В глубине внутреннего дворца, в месте, называемом «гаремом», жила наложница, именуемая «супругой Вороной».

Та наложница, будучи наложницей, была особой наложницей, которая не совершала ночных посещений. В чернеющем, словно покрытом лаком, дворце она жила тихо и уединённо, крайне редко показываясь снаружи. Те, кто видел её облик, одни говорили, что она старуха, другие же — что совсем юная девушка.

О супруге Вороне перешёптывались: одни говорили, что она бессмертная женщина-небожительница, другие — что она пугающий призрак. Говорили, что она использует загадочные искусства. Если попросить её, она будто бы возьмётся за что угодно: от проклятия и убийства ненавистного человека до призыва душ, молитвенных ритуалов и поиска пропавших вещей.

Наложница, живущая во внутреннем дворце, но никогда не принимающая посещений императора. И наложница, которая никогда не преклоняет колени перед императором.

― Вот кем была супруга Ворона.

Почувствовав чьё-то присутствие, Шоусюэ перевела взгляд к двери.

— Что-нибудь случилось, госпожа?— спросила служанка Дзюдзю.

За решётчатым окном стояла ночь, и казалось, будто из-за него в комнату тихо просачивается глубокая тьма цвета индиго. Но одеяния, окутывавшие тело Шоусюэ, были ещё темнее и глубже этой тьмы. И атласная санжу, вышитая узором из цветов и листьев, и юбка-цюнь с вытканными птицами, клюющими цветы, — всё было чёрным, как вороное крыло. К чёрному тонкому шёлку, накинутому на плечи, были пришиты обсидианы, и при каждом её движении они странно, чарующе поблёскивали, словно звёзды.

— Кто-то идёт.

Коротко ответив, Шоусюэ поднялась со стула. У её ног суетливо носился золотой петух Синсин. Не прошло и мгновения, как из-за двери послышался голос.

— …Госпожа супруга Ворона. Вы здесь? — Голос молодой женщины. То ли от страха, то ли от напряжения он дрожал и срывался на высокие ноты. — У меня есть к вам просьба.

Это была неизменная фраза тех, кто приходил сюда. Все произносили её, словно пароль. Они приходили с просьбами к Шоусюэ — к супруге Вороне. 

Поиск пропавшей вещи. Или призыв души. А то и проклятие на смерть. Укрываясь от чужих глаз, они приходили просить о подобном.

Шоусюэ плавно протянула руку и медленно пошевелила кончиками пальцев. Словно тянула за невидимую нить. И тогда дверь бесшумно отворилась. Из-за неё выглянула густая тьма, а слабый лунный свет выхватил из неё одну женщину, застывшую на месте. 

Похоже, это была дворцовая служанка. На ней было простое платье, но лица разглядеть было нельзя. Потому что с головы она была покрыта белым тонким шёлком. Женщина, словно опасаясь чужих глаз, быстро шагнула в комнату и тихо выдохнула.

— Чего ты хочешь просить? — равнодушно спросила Шоусюэ, и женщина резко подняла лицо. Было понятно, что за тонким шёлком она потрясённо затаила дыхание. Что её удивило: то, что Шоусюэ была всего лишь девчонкой лет пятнадцати-шестнадцати, или неожиданность её чёрной как смоль одежды?

— Вы… госпожа супруга Ворона?..

Судя по растерянному голосу, всё-таки первое — что перед ней оказалась девчонка.

— Да.

Подобные разговоры были утомительны. Когда Шоусюэ ответила несколько небрежно, женщина на какое-то время замолчала, а потом, не совершив никакого поклона, быстрым шагом приблизилась к ней.

— Прошу вас, помогите мне!

 От её порыва, будто она вот-вот вцепится в неё с мольбой, Шоусюэ чуть отстранилась. Под тонким шёлком дыхание женщины стало частым.

— Мне больше не к кому обратиться, кроме как к госпоже супруге Вороне. Прошу вас…

— Я потому и спрашиваю: чего ты хочешь просить?

Женщина отвела руки, которые тянула к Шоусюэ, к своей груди. Крепко сжала ладони вместе. Эти руки дрожали. Горло её судорожно дёрнулось.

— Возвращения души…

Голос женщины, как и в первый раз, дрожал и срывался на высокие ноты. И Шоусюэ поняла, что это было не от страха и не от напряжения. Она была доведена до отчаяния.

Хангон. Возвращение души. Оживление умершего.

— Я хочу, чтобы вы оживили одного человека.

Обе руки женщины мелко дрожали. Когда она, казалось, собиралась продолжать ещё что-то настойчиво сказать, Шоусюэ подняла одну руку, останавливая её.

— …Я не могу оживлять мёртвых.

Женщина издала звук, похожий то ли на крик, то ли на стон. Шоусюэ, не обращая на это внимания, продолжила:

— Я могу только призвать душу — один-единственный раз вызвать её. Больше я не могу. Не потому, что не хочу. Потому что не могу.

Шоусюэ говорила медленно, словно втолковывая каждое слово. Плечи женщины поднимались и опускались. Дыхание её было прерывистым, словно она вот-вот разрыдается.

— Не может быть… Не может быть, ложь. Тогда к кому… к кому мне прикажете обратиться?

Голос, вырывавшийся между хриплыми, свистящими вдохами, срывался.

— Никто не способен на такое.

Женщина что-то выкрикнула, а затем обеими руками, прямо поверх тонкого шёлка, закрыла лицо. Послышались приглушённые рыдания. Глядя на неё, Шоусюэ почувствовала, будто на дне её груди оседает тяжёлый осадок. Такие просьбы иногда случались. Самой Шоусюэ с такой просьбой обращались впервые, но во времена супруги Вороны она несколько раз видела подобное. Прежняя отвечала так же, как Шоусюэ. Ей оставалось только прогонять тех, кто приходил с такими просьбами. И Шоусюэ тоже ничего другого не оставалось. С тихим вздохом, словно ей хотелось выдохнуть этот тяжёлый осадок, Шоусюэ указала на дверь.

— Ступай обратно.

Женщина, продолжая тихо всхлипывать, попятилась назад и, пошатнувшись, развернулась. В этот миг тонкий шёлк соскользнул с неё и упал. Спотыкаясь, женщина вышла из павильона. Шоусюэ лёгким движением руки закрыла дверь. Дзюдзю, которая до этого стояла как вкопанная, затаив дыхание, моргнула, словно пришла в себя.

— С… с ней всё будет в порядке?

Дзюдзю подошла к тому месту, где стояла женщина, и подняла упавший тонкий шёлк.

— Не знаю, — только и оставалось сказать Шоусюэ.

— Просить оживить умершего человека… Наверное, она потеряла кого-то настолько дорогого ей, — со вздохом сказала Дзюдзю и слегка сложила тонкий шёлк. Затем протянула его Шоусюэ. — Что с этим делать?

Шоусюэ посмотрела на тонкий шёлк. Это был превосходный шёлк с гладким блеском. От него мягко пахнуло благовониями. Его пропитали ароматом. Свежим и в то же время сладким, похожим на аромат лилии.

— …Сянфусян.

Этот запах был ей знаком. Он был у прежней супруги Вороны — Линян. От нахлынувшей тоски у Шоусюэ кольнуло в груди. Когда вот так внезапно, неожиданно всплывали воспоминания о Линян, у неё на какое-то время перехватывало дыхание.

— Эти благовония в память о возлюбленном, их, говорят, дарят тому, кто дорог сердцу, — сказала Дзюдзю, вдыхая аромат. — Может, уберём его куда-нибудь на полку? Та дворцовая служанка, может, придёт за ним.

Скорее всего, этого не случится. Раз она пришла, скрывая лицо и прячась от чужих глаз, трудно было представить, что она нарочно явится снова за забытой вещью. Шоусюэ так и подумала, но сказала Дзюдзю:

— Поручаю это тебе.

Возможно, так заставил её поступить аромат, оставшийся на тонком шёлке.

Шоусюэ направилась в глубину комнаты. Рукав её чёрного однослойного санжу взметнулся. В глубине комнаты в несколько слоёв свисали пологи из тонкого шёлка, а за ними стояло ложе.

 — Вы уже ложитесь? — спросила Дзюдзю.

— Да.

— Тогда я помогу вам переодеться…

— Я могу сама.

— Нельзя, госпожа! — Дзюдзю надула губы и вошла за полог.

До появления Дзюдзю у Шоусюэ не было служанки, поэтому и переодеться, и умыться — всё, что касалось её самой, — она могла сделать сама. Вернее, хотела делать сама. Но тогда Дзюдзю обиженно дулась: «Так ведь тогда получается, что от меня никакого смысла нет». Шоусюэ отказалась возражать и позволила Дзюдзю ухаживать за собой. Когда Дзюдзю была недовольна, Шоусюэ становилось не по себе. Хотя это и странно — наложнице заботиться о настроении служанки.

«Я всё ещё не привыкла к тому, что рядом кто-то есть».

Даже когда Линян была жива, она не держала при себе не только служанок, но даже ни одной дворцовой служанки. Была только старая рабыня-служанка. После смерти Линян в этой комнате остались лишь Шоусюэ и золотой петух Синсин.

Потому что супруга Ворона была именно такой.

Теперь же здесь была и Дзюдзю, и дворцовая служанка по имени Хунцяо. Был и один любопытный человек, который часто приходил в гости.

«Правильно ли это?» — Шоусюэ постоянно думала об этом. Не общаться с людьми, никого к себе не подпускать — вот какой должна быть супруга Ворона.

Дзюдзю протянула руки к одежде Шоусюэ и стала развязывать пояс. Рассеянно глядя на это, Шоусюэ ощущала смесь сомнений, сожаления и облегчения.

— …Дзюдзю, подожди, — сказала Шоусюэ, повернув голову к двери. Синсин беспокойно хлопал крыльями.

— Ой, опять кто-то пришёл?

— Похоже на то.

— А вдруг это Его Величество?

— Не может быть, — тут же отвергла это Шоусюэ. — Он только прошлой ночью приходил. Я не выдержу, если он будет являться так часто.

— Ну вот, вы опять так говорите.

К тому же, Шоусюэ поняла бы, если бы пришёл император — Гаодзюнь. Но это был не он.

Шоусюэ заново завязала развязанный пояс и вышла из-за полога. Из-за двери донёсся тонкий голос.

— Эм… простите. Не могли бы вы открыть? — Робкий голос мальчика. Хотя, раз он находился в гареме, мальчик, скорее всего, был евнухом. — Госпожа супруга Ворона… меня зовут Исыха… эм…

Шоусюэ не очень хорошо расслышала это имя и слегка склонила голову. Дзюдзю пробормотала: «Ой», и Шоусюэ посмотрела на неё.

— Я знаю этого мальчика. Он евнух из дворца Фейянь.

Это был дворец, где Дзюдзю прежде служила. Шоусюэ взмахнула рукой и открыла дверь.

Перед ней стоял маленький мальчик в халате бледно-тушевого цвета, с тревожным лицом. Ему, наверное, было чуть больше десяти лет. На хорошо загорелой коже были рассыпаны веснушки. Круглые глаза, которыми он озирался внутри дворца, были миловидными и обаятельными. Это был прямодушный на вид мальчик, в котором чувствовалась какая-то простая, бесхитростная неловкость. Увидев Шоусюэ, он удивлённо захлопал глазами, а затем, заметив Дзюдзю, облегчённо улыбнулся. На миг показался милый двойной зуб.

— Сестрица Дзюдзю…

Мальчик, словно невольно, уже направился было к Дзюдзю, но вдруг опомнился и поспешно опустился на колени. Сложил руки и склонил голову.

— П-простите меня, госпожа супруга Ворона. Я Исыха. Я служу во дворце Фейянь.

Приветственная речь звучала неуклюже. Наверное, он пришёл в гарем совсем недавно.

— Он чуру (птенец) … то есть ученик из дворца Фейянь. Новенький, пришёл только в начале весны, — Дзюдзю пришла ему на помощь.

