выпустив наружу чувства, которые обычно хоронил под броней льда. И меньше всего на свете она желала разрушить эту хрупкую идиллию. То, что рождалось между ним и Софией, было неизмеримо важнее: покой и тепло возвращались в его зрачки, и это исцеление было нужно ему куда сильнее ее запоздалых слез. И вопреки крику материнского сердца, Мериса заставила себя промолчать: мать не имела права осквернять счастье своего ребенка.

Разеаль тем временем сделал очень глубокий вдох.

По-настоящему глубокий вдох, словно лишь сейчас окончательно очнулся от наваждения, в которое его погрузил поцелуй Софии.

Несколько секунд он хранил полное молчание, продолжая смотреть в сторону.

Его мысли пребывали в полнейшем беспорядке, а сердце колотилось куда быстрее обычного.

И к его великой досаде, он все еще отчетливо ощущал ласковое тепло на своих губах.

В конце концов он неспешно повернул голову обратно к Софии и просто посмотрел на нее.

Не двигаясь и не говоря ни слова — просто глядя ей в глаза.

София мгновенно подметила это, и ее лицо озарила лукавая улыбка.

"Что?" Невинно спросила она, приподняв бровь. "Хочешь еще разок?"

При этих словах бровь Разеаля нервно дернулась.

Эта женщина была до неприличия бесстыдной.

Не успела София податься вперед, как он вскинул руку и уперся ладонью ей прямо в лоб, заблокировав движение.

София моргнула.

Затем моргнула еще раз.

"Э-э-э?" Ее рот приоткрылся.

"Что такое?" Она выглядела искренне оскорбленной.

"Тебе не понравилось?"

Она надула губы настолько картинно, будто репетировала эту обиду перед зеркалом годами.

Разеаль тут же плотно сжал губы.

Очень крепко.

И замкнулся ещё сильнее, чем прежде.

Беда заключалась вовсе не в том, что ему не понравилось, а в прямо противоположном.

Но признаться в этом вслух?

Да он скорее вызвал бы на дуэль саму Императрицу, это казалось куда более простой задачей.

Тем более что этот миг значил для него неизмеримо больше, чем кто-либо мог вообразить, ведь вопреки всем мифам о его чудовищной натуре ему было всего шестнадцать лет.

Шестнадцать.

Все вокруг относились к нему как к древнему чудовищу, повидавшему все на свете.

Однако оставалось множество простых вещей, которых он никогда в жизни не испытывал.

Особенно таких сокровенных.

Конечно, он целовался и раньше, но те поцелуи были пустышкой.

Без эмоций.

Без чувств.

Без привязанности.

Ничего.

Они были абсолютно безжизненными.

Бессмысленными.

Сейчас все было иначе — совершенно иначе, потому что на сей раз он действительно ощутил отклик в душе.

Тепло.

Ласку.

Утешение.

Осознание того, что он кому-то нужен.

Чувство, что кто-то всем сердцем умоляет его остаться.

И именно поэтому его мысли сейчас пребывали в полнейшем раздрае.

Ему хотелось сказать хоть что-нибудь.

Хоть пару слов.

Ответ, колкость, упрек — да даже обычное ворчание подошло бы куда лучше.

Любая фраза была бы лучше этого неловкого оцепенения.

Но любые заготовленные фразы звучали в его голове несусветной глупостью.

И потому он просто молчал.

Глядя на Софию, пока та не отрывала от него лукавого взора.

И вид его мучительного замешательства заставлял ее улыбаться еще шире.

Потому что впервые за все время их знакомства грозный, ледяной и непостижимый Разеаль предстал перед ней тем, кем являлся на самом деле.

Обычным шестнадцатилетним мальчишкой, застигнутым врасплох.

И пусть он не проронил ни звука, на его лице все было написано крупными буквами, что и веселило ее.