— Понятно, — сказала Шоусюэ. — Подними голову. Встань.

— Да.

Исыха робко поднялся. Лицо его было напряжённым — то ли от волнения, то ли от страха. Вытянув руки по швам до самых кончиков пальцев, он застыл по стойке смирно.

— Не нужно так напрягаться. Подойди сюда и сядь.

Шоусюэ указала на столик и стул, стоявшие посреди комнаты, и сама села напротив. Исыха растерянно заморгал. Обычно евнуху не полагалось сидеть на стуле перед наложницей. Тем более — лицом к лицу. Но это был дворец Йемин, где находилась супруга Ворона. Правила, действующие внутри гарема, здесь не требовались.

— Садись, — Шоусюэ коротко повторила, но Исыха лишь неловко переминался, не зная, что делать. — Тебя не станут ругать только за то, что ты сел, всё в порядке. Иди сюда.

Дзюдзю тоже добавила слова, подталкивая его, но Исыха всё равно не двигался и, с лицом, будто вот-вот расплачется, опустил голову. Он смотрел себе под ноги и неловко шевелил бёдрами. При виде этого Шоусюэ вдруг кое о чём догадалась и встала.

— У тебя ранены ноги?

Когда она это сказала, плечи Исыхи вздрогнули. Значит, так и есть, подумала она. Вспомнить хотя бы то, как осторожно он вставал и как сковано выглядело его лицо.

— От боли ты не можешь сесть на стул. Задняя сторона бёдер?

Шоусюэ подошла ближе и приподняла подол его халата. Исыха вздрогнул, словно испугался. Шоусюэ не обратила на это внимания, подобрала подол выше и с помощью Дзюдзю приспустила его нижние штаны. Открылись белые, не загоревшие на солнце бёдра. Увидев их, Дзюдзю прикрыла рот рукой.

— Какой ужас…

Вся задняя сторона бёдер была покрыта страшными синяками. Середина пострадала сильнее всего: кожа там содралась, сочилась кровь, всё покраснело и опухло.

— Следы от того, что много раз били палкой. Наказание палками?

Шоусюэ сразу поняла это потому, что и сама знала такие раны. В те времена, когда она была домашней рабыней, наказания были повседневным делом. Поэтому в поведении Исыхи она тоже заметила знакомое.

— Новых евнухов наставники часто бьют. Но это уж слишком… 

Дзюдзю побледнела.

— Я плохо говорю как положено, — тихо произнёс Исыха. — И всё время злю наставника.

«Наставник» — так называли евнуха, отвечавшего за обучение.

— Но с речью ведь ничего не поделаешь. Тебе ведь и так трудно выучить здешний язык.

— …Откуда ты родом?

Имя «Исыха» было не из местного языка. В стране Сяо было несколько племён, больших и малых. Если проследить происхождение самой Шоусюэ, она тоже была из северного малочисленного племени.

 — Я из племени Хатань, что живёт в Лангу. Лангу находится к югу от Инчжоу. У моря.

— Далеко.

— Да. Но детей, которые становятся евнухами, там немало. Одной только рыбалкой всей семье не прожить.

Иными словами, это было избавление от лишнего рта. Став евнухом, можно было получать жалованье, а если подняться по службе — даже разбогатеть. Одни сами охотно становились евнухами в расчёте на это, другие, как Исыха, оказывались вынуждены стать ими. Стать евнухом означало уже не быть мужчиной как живым существом. При операции можно было даже лишиться жизни. Это было совсем не то же самое, что просто уйти служить. Шоусюэ подумала о том, с какими чувствами этот ребёнок перед ней принял такой путь.

Осмотрев раны Исыхи, Шоусюэ велела Дзюдзю принести ящик с лекарствами. Потом притащила из угла тахту — лежанку — и уложила Исыху на живот. Из ящика с лекарствами она достала свёрток с пыльцой рогоза и раскрыла его. Пыльца рогоза была лекарством, хорошо действующим на раны. Она нанесла пыльцу на рану, приложила хлопчатую ткань и стала обматывать бинтом. Всё время, пока его перевязывали, Исыха лежал неподвижно, словно окаменев.

— Хорошо. Теперь можешь подняться.

— А… спасибо вам…

Исыха смущённо привёл одежду в порядок. Шоусюэ посадила его прямо на тахту, сказав: «Если будешь сидеть на ягодицах так, чтобы не задевать бёдра, болеть не должно».

— Итак, — Шоусюэ повернула стул к Исыхе и села. — С каким делом ты пришёл?

Он ведь пришёл не для того, чтобы ему обработали раны. Должно быть, было главное дело. Исыха положил руки на сведённые вместе колени и, похоже, подбирал слова.

— Эм…

Исыха исподлобья посмотрел на лицо Шоусюэ, словно пытаясь понять её настроение. В его взгляде была робость: не рассердится ли она. Когда Шоусюэ подумала, что это, должно быть, въелось в него из-за побоев наставника, ей стало его жаль.

— У тебя ведь есть просьба ко мне. Все, кто приходит сюда, приходят с просьбой.

Когда она подтолкнула его к разговору, Исыха серьёзно кивнул. Потом, словно решившись, открыл рот.

— Там стоит ребёнок.

— Ребёнок?

— Примерно моего возраста или чуть старше. Евнух. Он стоит в саду дворца Фейянь.

«Значит, речь о том, что появляется призрак мальчика-евнуха?»

Шоусюэ слегка кивнула, побуждая продолжать.

— В углу сада цветут ирисы. Там сырая, болотистая низина. Он стоит среди них и смотрит в сторону дворца. Не двигается. Просто неподвижно смотрит. С очень печальным лицом. Но… — Исыха опустил взгляд. — …Его вижу только я. Я говорил другим, но мне отвечают, что ничего не видят. Наставник отругал меня и сказал не болтать глупостей.

Наверняка и в тот раз его избили. Исыха весь сжался, будто боль вернулась снова.

— Как ни посмотри, он точно там стоит, а мне говорят, что это со мной что-то не так. Правда ли это? Я сам не понимаю.

Щёки Исыхи дёрнулись. Он боялся. Призрак это или нет — всё равно страшно.

— Я не слышала, чтобы во дворце Фейянь появлялся призрак… — растерянно пробормотала Дззюдзю. У Исыхи лицо исказилось так, будто он вот-вот расплачется, и она поспешно стала его утешать: — Просто вокруг меня, когда речь заходила о призраках, все слухи были только о дворцовых служанках или наложницах. Если это призрак евнуха, может, я просто о нём не слышала.

Но от этого Исыха, наоборот, начал всхлипывать. Дзюдзю посмотрела на Шоусюэ так, словно просила помощи. “Не смотри на меня такими глазами, это ставит меня в затруднение”, — подумала Шоусюэ, но всё же нехотя открыла рот.

— Есть там призрак или нет — стоит мне туда сходить, и всё станет ясно, — лаконично сказала Шоусюэ и продолжила: — Но твой наставник ведь сказал тебе: «Не болтай глупостей», верно?

— Да.

— А «не лги» он не сказал?

— Э… — Исыха заморгал. — Да, это… действительно так. Он строго велел мне больше никогда об этом не говорить, но не упрекнул в том, что я солгал.

— Значит, это, скорее всего, не ложь. Призрак существует.

От того, как спокойно сказала это Шоусюэ, Исыха растерялся.

— Вы... вы правда так думаете?

— Да.

Если бы ребёнка наказывали за то, что он говорит о вещах, невидимых остальным, его наверняка стали бы обвинять во лжи. Раз наставник этого не сделал, да ещё и велел молчать, значит, он знает: то, что говорит Исыха, само по себе правда. Видимо, придётся расспросить наставника Исыхи.

Лицо Исыхи немного прояснилось, словно ему стало легче.

— Итак, чего ты хочешь? Тебе достаточно будет убедиться, действительно ли это призрак?

— Нет…

Исыха по-детски покачал головой.

— Этот мальчик выглядит очень печальным. Разве я ничем не могу ему помочь? Если его вижу только я, значит, может, есть что-то, что могу сделать именно я. Ведь он… он ребёнок из племени Хатань, такой же, как я.

Загорелая кожа с веснушками, круглые чёрные глаза, плосковатые черты лица, толстые губы. Он сказал, что с первого взгляда понял: тот из его племени.

— Вот как.

Шоусюэ внимательно, с интересом посмотрела на Исыху. В этом мальчике-евнухе не было той тупости, за которую наставник мог бы упорно его наказывать. Скорее, причиной могли быть его ум и прямота души.

— Ты смышлёный, но не хитрый. Слишком честный, должно быть.

Когда Шоусюэ сказала это, Исыха, похоже, не совсем понял и склонил голову набок.

— Я знаю кое-кого похожего на тебя.

В голове Шоусюэ мелькнуло лицо одного молодого человека. Лицо, которое она видела и прошлой ночью. Невозмутимый, как зимние горы, строгий и спокойный.

— Хм! — фыркнула она, отгоняя этот образ. — Ты спросил, можешь ли ты что-нибудь сделать. Но ты уже сделал — ведь ты пришёл сюда, — сказав это, Шоусюэ улыбнулась одними уголками губ.

В ту ночь было уже поздно, поэтому Исыху отправили обратно, а во дворец Фейянь решили пойти на следующий день. Было бы жалко, если бы он не выспался, из-за этого плохо справился со службой и снова получил наказание палками.

«Дети должны хорошо спать» — так учила Линян.

На следующее утро Шоусюэ вместе с Дзюдзю вышла из дворца Йемин. Её обычное чёрное платье слишком бросалось бы в глаза, поэтому она надела верхнее платье фиолетового цвета и юбку ярко-жёлтого оттенка. Этот наряд подарила ей другая обитательница Внутреннего дворца — Хуанян.

— Почему бы вам не заколоть волосы тем гребнем? Он бы так подошёл…— ворчала Дзюдзю.

Она говорила о гребне из слоновой кости с изображением птиц и волн. Его подарил Гаодзюнь, чтобы он подходил к этому наряду.

— Его я надевать не буду.

— Но почему? Его Величество расстроится.

Шоусюэ угрюмо промолчала. Она не знала, как выразить это словами. К тому же это было то, о чём она не могла рассказать Дзюдзю. Шоусюэ и Гаодзюнь были «друзьями».

«Я хочу стать тебе добрым другом».

Когда Шоусюэ вспоминала лицо Гаодзюня, давшего такое обещание, чувство — не то горестное, не то тёплое — готово было хлынуть через край, сметая все преграды. Ни её прежние чувства, ни будущие страдания ничем не будут вознаграждены, и всё же эти слова Гаодзюня действительно стали светом и остались в груди Шоусюэ.

Бледным, слабым светом. Но это было её единственное спасение.

…Однако из-за этого Шоусюэ не знала, как ей теперь вести себя с Гаодзюнем. Гаодзюнь часто навещал Шоусюэ и беседовал с ней за чаем, но она всё ещё терялась, не понимая, какую манеру держать. Следовало ли радушно принимать его как друга? Но она не знала, как выражать радушие. И вообще, что такое друг, каким он должен быть и что следует делать с другом? К её затруднению, Гаодзюнь и сам тоже не слишком хорошо это понимал.

Когда она шла нахмурив брови, Дзюдзю спросила:

— О чём вы так напряжённо думаете?

Стоило лишь немного измениться выражению лица, как Дзюдзю тут же обо всём расспрашивала. Иногда Шоусюэ думала: «Оставь меня в покое». Но если её не спрашивали, ей становилось как-то одиноко. Раньше она никогда такого не чувствовала. Стоит однажды узнать — и назад уже не вернуться.

— О, госпожа, смотрите, какая необычная птица! 

Когда они вошли в лес из табуновых деревьев и рододендронов, окружавший дворец Йемин, Дзюдзю остановилась и указала на ветку. Там сидела птица с бурыми крыльями, усыпанными белыми крапинками. Её чёрные глаза, казалось, смотрели прямо на них.

— Это звёздная ворона.

Так её называли потому, что белые пятна походили на звёзды. Говорили, что она принадлежит к свите богини Улянь. И на настенной росписи госпожи Улянь в глубине дворца Йемин она изображена самой большой, а храм в императорском дворце называется “Святилище Звёздной вороны”.

— Я впервые такую вижу. Значит, они живут в гареме?

— Эта птица недавно прилетела откуда-то. Похоже, ей понравился этот лес, и она поселилась здесь.

Поскольку богиня Улянь их недолюбливает, во Внутреннем дворе не водятся совы. Само слово «сова» считалось запретным, и его заменяли выражениями вроде «ночная кошка» или «кошачий ястреб». Возможно, поэтому мелкие птицы здесь жили спокойно. Может быть, поэтому и эта звёздная ворона здесь прижилась. Она кричала довольно громко, так что порой можно было вздрогнуть от неожиданности. И сейчас она подняла клюв вверх, каркнула: «Гаа», — и улетела.

— Красивая птица. Когда говорят «ворона», представляешь что-то совсем чёрное, а у этой белые точечки такие милые, — Дзюдзю, похоже, понравилась звёздная ворона. Она принялась рассуждать о том, чем та питается.

Миновав заросли и пройдя немного по крытой галерее, они увидели ограду дворца Фейянь, увитую мускусными розами. Цветы уже увяли, но сейчас радовала глаз свежая зелень. Глазурованная черепица дворца чисто и ясно сияла в белых лучах утреннего солнца. На крыше были фигурные украшения в виде ласточек, а на них отдыхали несколько воробьёв.

Шоусюэ прошла ко входу сзади, которым пользовались дворцовые служанки низших работ и прислуга. Посещать дворец с парадной стороны было хлопотно. Шоусюэ никогда не встречалась с госпожой Ласточкой, жившей в этом дворце, и даже не знала её имени. На задворках дворца располагались кухня, швейная мастерская, жилища служащих. Судя по всему, внутри кипела работа — чувствовалось, как все заняты делом.

— Ты что, Дзюдзю?

Пожилая дворцовая служанка, вышедшая из дверей здания справа, заметила Шоусюэ и остальных и окликнула её. Она держала корзину с тканью.

 — Тётушка! — радостно воскликнула Дзюдзю.

Это была дворцовая служанка из управления окрашивания, с которой Шоусюэ уже однажды встречалась. Её звали Асю.

— Ты ведь стала служанкой во дворце Йемин, разве нет? Что ты здесь делаешь? А эта, кажется…

Асю подозрительно посмотрела на Шоусюэ. В прошлый раз, когда они встретились, Шоусюэ была одета как дворцовая служанка из управления уборки: в простую, ничем не украшенное платье кораллового цвета. Теперь же на ней был яркий наряд с узорами, подобающий наложнице.

— Это госпожа супруга Ворона, тётушка.

— Что? — вытаращила глаза Асю. 

Когда ей объяснили, что в прошлый раз Шоусюэ притворялась дворцовой служанкой, её лицо стало ещё более недоумённым. И всё же она, как положено, поставила корзину на землю, сложила руки и поклонилась Шоусюэ в приветствии.

— Я хочу посмотреть на ирисы в саду, — сказала Шоусюэ.

Асю, хоть и смотрела вопросительно, ничего лишнего спрашивать не стала и провела их. Сад находился примерно в середине дворца. Они прошли по каменной дорожке, миновали деревья софоры, покрытые густой зелёной листвой, и за ними открылось великолепное скопление ирисов. Посаженные вокруг ивы колыхались на лёгком ветру. В воздухе стоял насыщенный запах воды.

Напротив ирисов стоял величественный павильон. Наверное, там жила госпожа Ласточка. До самого дворца на участках, разделённых каменной кладкой, были посажены ханасёбу, аямэ, жёлтые ирисы и другие цветы. Одни из них любят болотистую почву, другие не любят сырость; хотя цветы похожи видом, свойства у них разные, так что выращивать их, должно быть, немалый труд.

Под бледно-голубым небом, сколько ни смотри на ирисы, призрак появляться не собирался. Но…

— …

Присутствие было. Шоусюэ чувствовала его среди ирисов — колышущееся, как марево. Постояв в тени дерева и некоторое время глядя на цветы прищуренными глазами, Шоусюэ окликнула Асю, которая почтительно стояла позади.

— Есть ли разговоры о том, будто здесь появляется призрак евнуха?

На миг Асю сделала такое лицо, словно перебирала в памяти слухи, но затем ясно ответила:

— Нет. Я о таком не слышала.

Асю была старой служанкой, давно служившей во дворце, и хорошо знала слухи гарема. Если она не знала, значит, такого слуха, скорее всего, не существовало. Но затем Асю неожиданно продолжила:

— Однако, хотя это и не о призраке, припоминаю один рассказ о евнухе из дворца Фейянь.

— Что за рассказ?

— Рассказ о евнухе, который влюбился в наложницу.

 — Хм, — Шоусюэ повернулась к Асю.

— Это история времён прежнего императора. В этом дворце служил один евнух из племени Хатань. Говорят, он был ещё ребёнком, лет десяти. В тех краях многие становятся евнухами ещё детьми: чтобы в семье было меньше лишних ртов. Поэтому ту местность даже называют «местом, где производят евнухов». Похоже, тот мальчик тоже был одним из таких.

Поскольку она говорила с супругой Вороной, манера речи Асю заметно отличалась от прежней и была очень почтительной. Видимо, как старая служанка, она хорошо умела переключаться в таких вещах.

— Говорят, он тогда ещё был учеником-чуру, но будто бы влюбился в тогдашнюю госпожу Ласточку. Хотя, поскольку речь о ребёнке, «влюбился» — это, пожалуй, слишком громко сказано. Говорят, госпоже Ласточке было лет пятнадцать-шестнадцать. Она была очень доброй и, судя по всему, ласково обращалась со всеми, не делая различий даже с евнухами. А птичье перо, которое подарил ей тот евнух, ей будто бы очень понравилось.

— Птичье перо?

— Хвостовое перо голубой ласточки. Оно красивое, из него делают украшения для волос.

Это была ласточка с крыльями глубокого синего цвета. Они обитали и в рощах гарема. Перья у них были прекрасны, но особенно замечателен был их чистый, прозрачный щебет.

— Разумеется, ничего такого между тем евнухом и госпожой Ласточкой не было. Всё-таки это был ребёнок. Потом, говорят, тот евнух умер, но подробностей я не знаю. А госпожа, как я слышала, после кончины прежнего императора была выдана замуж за генерала Жуна из Северной дворцовой гвардии.

Когда император умирает, наложницы должны покинуть гарем. Одни возвращаются в родные дома и проводят остаток жизни вдовами, другие снова выходят замуж. Большинство выходят за императорских вассалов, но бывает, что и за торговцев. Единственная наложница, которая не покидает гарема даже после смерти императора, — это супруга Ворона.

Вернее, следовало бы сказать: не может покинуть.

— Всё, что я слышала, этим и ограничивается. Других историй о евнухах дворца Фейянь я не знаю.

— Ты знаешь имя того евнуха?

— Прошу прощения, не знаю.

— Тогда, может, знаешь евнухов, которые служили при дворце Фейянь в эпоху прежнего императора?

 — Нет…— Асю с несколько растерянным видом покачала головой. — Мне кажется, среди здешних евнухов таких уже нет, но я не уверена.

— Понятно. Тогда всё, можешь идти. Извини, что отвлекла тебя от работы. Ты мне очень помогла.

Поблагодарив, Шоусюэ отпустила Асю. Асю, совершая поклон, украдкой взглянула на Шоусюэ глазами, блестевшими от любопытства, а затем вернулась к своим обязанностям. Какие слухи после этого её устами дойдут до дворцовых служанок? «Слушайте, я видела супругу Ворону. Она и правда существует», — наверное, будут говорить что-нибудь такое.

Шоусюэ снова обернулась к зарослям ирисов. Она поднесла руку к уложенным в два пучка волосам. В них был воткнут пион. Это была магия Шоусюэ, удержанная в форме пиона. Когда она уже собиралась вынуть цветок, раздался голос:

— Госпожа супруга Ворона!

Шоусюэ опустила руку и повернулась в ту сторону. Со стороны дворца по каменной дорожке бежал евнух. Это был Исыха.

— Г… госпожа супруга Ворона…

Он, похоже, спешил и бежал очень быстро: плечи его тяжело поднимались и опускались, дыхание было прерывистым. Он попытался опуститься на колени и поприветствовать её, но Шоусюэ остановила его.

 — Не надо церемоний. Ты можешь уходить от наставника? Ничего не будет?

— Д… да… могу. Наставник… сейчас у госпожи Ласточки, справляется о её настроении… а я ещё не могу предстать перед госпожой…

Он говорил между тяжёлыми вдохами. Учеников ещё не допускали к хозяину — в данном случае к госпоже Ласточке. Лишь когда наставник признавал, что уже можно, они получали право предстать перед ней.

Исыха вытер пот со лба. Визит для справки о настроении вряд ли продлится долго. Нужно было поскорее выяснить у него всё необходимое. Если их обнаружит госпожа Ласточка, это тоже будет хлопотно. Шоусюэ потянула Исыху в тень деревьев, чтобы они не бросались в глаза, и указала на ирисы.

— Ты видишь призрака? 

Исыха повернул лицо туда. И сразу кивнул.

— Да. Он там.

Шоусюэ кивнула в ответ и вынула цветок пиона из пучка волос. На её ладони он плавно изменил форму. Бледно-розовые лепестки, один за другим, словно раскрываясь, становились дымом и распускались. Шоусюэ тихо дунула на него.

Бледно-розовый дым потянулся вперёд и, будто скользя, поплыл к ирисам. Постепенно дым собрался в одном месте, и за ним смутно проступила чья-то фигура. Когда этот образ стал понемногу плотнее, Дзюдзю тихо ахнула и поспешно прикрыла рот обеими руками.

Внутри лёгкого облачка стоял евнух. Совсем ещё юный, можно сказать, ребёнок. Внешне он был очень похож на Исыху: загорелая кожа с веснушками, большие чёрные глаза, довольно плоские черты лица. Это был мальчик-евнух из племени Хатань.

Он стоял среди буйно цветущих ирисов, глядя в сторону дворца госпожи Ласточки. Его кристально ясные глаза были устремлены только на дворец. Взгляд его был полон печали. Казалось, он вот-вот заплачет, и от этого взгляда у смотрящего начинало щемить сердце. Нет ничего такого, что сильнее заставляет захотеть что-то сделать, чем лицо ребёнка, который вот-вот расплачется. В руке он сжимал что-то. Это было что-то синее...

— ...Перо синей ласточки.

Юный евнух крепко сжимал в руке перо из хвоста синей ласточки.

Шоусюэ вспомнила историю, которую только что рассказала Асю. Историю о мальчике-евнухе из племени Хатань, который преподнёс госпоже Ласточке перо синей ласточки. Так это и был его призрак?

Шоусюэ плавно двинулась и приблизилась к нему. Потому что его губы шевелились. Он что-то бормотал. Высоким, тонким голосом. Похоже, он повторял какую-то фразу. Но смысла Шоусюэ не понимала. Когда она обернулась к Исыхе, тот и без слов сразу подбежал к ней. Сообразительный ребёнок.

— Что он говорит?

Шоусюэ подумала, что это, должно быть, язык племени Хатань. В ответ на её вопрос Исыха прислушался к голосу призрака.

— Он говорит: «Простите».

— Простите?..

За что он извиняется?

Шоусюэ уже начала было задумываться, но сейчас было не время медлить. Она снова дунула на бледно-розовый дым. Вместе с тем как дым рассеялся, фигура призрака тоже побледнела и исчезла из виду. Это не означало, что он ушёл, — просто теперь его снова не могли видеть ничьи глаза, кроме глаз Исыхи.