На мгновение она даже подумала дать ему передышку: в конце концов, парень выглядел совершенно ошарашенным, и стоило проявить немного милосердия к его растерянности — то был всего лишь поцелуй, хотя для обычных людей это было пустяком.

Глядя на Разеаля сейчас, можно было подумать, будто ему на голову рухнула скала. Но чем дольше София разглядывала его лицо, тем труднее было сдерживать смех: великий и ужасный Разеаль, когда-то заявивший ее грозному отцу, что сделал его дочь беременной, стоял поверженным в прах от одного легкого поцелуя.

На ее лице внезапно появилось драматичное выражение, а в глазах заблестела наигранная обида.

"Не понравилось?" Спросила она с убитым видом. "Это был мой первый поцелуй, а ты корчишь такую мину?" Она даже прижала ладонь к сердцу, изображая жертву вероломного предательства.

"Вообще-то после такого принято делать партнеру комплименты, знаешь ли!" В ее голосе звучало столько преувеличенного горя, будто юноша совершил тягчайшее злодеяние.

Разеаль тотчас поднял на нее глаза, слегка расширив зрачки.

"Я этого не говорил." Осторожно ответил он, взвешивая каждое слово, и стоило ему заговорить, как вся наигранная скорбь Софии мгновенно испарилась.

"Значит, понравилось?"

Вопрос последовал так молниеносно, что Разеаль сразу понял: он угодил в расставленный капкан.

Его лицо потемнело.

Улыбка Софии стала еще шире.

Хуже всего было то, что она попала в яблочко.

И он прекрасно это понимал.

Но признать это вслух?

Ага, как же!

Он медленно повернул голову в сторону, но увы, это было фатальной ошибкой.

Нерисса не сводила с него глаз.

Мериса тоже смотрела прямо на него.

Обе правительницы внимательно следили за каждым его жестом.

Лицо Разеаля заледенело.

Он поспешно перевел взгляд обратно на Софию.

Нет.

Ни за какие блага мира он не станет отвечать на этот вопрос при других.

"Дело вовсе не в этом." Произнес он, прочистив горло. "Я имею в виду... мы находимся на людях."

София моргнула.

Разеаль продолжил:

"Подобные вещи следует делать наедине." Несколько секунд София просто смотрела на него.

Затем ее брови медленно поползли вверх.

А следом лицо озарила широкая улыбка.

"О чем ты вообще говоришь?" Искренне изумилась она.

"С каких это пор целоваться положено только наедине?"

Бровь Разеаля нервно дернулась.

"Всегда так было."

"Муженек."

Это обращение мгновенно резануло его по ушам.

"Не будь такой стесняшкой."

Ее улыбка расцвела во всем великолепии.

"Мы ведь женаты, забыл?"

Лицо Разеаля окончательно вытянулось.

Она наслаждалась моментом слишком явно, даже не пытаясь скрыть своего триумфа.

Ее лазурные глаза буквально лучились озорным блеском.

София была на седьмом небе от счастья: каждая фраза, слетавшая с губ юноши, выдавала его крайнее смущение, и это было до безумия очаровательно — она и помыслить не могла, что когда-нибудь откроет в нем такую трогательную сторону. Сторону обычного, до смерти смущенного шестнадцатилетнего мальчишки.

Разеаль приоткрыл рот.

Затем закрыл.

Затем открыл снова.

Ни единого аргумента не появилась в его голове.

В конце концов он сдался.

"Прекрати."

София тут же невинно склонила голову набок.

"Прекратить что, муженек?"

Она завела руки за спину и плавно покачнулась с носков на пятки, выглядя сущим ангелом во плоти.

Разеаль просто молча смотрел на нее.

Затем ткнул в нее пальцем.

"Все то, чем ты сейчас занимаешься."

Его голос обрел былую твердость.

"Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю."

И тут София не выдержала.

Звонкий смех сорвался с ее уст.

"Ладно, ладно." Она примирительно замахала руками.

"Я просто поддразнивала тебя."