— …Наверное, он виден тебе потому, что ты из того же племени и примерно того же возраста. — И ещё потому, что у него были ясные глаза, не поддавшиеся заблуждению. — Довольно. Иди.

Шоусюэ махнула рукой, велев ему возвращаться. Исыха совершил один поклон и ушёл, но всё же бросил взгляд в сторону ирисов, словно ему трудно было уйти.

— Оплошала. Забыла спросить имя его наставника. — спохватилась Шоусюэ, когда Исыхи уже не было. 

Она ведь собиралась расспросить его.

— Может, попросить кого-нибудь поблизости привести его?.. — удивлённо сказала Дзюдзю.

— Сказать: «Позовите наставника Исыхи»? И если я начну расспрашивать его о том самом призраке, он поймёт, что Исыха приходил ко мне советоваться. Хотя ему велели молчать. Его снова могли подвергнуть наказанию. — Можно было бы сделать вид, будто я случайно сама увидела того призрака… Но расспрашивать всех евнухов подряд тоже хлопотно.

Все евнухи носили серые халаты, но оттенок отличался в зависимости от ранга. Нужно было искать евнуха в тёмно-сером халате, но Шоусюэ не знала, насколько высоким начальником он был. Бормоча, что это хлопотно, Шоусюэ всё же направилась к дворцовому зданию. Дзюдзю пошла следом и сказала:

— А вы, госпожа, очень заботитесь об Исыхе.

— Вовсе нет, ничего особенного.

— Госпожа, есть вещи, которых вы сами за собой не замечаете.

— Какие же?

— То, что вы добры.

 Шоусюэ бросила на неё быстрый взгляд:

— Почти любой человек, увидев ребёнка, которого наказывают, испытает жалость. Это не доброта. Это сострадание.

— Ну да, так и есть. Поэтому вы и добры, госпожа. Ведь вы же не ограничились просто чувством, а сделали всё, что могли, разве нет? Доброта — это не чувство, а поступки.

Шоусюэ не нашлась, что ответить.

— ...У тебя слишком мягкое сердце. Будь осторожна, — только и проговорила она со вздохом.

— Спасибо вам, — улыбнулась Дзюдзю.

Обогнув одно из строений, они вышли на задний двор. В этот момент раздался неприятный звук — будто что-то ударяли, — и Шоусюэ нахмурилась.

«Этот звук...»

Почувствовав дурное предчувствие, Шоусюэ побежала. Она пробежала между дворцовыми зданиями и вышла к посадкам мускусных роз, окружавшим дворец. Каменной кладки здесь не было, земля лежала открытой. Окружающие здания, судя по всему, были жилищами евнухов. Впереди сгрудились несколько евнухов. Двое из них заставили мальчика-евнуха стоять на коленях, а евнух, стоявший позади, держал в руках палку. Рядом стоял евнух в халате более тёмного серого цвета, чем у остальных, и с суровым выражением лица смотрел на мальчика сверху вниз. Стоящего на коленях не нужно было даже разглядывать — это был Исыха. 

Евнух с палкой уже замахнулся ею, и Шоусюэ громко крикнула:

— Немедленно прекратить!

От её резкого голоса все евнухи одинаково испуганно посмотрели на Шоусюэ. Она ускорила шаг и приблизилась к ним.

— Что вы делаете? Отпустите его.

Она пристально взглянула на евнухов, удерживавших Исыху, и те, словно подавленные её напором, поспешно отпустили его.

— Приношу извинения за то, что вам довелось увидеть столь неприглядную сцену, госпожа.

Евнух в тёмно-сером халате почтительно опустился на колени и сложил руки в приветствии. Вероятно, он не понимал, кто такая Шоусюэ, но увидел в ней наложницу и потому выражал почтение. Это был евнух с гладкими щеками и нездоровым цветом лица. Губы у него были тонкие и белёсые. Высокий лоб придавал ему умный вид, внешность тоже была хороша, но глаза с видимой белизной с трёх сторон производили впечатление раздражительного и склочного человека. Видимо, это и был наставник Исыхи. Цвет его халата был темнее, чем у низших евнухов, но до старшего евнуха он не дотягивал.

— Вы, должно быть, испугались, но для евнухов это обычное наказание. Прошу, оставьте это без внимания.

Хотя тон был вежливый, смысл был: не вмешивайтесь. Скорее всего, он решил, что Шоусюэ — наложница низкого ранга, раз при ней только одна служанка, и потому смотрел на неё свысока. Шоусюэ посмотрела на Исыху. Исыха закусил губу и сдерживал слёзы. Шоусюэ перевела холодный взгляд на наставника Исыхи.

— Как твоё имя?

— Да, меня зовут Кан Лань.

— Кан Лань, значит. А я — супруга Ворона.

Лицо Кан Ланя, который до этого проницательно следил за выражением лица Шоусюэ, впервые исказила растерянность.

— В… вы госпожа супруга Ворона… это… — он явно не знал, как правильно реагировать. Ещё бы — перед ним была загадочная Супруга Ворона, что почти не показывается из своего дворца и, говорят, владеет таинственным искусством.

— За что этот человек был наказан? — Шоусюэ посмотрела на Исыху.

Кан Лань, поклонившись, ответил:

— Он самовольно покинул свой пост и скрылся, за это и наказан.

— В таком случае, вина на мне, — сказала она.

— Что? — Кан Лань было поднял лицо, но тут же опустил. Евнухам запрещено пристально смотреть на наложниц.

— Я нашла его и велела проводить меня по саду. Его ведь зовут Исыха? Я тогда спросила.

— Э-э... да, этого человека действительно зовут Исыха.

— Так что вина на мне. Прошу прощения. Отпусти Исыху и прости его.

— ...Вот как, — ответил он, принимая это к сведению, но по его виду было ясно, что он не верит в это.

Шоусюэ подумала, что, возможно, лучше немного пригрозить. Будет плохо, если после её ухода Исыху, наоборот, снова подвергнут наказанию.

— Кстати, я хочу кое о чём спросить.

— Да, что же?

— В эпоху прежнего императора во дворце Фейянь умер один евнух, верно? — Кан Лань вздрогнул, лицо его напряглось. — Евнух из племени Хатань. Ещё ребёнок, вот, примерно того же возраста, что и этот Исыха. Он стоит в саду. Среди ирисов, сжимая перо синей ласточки…

Все евнухи побледнели.

— Исыха наговорил госпоже супруге Вороне такие безумные речи? — скривил побледневшее лицо Кан Лань. 

Шоусюэ холодно посмотрела на него сверху вниз.

— Я лишь рассказала то, что видела собственными глазами. И ты называешь это безумными речами?

— Н-нет…

— Кан Лань, — Шоусюэ пристально посмотрела на Кан Ланя. — Ты знаешь о том умершем евнухе.

Кан Лань испугался и на этот раз всё-таки поднял лицо. Его взгляд прямо столкнулся с глазами Шоусюэ, и он застыл, словно заворожённый. Глаза Шоусюэ сияли, как обсидиан; они были глубокого, бездонного цвета тьмы, но при этом хранили тихую, ясную чистоту. Пугающе чистую.

— От меня ничего не скроешь.

— Д… да, я действительно знаю, что прежде во дворце Фейянь умер евнух из племени Хатань. — На лбу Кан Ланя выступил пот. Голос слегка дрожал. — Я слышал, что он совершил какой-то проступок и был приговорён к казни отсечением головы. Подробностей я не знаю. Это правда.

«Значит, его казнили? Потому что он влюбился в наложницу?»

— …Ты знал это и всё же назвал мои слова безумными речами?

— П-простите меня. Просто я подумал, что если это дойдёт до ушей госпожи Ласточки, она будет недовольна.

— Поэтому, даже услышав, что появился призрак, ты решил молчать?

— Прошу прощения, — повторил Кан Лань. — Место у ирисов находится прямо перед дворцом госпожи Ласточки, и это самое красивое место во всём саду. Если там появится призрак…

— Ты знаешь имя умершего евнуха? — перебила Шоусюэ затянувшиеся оправдания Кан Ланя. 

Когда тот ответил: «Нет», она следом спросила:

— А знаешь ли ты евнуха, который служил при дворце Фейянь во времена прежнего императора?

И на это ответ тоже был отрицательным.

«Похоже, если не попросить Гаодзюня, в этом не разобраться...»

Она не хотела обращаться к нему с просьбами, но ничего не поделаешь.

— Слушай внимательно: не вздумай больше устраивать бессмысленные наказания. Если устроишь, добра не жди. Твоё имя я уже знаю.

Имена использовались в колдовстве. Именно ради этой угрозы Шоусюэ первым делом спросила его имя. Кан Лань, всё ещё с бледным лицом, совершил поклон до земли. Когда Шоусюэ мельком взглянула на Исыху, у того было немного облегчённое лицо. Покинув дворец Фейянь, Шоусюэ по дороге обратно во дворец Йемин окликнула:

— Вэнь Ин.

С ветвей стоявшей рядом табунового дерева легко спустился один евнух. Он опустился на колено рядом с Шоусюэ. Этот евнух с прекрасным лицом, которому ещё не было двадцати, был телохранителем Шоусюэ. Вэнь Ин, опустив лицо с прямым шрамом от меча на щеке, ждал приказа Шоусюэ.

— Передай Гаодзюню сообщение. Скажи, чтобы в ближайшее время пришёл во дворец Йемин.

Вэнь Ин ответил лишь одним коротким: «Да», — и быстро ушёл. 

Когда фигура Шоусюэ скрылась из виду, Кан Лань, всё ещё стоявший на коленях, наконец поднялся. Он тяжело дышал, хотя даже не бежал.

— Вы в порядке? — с беспокойством и долей недоумения спросил подчинённый евнух. Пусть даже противницей была загадочная супруга Ворона, но разве стоило пугаться настолько?

Кан Лань, даже не вытирая выступивший на лбу пот, судорожно сглотнул. Пот был холодным.

— …В глазах супруги Вороны… — Голос, сорвавшийся с его губ, был хриплым. — В её глазах было чудовище.

Сказав только это, Кан Лань содрогнулся всем телом.

***

В тот же день, в час первых страж (с семи до девяти вечера), явился Гаодзюнь.

— Редкость: ты обратилась ко мне с просьбой. — сказал он ровным голосом, без тени улыбки. — Какая-то неприятность?

— Я хочу узнать имя евнуха, который был приставлен ко дворцу Фейянь во времена прежнего императора и был казнён. Он был из племени Хатань, ещё ребёнок. И ещё — где сейчас находятся те, кто тогда служил там евнухами, — кратко изложила ему Шоусюэ. 

Гаодзюнь, не стал расспрашивать о причине, а лишь подал взглядом знак Вэй Цину, стоявшему за ним. Вэй Цин известный как первый красавец среди евнухов, немедленно ответил:

— Я прикажу людям из Ведомства внутренних слуг проверить реестры.

Однако взгляд, брошенный им на Шоусюэ, ясно говорил: «Не доставляй хлопот Его Величеству». Шоусюэ отвела глаза и сделала вид, что не заметила.

— В моём дворце тоже есть юные евнухи из племени Хатань. В этом племени многие становятся евнухами с детства.

— Чтобы в семье было меньше лишних ртов, верно?

— И это тоже, но…

Гаодзюнь, что было редкостью, запнулся и сделал несколько затруднённое лицо.

— Что такое?

Поскольку Гаодзюнь не отвечал, Шоусюэ посмотрела на Вэй Цина. Вэй Цин с явной неохотой открыл рот.

— Их можно дорого продать.

— Продать? Двор покупает?

— Покупают посредники. А потом их вновь покупает Чжи-дафу — чиновник, чья обязанность вводить евнухов в гарем. Чем евнух добротнее, тем дороже, но маленькие дети тоже стоят дороже. Потому что их легче обучать с детства, и преданность у них становится крепче. Красивый маленький ребёнок продаётся по самой высокой цене. Есть немало наложниц, которым нравятся такие евнухи. — Дав это пояснение, он холодно добавил: — Это низкая тема, прошу простить, что осквернил слух и Его Величества, и госпожи супруги Вороны.

Иными словами, он говорил: «Не поднимай таких тем при Его Величестве».

— Да ведь первым об этом заговорил этот тип, — сказала Шоусюэ. 

Услышав, что Гаодзюня назвали «этим типом», Вэй Цин гневно вскинул брови. Не желая дальнейших осложнений, Шоусюэ снова обратилась к Гаодзюню:

— А так называемое воспитание евнухов-новеньких обычно происходит с помощью палок?

— Ты видела? — спросил в ответ Гаодзюнь. 

Шоусюэ кивнула.

— ...Смотря по тому, кто наставник, — Гаодзюнь говорил неохотно. Он и так не был многословен, но, похоже, эта тема тоже была для него тяжёлой.

— Это вовсе не похвальный обычай. Несколько взрослых удерживают маленького ребёнка и так его истязают…

— Шоусюэ.

Гаодзюнь прервал её. Шоусюэ замолчала. Когда Гаодзюнь называл её по имени, она всегда чувствовала себя странно. В его голосе было тихое тепло, похожее на слабое зимнее солнце.

— Лучше не говорить об этом слишком подробно. При евнухе.

Шоусюэ перевела взгляд на Вэй Цина. Вэй Цин опустил глаза и слегка улыбнулся.

— Со мной всё в порядке, Ваше Величество. Прошу, не беспокойтесь.

По этому выражению лица Шоусюэ догадалась. Скорее всего, Вэй Цин тоже пережил жестокие наказания. Такие, что вспоминать о них не хотелось.

— …Прости.

Когда она извинилась, Вэй Цин удивлённо поднял глаза и сделал какое-то неловкое, смущённое лицо.

— Во дворце Фейянь появляется призрак евнуха? — тихо спросил Гаодзюнь. 

Порой голос этого мужчины казался слишком беззвучным, слишком приглушённым. В нём были спокойствие и мягкость, неподобающие императору. Его мужественные черты лица были резкими и могли показаться даже холодными, но взгляд был спокойным, а весь облик — зрелым, словно у человека старше своих лет. Шоусюэ знала, что в глубине его тишины горит ледяное пламя ненависти, но наружу оно не выходило.

— Ребёнок из племени Хатань. В руке он держит перо синей ласточки.

— Синяя ласточка… Среди птиц, которых можно увидеть в гареме, это одна из самых красивых. Я видел, как наложницы иногда используют её перья для украшений в волосы или подвесных украшений.

— Даже ты обращаешь внимание на женские украшения?

Поскольку Шоусюэ считала его сухим, простоватым человеком, мало интересующимся любовными делами, она удивилась и спросила. Гаодзюнь уклончиво ответил:

— Ну… бывает, — уклончиво ответил Гаодзюнь.

Издалека донёсся голос ночных евнухов-сторожей, возвещавших время. Гаодзюнь поднялся. Похоже, сегодня он уже собирался уходить.

— Одна из наложниц слегла. Сейчас пойду её навестить.

— Тебе не обязательно каждый раз докладывать мне, куда ты собираешься.

— Мне жаль, что, раз ты меня специально позвала, я не могу остаться надолго.

— Я позвала, потому что было дело. Нет нужды задерживаться.

— Я хочу с тобой побеседовать. Ведь мы друзья.

— ...

От этих слов, сказанных Гаодзюнем с абсолютной серьёзностью, Шоусюэ потеряла дар речи. Гаодзюнь смотрел на неё таким искренним взглядом, что она не смогла даже ответить колкостью.

— ...Я не очень понимаю, что такое друг.

— Вот как. Я тоже, — сухо ответил Гаодзюнь на её горькое признание. — Раз ни я, ни ты толком этого не понимаем, нам остаётся только нащупывать путь друг к другу.

Гаодзюнь достал из-за пазухи парчовый мешочек и положил его Шоусюэ на ладонь. Когда она раскрыла горлышко мешочка, оттуда донёсся слабый сладкий аромат. Внутри были засахаренные семена лотоса. Взгляд Шоусюэ тут же приковался к лотосовым семенам, покрытым тонкой сахарной оболочкой.

— Пожалуй, из всего, что касается тебя, лучше всего я знаю твои пристрастия в еде.

Семена лотоса были любимым лакомством Шоусюэ. Кроме них, Гаодзюнь почти каждый раз приносил с собой сушёные плоды, леденцы, медовые пампушки — и всё это было удивительно вкусным. Крепко прижимая мешочек к груди, Шоусюэ при этом сердито взглянула на Гаодзюня:

— Думаешь, меня достаточно просто прикармливать?

— Я всего лишь хочу увидеть, как радуется мой друг.

— …

Он правда думал так от всего сердца или это была шутка? Нет, если речь о Гаодзюне, лёгких шуток быть не могло. Шоусюэ отвела взгляд от неловкости. Она не могла обращать к Гаодзюню такие же прямые и открытые чувства, как он к ней.

Шоусюэ была пленницей дворца Йемин. Но Гаодзюнь — нет. А если спрашивать, почему Шоусюэ должна оставаться пленницей, то ответом будет: ради императора, ради Гаодзюня — Царя Лета.

Царь Лета и Царица Зимы. Царь Лета не может существовать без Царицы Зимы. Само существование двух царей было глубоко и прочно погребено в истории. Один стал императором, другая — супругой Вороной. Прежняя Царица Зимы, супруга Ворона, была тайно спрятана в гареме лишь затем, чтобы император мог быть императором.

Когда Шоусюэ оказывалась рядом с Гаодзюнем, иногда в ней вдруг поднималось чувство: то ли злость на эту несправедливость, то ли усталое смирение. Но именно Гаодзюнь был и тем, кто попытался приблизиться к её страданиям. Он протянул ей руку, и Шоусюэ взяла её.

Это было для неё единственным спасением. Светом.

Закусив губу, Шоусюэ подняла взгляд на Гаодзюня:

— ...Я не знаю, что тебя радует.

— Меня? — Гаодзюнь слегка расширил глаза, будто слова Шоусюэ удивили его. Он редко менялся в лице. — Что касается меня... особенно ничего такого, что я бы ощущал как отрадное, нет. — Немного подумав со всей своей серьёзностью, ответил Гаодзюнь. — Пока я старался жить именно так, я и сам перестал понимать.

Эти тихо обронённые слова, должно быть, были его истинными чувствами. Он жил так, чтобы не ощущать ни радости, ни удовольствия. Чтобы не показать слабость вдовствующей императрице, которая причиняла ему столько страданий. Но той вдовствующей императрицы уже не было.

— …Когда ты вырезал птицу, ты выглядел довольным.

У Гаодзюня были ловкие руки, и резьба ему хорошо удавалась. Он рассказывал, что в детстве его этому научил евнух, к которому он был привязан.

— Вот как? — Гаодзюнь задумчиво коснулся пальцами подбородка. — Ты права. Наверное, так и есть. Спасибо, что сказала, — Гаодзюнь едва заметно улыбнулся. Редкость. Возможно, сейчас он и правда почувствовал «радость». — Я снова приду. Что касается евнуха из дворца Фейянь, я пришлю человека, как только что-нибудь станет ясно.

Сказав это, Гаодзюнь вышел из дворца. Снаружи на коленях ровным рядом стояли более десяти евнухов. Обычно, когда он приходил во дворец Йемин, его сопровождал только Вэй Цин, но сегодня он собирался идти к другой наложнице, поэтому их, наверное, было так много.

Вэй Цин, который должен был последовать за Гаодзюнем, спускавшимся по ступеням, вдруг быстро вернулся к Шоусюэ и торопливо прошептал:

— Госпожа супруга Ворона, похоже, вас беспокоит тот евнух, которого наказывали палками, но оставьте это.

— Что?

— Если вы не готовы принять на себя его дальнейшую судьбу, прошу, не думайте его спасать. Ничем хорошим это не закончится. Для того евнуха.

Быстро сказав всё это, Вэй Цин, как всегда, словно тень, последовал за Гаодзюнем. Шоусюэ стояла у входа и ещё некоторое время смотрела им вслед.

На следующее утро, в час Дракона, пришёл посланник Гаодзюня. Это был Вэнь Ин

— Вэй-нэйчанши передал вам письмо. Он сказал, что это список евнухов дворца Фейянь времён прежнего императора.

[П.п: Нэйчанши(内常侍): 常侍 — исторический придворный титул, «постоянно прислуживающий при дворе». 内 указывает на «внутренний дворец / внутренние покои», то есть ближе к дворцовой службе, часто связанной с евнухами.]

Когда Шоусюэ развернула переданное письмо, в нём ровным почерком были выписаны имена. Похоже, Вэй Цин переписал список. Не говоря уже о самих знаках: даже густота туши была одинаковой, нигде не становилась ни светлее, ни темнее, и это многое говорило о его характере.

— То, что написано под именами, — нынешние места службы.

— Понятно.

И действительно, под каждым именем было написано что-то вроде «дворец Бохэ» или «Ведомство внутреннего двора».

— А казнённый евнух…

— Говорят, это был человек по имени Юй Иса.

— А, вот он.

Над именем была поставлена отметка киноварной тушью. Под ним зияло пустое место: ничего не было написано. Это выглядело холодно и пустынно.

— Хорошо, поняла. Расспрошу этих людей о Юй Исе.

— Вы сами, госпожа? — Вэнь Ин слегка удивлённо расширил глаза. — Их тут около тридцати человек.

— Вряд ли нужно обходить всех. Даже у евнухов одного дворца обязанности разные. И наставники у всех разные. Сначала выясним, кто из них был под началом того же наставника, что и Юй Иса. Именно они должны знать о деле Юй Исы лучше всех. — Шоусюэ подняла глаза от списка и посмотрела на Вэнь Ина, коленопреклонённого рядом с ней. — Есть ли среди них кто-то, кого ты знаешь?

Быстро пробежав взглядом по веренице имён, Вэньин кивнул:

— Только один. Вот этот, по имени Ши Сянь.

Под именем, на которое он указал, значилось: «Дворец Юаньян». Это был дворец Хуанян, Супруги Утки. Шоусюэ обернулась к Дзюдзю, стоявшей позади.

— Дзюдзю, идём во дворец Юаньян.

Дзюдзю радостно принялась готовить одежду. Когда Шоусюэ вошла за полог, на подносе уже лежали розово-персиковое верхнее платье и гранатово-красная юбка. Их тоже подарила Хуанян. Похоже, Хуанян доставляло удовольствие шить наряды для Шоусюэ, у которой прежде была только чёрная одежда.

— Вэнь Ин, — окликнула Шоусюэ, пока Дзюдзю помогала ей переодеваться, того, кто находился за занавесями. 

С той стороны послышалось: «Да?»

— Ты всё это время служишь под началом Вэй Цина?

— Да. С тех пор как я вошёл в гарем, он мой наставник.

— Вэй Цин ведь не бьёт чуру?

— Нет.

Вэнь Ин не говорил лишнего. Шоусюэ опустила взгляд на одежду, которую на неё надевали, и продолжила:

— …Если бы тебя наказали палками, а кто-то посторонний помог бы тебе, это было бы тебе в тягость?

За пологом на некоторое время воцарилось молчание. Вэнь Ин, её телохранитель, наверняка откуда-то поблизости видел, как вчера Шоусюэ помогла Исыхе, когда того наказывали палками.

— Это зависит от характера наставника. — Вэнь Ин медленно ответил. — При некоторых наставниках из-за вмешательства потом, наоборот, могут наказать ещё жестче. — Сказав это, он чуть быстрее добавил: — Но госпожа предупредила того наставника из дворца Фейянь, так что, думаю, такая опасность невелика.

Шоусюэ и сама опасалась того, на что указал Вэнь Ин, и потому пригрозила Кан Ланю. Она надеялась, что это подействовало. Но если не подействовало… если тот евнух оказался злобнее, чем она предполагала… Шоусюэ глубоко вздохнула.