Затем сделала паузу, прежде чем добавить еще одну фразу.

"И... тебе незачем так сильно стесняться."

Разеаль среагировал молниеносно:

"Я не стесняюсь." Его голос повысился куда резче, чем он рассчитывал.

Слишком поспешно и явно пытаясь оправдаться.

София с готовностью закивала.

"Разумеется."

Еще один кивок.

"Кто бы сомневался."

И следом третий.

"Ни капельки не стесняешься."

Разеаль почувствовал, как у него начинает раскалываться голова.

София же из последних сил сдерживала новый приступ смеха: на миг ей безумно захотелось погладить его по голове, но она благоразумно сдержалась, понимая, что парень и так отчаянно борется за остатки своего пошатнувшегося достоинства, и такой жест окончательно добьет его.

В конце концов Разеаль решил, что самым разумным будет просто проигнорировать ее выходки, ведь спорить с ней было сродни попытке пробить головой гранитную скалу.

Он полностью отвернулся от жены и посмотрел на Нериссу.

Его лицо мгновенно вновь обрело предельную серьезность.

"Главный виновник этой войны мертв, поэтому я настоятельно рекомендую отозвать армии Великих Семей твоей Империи, идущие на мое королевство."

Разеаль говорил буднично, словно давал полезный совет, коим эта фраза и являлась.

"Так будет лучше для них самих."

Нерисса смотрела на него пару секунд, после чего беспечно пожала плечами.

"Они не идиоты." Ее тон оставался спокойным. "Они солдаты, а не бездумные твари: к этой минуте до них уже долетели вести о гибели патриарха, а со смертью лидера исчез и всякий повод для вторжения. Они отступят сами."

Разеаль лишь сдержанно кивнул.

Такой расклад его устраивал.

По правде говоря, ему было все равно: уйдут — отлично, пойдут на штурм — это будет их осознанным выбором.

Просто ему не доставляло удовольствия вырезать тысячи рядовых солдат, лишь слепо исполнявших приказы командующих. То было не милосердие, а осознание бессмысленности бойни: в истреблении заведомо слабых не было чести или азарта, это напоминало не битву, а банальное избиение младенцев.

Разумеется, продолжи они марш на крепость, он уничтожил бы их без колебаний, ведь в конечном счете они шли сюда убивать.

Но вершить праведный суд лишь потому, что у врага были дурные намерения? С какой стати? Он что, заделался благородным рыцарем на белом коне?

Нет, он оставался эгоистом, творящим лишь то, что ему угодно, а прямо сейчас ему претило марать руки об глупцов.

Он предпочел бы избежать лишней возни.

Перед ним стояли куда более насущные задачи.

Его королевство.

Его народ.

Его будущее.

У этой земли появился новый повелитель.

Следовало навести порядок, дать ответы подданным, объяснить людям, кто отныне восседает на троне, утвердить законы и укрепить державу.

При всем его могуществе государство не строилось одним лишь взмахом меча, не говоря уже о его истинных планах на эти земли.

И пожалуй, впервые за долгое время Разеаль поймал себя на мысли о созидании вместо тотального разрушения.

Эта мысль казалась странной.

До крайности непривычной, но вовсе не отталкивающей.

Сделав глубокий вдох, он отбросил лишние раздумья и повернулся к Софии.

"Пошли."

Его голос звучал просто и спокойно, словно все драмы сегодняшнего дня остались позади, а тяжелого разговора с Мерисой не существовало вовсе.

Словно рядом не стояла Императрица, и весь окружающий мир потерял значение.

Не удостоив обеих правительниц больше ни единым взглядом, он зашагал прочь.

Ни одного движения глаз, ни крупицы эмоций.

София без лишних слов поспешила за ним следом.

Но не успели они сделать и десятка шагов...

"Постой..."

Как из-за их спин донесся голос Мерисы.

Тихий.

Куда тише прежнего, почти надломленный, отчего сам воздух вокруг словно замер.