 — Госпожа, вам не стоит так терзаться. Такова уж обычная доля чуру, — Вэнь Ин, обычно неразговорчивый, продолжал, видимо, пытаясь её утешить. — Мне же, у кого наставником был Вэй- нэйчанши, просто повезло.

— …С какого возраста ты находишься в гареме?

— С шестнадцати.

— Вот как. А я думала, с гораздо более раннего детства.

Несмотря на шрам на щеке, Вэнь Ин был красив. Она полагала, что его, с такой-то красотой, могли сделать евнухом ещё в раннем детстве.

— До тех лет я был акробатом в труппе У-бан.

— Труппа У-бан... это, кажется, объединение бродячих артистов — певцов, танцоров, музыкантов?

— Изначально это были шаманы-прорицатели, ходившие по прибрежным селениям и молившиеся о богатом улове. Теперь же в основном выступают на перекрёстках либо поступают под покровительство торговых домов и сановников.

Вэнь Ин рассказал, что труппа У-бан, в которой он состоял, служила у одного судьи из провинциального управления.

— Так вот почему ты так ловок — ты был акробатом.

— Именно поэтому я и попал под начало Вэй-нэйчанши.

Воистину, умение прокормит. «Но почему же он вообще оставил акробатство и стал евнухом?» — мелькнула у неё мысль, но она не сочла возможным спрашивать об этом мимоходом. Как и у Исыхи, у каждого ставшего евнухом — свои обстоятельства.

Пояс был затянут, и Шоусюэ вышла из-за полога.

— Если ты будешь рядом, с этим Ши Сянем, или как его там, будет проще поговорить. Сегодня оставайся при мне.

Шоусюэ взяла с собой Дзюдзю и Вэнь Ина и направилась во дворец Юаньян.

Белый гравий ярко освещали лучи утреннего солнца. Каждый раз, когда она ступала по гравию парчовыми туфлями, раздавался лёгкий скрипящий звук. Солнце было ещё далеко от зенита, и в воздухе сохранялась прохлада раннего утра.

Бурно цветшие во дворце Юаньян чайные розы уже отцветали, но кое-где между листьев ещё виднелись редкие запоздалые цветы. Поблёкшие, они не обладали уже той свежей яркостью, что в полном цвету, но в их увядании была своя, печальная прелесть. К самому дворцу вела дорожка, выложенная нефритовыми плитами, отполированными до зеркальной глади. Когда Шоусюэ ступала по ним, из распахнутых настежь дверей показалась Хуанян.

 — Добро пожаловать, А-мэй! — с ясной улыбкой Хуанян спустилась по ступеням. За ней вереницей следовали служанки с зонтом и балдахином.

Хуанян была одета в верхнее платье бледно-голубого цвета, расшитое цветами, и юбку оттенка селадона. Эта прохладная, словно несущий аромат лотоса ветерок, женщина излучала свежесть. Она была лет на десять старше Шоусюэ, и, возможно, поэтому, казалось, относилась к ней как к младшей сестре. Говорили, что её самая младшая сестра — ровесница Шоусюэ. Хуанян с нежностью называла Шоусюэ «А-мэй» и настаивала, чтобы Шоусюэ называла её «А-цзе».

— Этот наряд вам очень к лицу. Я так и думала, что персиковый пойдёт. В следующий раз сошью вам платье ярко-синего цвета из небелёного шёлка — для наступающего сезона будет в самый раз. Ах, хотя нет — может, взять что-то совсем сдержанное, вроде тёмно-бронзового, — это тоже будет чудесно.

 — Ни того, ни другого не нужно, — нахмурилась Шоусюэ, но Хуанян обычно её не слушала. Шила и приносила по своему усмотрению, а Шоусюэ не могла грубо отказаться.

— Проходи же, прошу. Сейчас подадут чай...

— Я пришла не чай пить. У меня дело к одному из здешних евнухов.

Хуанян, уже начавшая было подниматься по ступеням, обернулась.

— К евнуху? Тогда я сейчас позову его.

— Не нужно. Я сама его разыщу. Где находится евнух по имени Ши Сянь? — Шоусюэ огляделась. Тут было несколько евнухов, но Ши Сяня среди них явно не было.

Переглянувшись, один ответил:

— В это время он, вероятно, готовит благовония во внутреннем павильоне.

— Хорошо, проведи меня, — сказала Шоусюэ евнуху, который ответил.

Они прошли по галерее в глубину дворца Юаньян. За дворцовым зданием, где жила Хуанян, стояло несколько небольших павильонов. Говорили, что в них хранились украшения, утварь, благовония, документы, книги и тому подобное.

— Думаю, он готовит благовония для покоев госпожи вот в этом здании.

Павильон, к которому подошёл евнух, отличался от остальных: он был построен на сваях, из брёвен, сложенных клеткой. Вероятно, для защиты от сырости.

— Ши Сянь, ты здесь?

Евнух окликнул его и открыл дверь. Внутри рядами стояли сундуки. Между ними на корточках сидел один евнух. Рядом с ним стоял поднос с коробочкой, а в открытой коробочке лежали маленькие деревянные кусочки. Это были кусочки ароматического дерева. Шоусюэ тоже каждый день жгла благовония.

— Ши Сянь, госпожа супруга Ворона хочет кое о чём тебя спросить.

Евнух, которого назвали Ши Сянем, закрыл крышку коробочки, отодвинул поднос в сторону и повернулся к ним лицом.

Это был молодой евнух. Ему, наверное, было чуть больше двадцати. Для евнуха он был высоким, но, возможно, из-за длинных и тонких рук и ног производил долговязое впечатление. Лицо у него тоже было худым и вытянутым, но глаза — мягкими и добрыми. Он не обладал какой-то выдающейся красотой, однако его облик вызывал симпатию.

Ши Сянь опустился перед Шоусюэ на колени и совершил поклон.

— Я и есть Ши Сянь. Приказывайте всё, что пожелаете.

— Вэнь Ин, — позвала Шоусюэ Вэнь Ин, стоявшего позади.

Он тут же опустился на колено рядом с Шоусюэ, сложил руки и ответил:

— Да, госпожа.

— Это точно тот Ши Сянь, которого ты знаешь?

— Да, всё верно.

Шоусюэ кивнула и повернулась к Ши Сяню:

— Прости, что мешаю работе, но я хочу кое о чём спросить. Удели мне немного времени.

Шоусюэ решила расспросить его снаружи. Благовония, которые приготовил Ши Сянь, она велела отнести евнуху, служившему проводником. Остановив Ши Сяня, когда тот попытался встать на колени, Шоусюэ сама села на ступени павильона.

— Откуда ты его знаешь? — спросила она Вэнь Ина, и тот ответил:

— Мне доводилось служить и во дворце Юаньян.

Поскольку он всё время находился под началом Вэй Цина, скорее всего, он был здесь по какой-нибудь шпионской работе или чему-то подобному. Вслух такое говорить было нельзя, поэтому Шоусюэ сказала только:

— Понятно. — Затем она перевела взгляд на Ши Сяня. — Я хочу спросить тебя о дворце Фейянь.

— О дворце Фейянь?.. — Ши Сянь выглядел озадаченным. — Значит, о временах прежнего императора?

— Да. Ты служил при дворце Фейянь. Помнишь ли ты евнуха по имени Юй Иса, который был там в то время?

Ши Сянь вдруг широко раскрыл глаза. Похоже, помнил. Хотя, если это был казнённый евнух, возможно, иначе и быть не могло.

— Помню.

В голосе Ши Сяня прозвучала боль. Нет — скорее скорбь.

— Это тот евнух, которого казнили. Ещё совсем ребёнком.

— Какое преступление он совершил?

— Что? — не понял Ши Сянь.

— За какое преступление его казнили?

Взгляд Ши Сяня стал растерянным.

— Ну… я тогда тоже был ребёнком, поэтому подробных обстоятельств толком…

— Ты был при том же наставнике, что и Юй Иса?

— Нет, при другом. Наставником Юй Исы, кажется, был евнух по имени Ван Вэнь.

Шоусюэ достала из-за пазухи список и проверила имя. Судя по нему, теперь он служил в Ведомстве внутреннего двора.

— Я слышала, что Юй Иса был влюблён в госпожу Ласточку. Это правда?

Ши Сянь на мгновение прищурился с ностальгическим выражением.

— Можно ли это назвать любовью?.. Всё-таки он был ребёнком. Думаю, это скорее было восхищение. Для нас она была недосягаема...

— Говорят, он дарил ей птичьи перья.

Как только Шоусюэ произнесла это, лицо Ши Сяня мигом побелело.

— Что с тобой?

— Н-нет.., — Ши Сянь прямо там опустился на колени и, сложив руки, низко поклонился, скрыв лицо. — Простите... Мне немного не по себе...

Шоусюэ встала и велела Ши Сяню опустить руки. Лицо его было бледным. 

— Вероятно, я зря заставляла тебя стоять. Видимо, кровь отлила от головы. Лежи спокойно.

Она попросила Дзюдзю принести что-нибудь вместо подушки. Дзюдзю принесла свёрнутую ткань. Её подложили ему под голову и уложили Ши Сяня. Через некоторое время краска вернулась к его лицу. Шоусюэ пристально смотрела на него сверху вниз.

— Ши Сянь. Ты знаешь, что во дворце Фейянь появляется призрак?

Ши Сянь с бледным лицом приоткрыл глаза.

— Это призрак Юй Иса. Ты слышал об этом?

Он медленно покачал головой.

— Понятно, — сказала Шоусюэ.

Оставив заботу о Ши Сяне дворцовым служащим и евнухам Дворца Юаньян, Шоусюэ покинула дворец.

— Идём к Ван Вэню, — сказала она. — Если он был наставником Юй Исы, то должен знать обстоятельства лучше всех. Вероятно, из-за того, что он был его наставником, его тоже как-то наказали.

— ...Госпожа, а что же Ши Сянь... — начал было Вэнь Ин, но Шоусюэ прервала его: — Довольно.

— Ши Сяня расспросим позже, — она заметила, что он, кажется, что-то знает. Но в его нынешнем состоянии нельзя было насильно допрашивать, да и, к тому же, насильно открыв человеку рот, не всегда добьёшься правды. — Сначала укрепим тылы — узнаем всё, что можно, извне.

Нужно было вытянуть из Ван Вэня всё, что только возможно.

Ведомства евнухов, такие как Ведомство внутреннего двора и Ведомство дворцовых покоев, находились к югу от гарема. Это был участок, окружённый глинобитной стеной. Ведомство внутреннего двора, где находился Ван Вэнь, помимо работы по зажиганию фонарей внутри гарема, отвечало ещё за пологи и занавеси.

Когда Шоусюэ пришла в Ведомство внутреннего двора, в комнате рядами стояли полки, где хранилось огромное количество свечей, ручных подсвечников, кувшинов с маслом и прочего. Между ними сновали занятые евнухи. Похоже, они проверяли, нет ли неисправностей в утвари, сходится ли количество и тому подобное. Внутри гарема были сотни подвесных фонарей, и каждую ночь их нужно было обходить и зажигать — это, должно быть, была тяжёлая работа. Ночной гарем был залит ярким светом. В темноте тонул только дворец Йемин.

Шоусюэ окликнула евнуха поблизости и попросила позвать Ван Вэня. Из глубины комнаты Ван Вэнь прибежал мелкой рысью. Это был проворный на вид евнух лет за сорок. Глаза у него были маленькие, и, похоже, у него была привычка беспокойно моргать, отчего он казался суетливым. Было видно, что он напуган: его вызвала наложница — да ещё и супруга Ворона, — и он не понимал, что случилось.

— Ты помнишь евнуха по имени Юй Иса? — Шоусюэ спросила прямо. 

При этом имени Ван Вэнь сделал такое лицо, словно проглотил камень.

— Как же мне его забыть. Это был чуру, ученик, за которым я присматривал.

 — Я слышала, его казнили. Каково было обвинение?

— ...Он был повинен в убийстве птицы.

— Что? — Шоусюэ широко раскрыла глаза. 

Это было неожиданное обвинение. Преступление убийства птицы. Убивать птиц в гареме было запрещено законом. Потому что птицы были свитой богини Улянь.

— Юй Иса убил синюю ласточку. За это его приговорили к отсечению головы.

— Ах… 

Ван Вэнь вздохнул: 

— Меня тоже, как наставника, наказали палками. К тому же потом оттеснили на праздную должность… Как же всё так вышло…

Не обращая внимания на ворчливый монолог Ван Вэня, Шоусюэ задала следующий вопрос:

— Почему Юй Иса убил синюю ласточку?

— Юй Иса дарил госпоже Ласточке птичьи перья, чтобы понравиться ей. Чтобы добыть перо, он поймал синюю ласточку, но по неосторожности убил её.

Убил ли он её случайно или намеренно — за убийство птицы в любом случае полагалась смертная казнь.

— Тогдашняя императрица была в страшном гневе: «Он, забыв своё место, влюбился в наложницу и к тому же ради собственной выгоды погубил — это возмутительно до невозможности!» — и вынесла ему смертный приговор. Ещё и добавила: «Благодари, что всего лишь отрубят голову, а не разорвут колесницами».

Тогдашней императрицей была та самая вдовствующая императрица, которая добилась лишения Гаодзюня титула наследного принца и которую недавно казнили. У Шоусюэ защемило сердце: если уж на то пошло, а что же сама вдовствующая императрица, которая ради собственной выгоды убила бесчисленное множество людей? Но она уже пребывала в мире мёртвых. Укорять было некого.

— Говорил ли что-нибудь Юй Иса перед казнью?

— Нет… — Ван Вэнь покачал головой. — Он только плакал, совершенно раздавленный.

— Понятно.

В глубине груди стало тяжело. Перед глазами возник призрак Юй Исы, стоявший среди ирисов. Шоусюэ спросила Ван Вэня:

— Юй Иса не говорил: «Простите»? На языке племени Хатань.

— Не знаю… Я ведь языка Хатань не понимаю. Послушайте... — Ван Вэнь часто заморгал, с беспокойством вглядываясь в Шоусюэ. — О чём это всё расследование? Неужели в том давнем деле была какая-то ошибка?

— Нет, ничего такого. Мне просто хотелось знать.

Отправив Ван Вэня, всё ещё выглядевшего встревоженным, обратно на рабочее место, Шоусюэ пошла назад тем же путём, которым пришла. Она собиралась снова направиться во дворец Юаньян. Но…

Это случилось, когда она вышла из павильона, где находилось Ведомство внутреннего двора, и шла к воротам. Вокруг теснилось несколько павильонов. Среди них были и общежития евнухов, служивших в управлениях. Это было также место, куда сперва попадали евнухи, только что прибывшие в гарем. Там они выполняли разные поручения для чэньжэнь — старших евнухов.

Возле входа в это общежитие, обхватив колени руками, сидел на корточках маленький евнух.

— Это…

Шоусюэ направилась к нему. Стены общежития, наверное, когда-то были белыми, но теперь были грязными от пыли и плесени. К этой стене прислонился евнух.

— Исыха.

Когда Шоусюэ окликнула его, евнух вздрогнул и поднял лицо. Глаза у него покраснели, взгляд был влажным от слёз. Это был Исыха.

— Госпожа супруга Ворона …

Исыха шумно втянул носом и поспешно потёр глаза обеими руками. Потом встал и опустился на колени.

— Что ты делаешь в таком месте? — Шоусюэ подняла Исыху и стряхнула с его коленей пыль. Исыха застыл от удивления, и слёзы у него, похоже, сразу отступили. — А как же дворец Фейянь?

Когда она спросила это, глаза Исыхи снова наполнились слезами.

— Н-наставник… сказал, что больше не может за мной присматривать… велел мне уходить…

— Что?

Ступни Шоусюэ словно похолодели.

«Это из-за меня?»

То ли угроза не подействовала, то ли подействовала слишком сильно. Так или иначе, Шоусюэ допустила ошибку.

— Прости.

Когда Шоусюэ извинилась, Исыха замотал обеими руками и головой.

— Нет. Это не вина госпожи супруги Вороны. Это я… я заговорил о призраке, и наставнику стало жутко… Так что виноват я, — уныло сказал Исыха. Но чем больше он это говорил, тем сильнее Шоусюэ казалось, будто он её защищает. — — Наставник, похоже, очень боязливый. Поэтому он не хочет слышать разговоры о призраках, да и о госпоже супруге Вороне тоже…

Исыха замолчал и опустил голову. Значит, угроза всё-таки подействовала слишком сильно. Шоусюэ обернулась к Вэнь Иню.

— Что должен делать чуру, если наставник его выгнал?

— Ему назначают другого наставника. До тех пор он снова здесь выполняет черновую работу для чэньжэнь.

То ли это было обычным делом, но Вэнь Ин ответил легко.

— Понятно…

— Однако, — добавил Вэнь Ин. — К чуру, который вернулся назад, относятся сурово.

Исыха крепко сжал губы, а Шоусюэ замолчала.

— Ну, знаешь, Вэнь Ин... — Дзюдзю с укором потянула Вэнь Ина за рукав. — Неужели нельзя сказать что-нибудь более обнадёживающее?

— Нельзя, — жёстко ответил Вэнь Ин.

— …Понятно. Я попрошу Гаодзюня… нет, Вэй Цина. Ты умный, так что тебя должны ценить где угодно. А до тех пор оставайся в моём дворце.

Исыха поднял лицо. В отличие от недавней бледности, на его щеках появился румянец.

— С-спасибо вам.

— А может, и вовсе оставить его при дворце Йемин? — с надеждой предложила Дзюдзю, но Шоусюэ покачала головой.

— В том дворце не нужна лишняя прислуга.

Изначально она была одна. Нельзя, чтобы людей становилось ещё больше. Супруга Ворона должна существовать одна. Не подпускать к себе людей, не собирать их вокруг себя. Так уж устроено. И Линян тоже жила именно так.

«И к тому же, — подумала она. — Вовсе незачем нарочно прислуживать супруге Вороне. Это не то же самое, что быть при обычной наложнице. Случаются всякие жутковатые дела, связанные с призраками».

Пока она молча думала об этом, Шоусюэ заметила, что Исыха смотрит на неё.

— Что такое?

— А, нет… прошу прощения, — Исыха опустил лицо.

— Мне всё равно.

Евнухам не полагалось пристально смотреть в лицо наложницы, но Шоусюэ это было безразлично.

— Да нет, просто... у вас, госпожа супруга Ворона, очень красивые глаза.

— Правда? — На губах Шоусюэ появилась слабая улыбка. — Линян… прежняя супруга Ворона тоже однажды сказала мне это.

Шоусюэ пошла вперёд. Исыха снова неотрывно следил глазами за её профилем. Вэнь Ин и Дзюдзю последовали за Шоусюэ.

— Всё-таки никакого чудовища там нет. Они просто красивые.

Прошептав это на языке племени Хатань, Исыха побежал вслед за Шоусюэ и остальными.

Шоусюэ вернулась во дворец Юаньян. Чтобы снова не попасться Хуанян, что было бы хлопотно, она вошла с задней стороны. Шоусюэ подозвала ближайшего евнуха и спросила о состоянии Ши Сяня.

— С ним, похоже, уже всё в порядке. Сейчас он в глубине двора мелет чайные листья.

За тем внутренним павильоном, где они были недавно, находился маленький дворик. Там вынесли стул и столик, и Ши Сянь молол чай на чайной мельнице. Рядом с ним молодой евнух сидел на корточках и обжаривал чайные листья в котелке. Он выпаривал из них влагу. Чтобы приготовить чай, нужно сначала раскрошить прессованную чайную лепёшку, потом обжарить, потом смолоть, затем ещё просеять через сито, и только после этого дело наконец доходило до варки.

Вокруг слабо витал аромат обжариваемых чайных листьев и свежий зелёный запах листьев, которые мололи. Оба евнуха остановили руки, поднялись и совершили поклон Шоусюэ.

— Фуэр, позови кого-нибудь, чтобы меня подменили, — сказал Ши Сянь молодому евнуху. Тот, кого назвали Фуэром, огорчённо опустил брови:

— Но дворцовые служащие никого не примут, если чай перемолот не вами. Меня же отругают.

Похоже, Ши Сянь был мастером перемалывать чай.

— Я сам извинюсь перед ними, — сказал Ши Сянь и выпроводил Фуэра со дворика. Затем он снова опустился на колени перед Шоусюэ. — Давеча я допустил величайшую неучтивость перед вами, госпожа супруга Ворона. Меня следовало бы отчитать, а вы вместо этого ещё и позаботились обо мне. Я не заслужил такой чести.

— Тебе уже лучше?

— Да. Благодаря вам, госпожа супруга Ворона.

— Я всего лишь уложила тебя, — Шоусюэ подошла к столу и заглянула в чайную мельницу. — Ты хорошо мелешь чай?

— Мне говорят, что чай, заваренный из смолотых мной листьев, обладает хорошим ароматом. Поэтому эту обязанность всегда поручают мне.

Вэй Цин умел хорошо заваривать чай. Если Вэй Цин заварит чай из листьев, смолотых Ши Сянем, наверняка получится превосходный чай.

«Можно будет рассказать об этом Гаодзюню, — подумала Шоусюэ. — Или, возможно, он уже пробовал такой чай?»

Фуэр привёл другого евнуха ему на замену, и Ши Сянь провёл Шоусюэ и остальных к павильону на окраине дворца. Это было небольшое простое здание. Похоже, общежитие евнухов. Они вошли в одну комнату, и Ши Сянь предложил Шоусюэ стул. В комнате стояли только два стула и маленький столик у решётчатого окна, а у стены — ложе. Комната была скромной, но чистой. Вэнь Ин, Дзюдзю и Исыха стояли позади Шоусюэ, а Ши Сянь — напротив.

Солнечный свет, проникавший сквозь решётчатое окно, заставлял сиять пыль, рассеянную в воздухе. У стены, куда не попадало солнце, лежала бледно-синяя тень. Хотя Ши Сянь был очерчен мягким солнечным светом, казалось, будто он стоит в тени.

— Я виделась с Ван Вэнем, — Шоусюэ и здесь сказала прямо. — Юй Иса убил синюю ласточку, верно?

Ши Сянь опустил голову:

— Да. Всё именно так.

Недавно он говорил что-то вроде «я тогда был ребёнком и подробностей не знаю», но теперь, похоже, решил рассказать. Поэтому он и привёл Шоусюэ в свою комнату, где не было посторонних.

— Я слышала, он пытался добыть перья, чтобы подарить их госпоже Ласточке.

— Да. Сначала он подобрал перо, которое лежало на земле. Это было хвостовое перо синей ласточки. Перо было красивым, и Юй Иса вытер с него грязь и преподнёс госпоже Ласточке. Она была доброй женщиной. И она беспокоилась о юных Юй Исе, обо мне и подобных нам, часто обращалась к нам с добрым словом. Возможно, потому что сама Госпожа Ласточка была ещё очень молода. Ей тогда было лет пятнадцать, может, чуть меньше. Она была по-детски непосредственной и часто звонко смеялась. Для наложницы из знатного рода это редкость. — На щеках Ши Сяня, рассказывавшего это, появилась улыбка. Это была улыбка, в которой смешались тоска по прошлому и печаль. — Госпожа Ласточка была такой, что, если бы я упал, она, несомненно, тоже помогла бы мне. — Ши Сянь взглянул на Шоусюэ. 

Значит, поэтому он и решил говорить? Наверное, решил рассказать тайну, которая должна была последовать дальше.

— …Перо, которое преподнёс Юй Иса, очень обрадовало госпожу Ласточку. Она не сделала из него украшение для волос, а, кажется, просто любовалась им и радовалась. То ли она была ещё в таком возрасте, когда её не интересовали яшма и подобные вещи, то ли редкость ей нравилась больше красоты. После этого Юй Иса стал в промежутках между работой искать упавшие перья. Если пойти в лес или рощу, перья можно было найти сравнительно легко. В зарослях и рощах найти перья было довольно легко. Но, стремясь найти более красивые и редкие, Юй Иса всё искал и искал. — Тут Ши Сянь издал лёгкий вздох. — Постепенно Юй Иса стал ловить птиц и выдёргивать у них перья. Он пользовался клетками и сетями, чтобы случайно не убить и не повредить перья. Когда ему удавалось поймать редкую птицу, он с сияющим лицом прибегал рассказать мне. Но...

Ши Сянь опустил голову и уставился в пол. Половина его лица оказалась в тени.

— Госпожа Ласточка перестала радоваться так сильно, как радовался Юй Иса. Каждый раз, когда Юй Иса дарил ей перья, её реакция становилась всё слабее. Постепенно она стала даже принимать растерянный вид. Госпоже Ласточке это наскучило. Перья, которые поначалу казались ей редкостью, теперь уже утратили свою яркость. Стоит однажды потерять интерес — и какие бы редкие перья ни приносили, перья остаются просто перьями. Но госпожа была доброй, поэтому, наверное, не могла сказать прямо, что ей это надоело. Она говорила: «Больше не нужно», — но решительно не отвергала. Только улыбалась с растерянным видом… Но Юй Иса этого не заметил. Нет, он делал вид, что не замечает. Он стал ещё усерднее гоняться за птицами.

— Я должен был остановить его, — сказал Ши Сянь дрожащим голосом, всё так же опустив голову. — Но я не смог. Мало того, я даже помогал Юй Исе. Я не мог сказать пытавшемуся изо всех сил поймать птицу Юй Исе, чтобы он прекратил, и не мог оставить его одного. Только даря перья, Юй Иса мог напрямую общаться с госпожой Ласточкой. Он ухватился за это и не мог отпустить. Я понимал это до боли, поэтому и не мог его остановить. А если бы остановил, ничего бы такого не случилось.

Синяя ласточка, попавшая в ловушку, которую они поставили, погибла.

— Мы поставили сеть между ветвями. Синяя ласточка, попав в неё, видимо, сильно билась, и у неё сломалось крыло. Наверное, она обессилела и умерла. Когда мы её нашли, она висела вниз головой, запутавшись в сети. Перья, выпавшие, видимо, пока она билась, были разбросаны по сети и по земле. ...Юй Иса стоял потерянный и смотрел на мёртвую птицу. Казалось, он был страшно потрясён. Когда я предложил выпутать её из сети, он молча принялся распутывать нити, обмотавшиеся вокруг лапок птицы. Убийство птицы карается смертью. Но там были только мы двое, и я сказал: «Если промолчим — никто не узнает. Давай похороним её как следует». Юй Иса ничего не ответил, но я думал, что он согласился. Однако Юй Иса… — Ши Сянь судорожно сглотнул и покачал головой. — Юй Иса прижал к груди мёртвую синюю ласточку... и пошёл показать её госпоже Ласточке.

— Что?! — до этого Шоусюэ не перебивала, давая Ши Сяню рассказывать, но тут невольно воскликнула. — Он показал ей мёртвую синюю ласточку?

— Да.

— Но зачем...

— Что чувствовал тогда Юй Иса, я и сам до конца не понимаю, — голос Ши Сяня звучал так, будто он выдавливал из себя слова. — Просто, наверное, гибель синей ласточки настолько потрясла его. Когда Юй Иса ушёл, держа в руках мёртвую птицу, я был уверен, что он пошёл закопать её где-нибудь в безлюдном месте, и стал убирать ловушку. Когда я вернулся во дворец, было уже поздно. Говорят, Юй Иса преклонил колени перед вышедшей в сад госпожой Ласточкой и на обеих руках поднёс ей мёртвую синюю ласточку... и заплакал, сказав: «Я убил её».

Шоусюэ потеряла дар речи.

«Да ведь это всё равно что самому пойти на смерть».

— Говорят, госпожа Ласточка с криком убежала в свои покои. Юй Ису схватили и отправили в тюрьму Циньюй. — Тюрьма Циньюй — это темница для евнухов. — Его преступление было настолько очевидным, что не требовало даже разбирательства. Ведь он сам во всём признался...

И тогда Юй Ису казнили. 

Ши Сянь стиснул руки перед собой. Эти руки дрожали.

— Я... всё это время жил в страхе. До самой казни Юй Исы.

Шоусюэ подняла взгляд и посмотрела на лицо Ши Сяня:

— В страхе?

Ши Сянь кивнул. Лицо его было бледным. Шоусюэ уже хотела было подняться, подумав, что ему опять стало плохо, но Ши Сянь опередил её и тихим голосом произнёс: «Я в порядке».

— Сядь на стул. Будет скверно, если ты снова упадёшь. Я хочу выслушать эту историю, — нарочито сухо приказала она, и Ши Сянь наконец сел напротив. Но бледность не исчезла, и он всё так же пристально смотрел на свои руки.

— ...Я боялся, что Юй Иса расскажет и обо мне.

— О тебе?

— Я помогал ставить ту самую ловушку, в которой погибла синяя ласточка. Вместе с Юй Исой мы залезали на дерево и натягивали сеть. Значит, и я виновен в гибели той синей ласточки. Поэтому я боялся, что Юй Иса, чтобы облегчить свою вину или из нежелания быть казнённым в одиночку, расскажет обо мне… 

 Ши Сянь прижал ладонь ко лбу и опустил голову. 

— То, что Юй Ису казнят, было ужасно и мучительно. Но, чувствуя это, я в то же время боялся: а что, если и меня казнят? Временами мне даже хотелось... хотелось, чтобы его поскорее казнили — до того, как он успеет рассказать обо мне. Я желал этого, — сказал Ши Сянь так, словно извергал грязь. На его бледном лице выступил пот. — Юй Иса был моим другом. Мы были детьми одного возраста, пришедшими в гарем примерно в одно время. Даже когда наставники били нас палками, даже когда нас избивали, мы поддерживали друг друга и жили дальше. Но теперь я уже не могу называть себя его другом.

Ши Сянь согнулся и закрыл лицо обеими руками. Солнечный свет, падавший ему на спину, был ослепительно-белым и казался мучительным. Шоусюэ опустила глаза.

— ...Бояться смерти — это естественно. Я и сама боюсь, — тихо сказала Шоусюэ и коснулась собственных волос, собранных в причёску. Волос, выкрашенных в густой чёрный цвет. Шоусюэ, оставшаяся в живых представительница прежней династии, жила, затаив дыхание и дрожа от страха. Ей было страшно, что её убьют. — Не стоит отрицать, что ты так думал. Нужно жить дальше и раскаиваться. Страдание — это наказание. И, наверное, именно потому, что есть наказание, я до сих пор жива.

Именно потому, что она так думала, она могла терпеть своё существование супруги Вороны. Ведь это было наказание за то, что она дала матери погибнуть.

Ши Сянь поднял лицо и совсем недолго смотрел на Шоусюэ. Ей показалось, будто чувство вины, поселившееся на дне их сердец, отозвалось друг в друге. Лицо Ши Сяня смягчилось и стало похоже на улыбку сквозь слёзы.

— Да. Вы правы. Спасибо, — тихо сказал он. 

И лицо, и голос вернули себе спокойствие, в глазах появилась ясная тишина, но вместе с тем в них лежала и усталая тень. Даже если это было давнее дело, соучастие в убийстве птицы могло оказаться тяжким преступлением. Возможно, он признался именно потому, что хотел, чтобы всё вышло наружу и ему стало легче.

Шоусюэ перевела взгляд на решётчатое окно, а затем снова посмотрела на Ши Сяня.

— Юй Иса когда-нибудь говорил «прости» на языке племени Хатань?

— На языке племени Хатань?.. Он учил меня нескольким словам на языке Хатань, но «простите», кажется, среди них не было…

— Исыха, — Шоусюэ обернулась назад.

Исыха мгновенно выпрямил спину.

— Скажи слово «простите» на языке племени Хатань.

— Да.

Исыха произнёс что-то. Услышав это, Ши Сянь широко раскрыл глаза и кивнул.

— Это слово я помню. Юй Иса снова и снова говорил его мёртвой синей ласточке.

«"Прости… прости…" Значит, он извинялся перед птицей».

— Значит, Юй Иса всё это время просит прощения у синей ласточки, которой дал погибнуть.

Когда Шоусюэ сказала это, Ши Сянь опустил взгляд.

— Так вот почему... Юй Иса сам пошёл и признался в том, что убил синюю ласточку. Чтобы раскаяться в содеянном, чтобы искупить вину.

— …Возможно, только когда он жестоко погубил маленькую жизнь, он наконец понял собственную низость.

Он хотел радовать госпожу Ласточку, приблизиться к ней, заслужить её расположение, увидеть её улыбку — и постепенно ступал всё глубже в бездну. А когда понял это, уже не мог вернуться на берег.

«Как же отправить этого призрака в Землю Блаженных?»

Нет нужды страдать даже после смерти. Страдания удел живых. Шоусюэ приложила пальцы к виску и задумалась. Тогда Ши Сянь обратился к ней: 

— Госпожа супруга Ворона. Вы ведь ради спасения призрака Юй Исы ведёте это расследование, не так ли?

— ...Не знаю, смогу ли я его спасти.

— Но вы пытаетесь это сделать.

Ши Сянь встал и подошёл к кровати. Присев на корточки, он вытащил из-под неё маленькую шкатулку. Открыв крышку, он взял то, что было внутри, и вернулся к Шоусюэ. Ши Сянь положил это на стол.

— Это... — Шоусюэ взяла предмет и принялась его разглядывать. 

Яркое тёмно-синее перо. Под лучами солнца оно слегка отливало изумрудом. Перо из хвоста синей ласточки.

— ...Это хвостовое перо той самой, погибшей тогда синей ласточки. Я хотел его выбросить, но никак не мог... Мне казалось, будто в нём осталась душа Юй Иисы, — сказал он.

Шоусюэ пристально посмотрела на перо и пробормотала:

— Вот как. Перо умершей синей ласточки. — Затем она направилась к двери комнаты. — Идём во дворец Фейянь.

Вэнь Ин быстро вышел вперёд и открыл дверь. Перед тем как выйти из комнаты, Шоусюэ обернулась к Ши Сяню.

— Ты тоже пойдёшь?

— У меня здесь служба…

— Я попрошу Хуанян.

Шоусюэ тут же направилась в павильон, где находилась Хуанян, и, получив от неё разрешение одолжить Ши Сяня, покинула дворец. Ши Сянь поспешно последовал за ней. Когда она выходила из дворца Йемин, их было трое, а теперь стало пятеро. Они всей вереницей направились во дворец Фейянь. Если с таким количеством людей разгуливать по дворцу, это уж точно дойдёт до ушей госпожи Ласточки, поэтому, хотя это было хлопотно, они пришли с парадной стороны.

— Так вы и есть госпожа супруга Ворона? Ох… страшно…

Госпожа Ласточка, с которой Шоусюэ впервые встретилась перед дворцом, была миловидной женщиной. Ей было чуть за двадцать, а может, и больше. Но в движениях и словах она казалась моложе своих лет. Она прикрывала рот веером и боязливо смотрела на Шоусюэ. Похоже, Воронья наложница её пугала.

— А? В сад? Ну что ж, пожалуйста, делайте, что вам угодно. — Сказав только это, она уже собиралась скрыться в глубине дворца, но вдруг обернулась. — Послушайте, только не говорите, что у меня в саду завёлся призрак? Я этого не вынесу.

Она опустила брови с таким искренне растерянным видом, и выражение её лица было настолько невинным, почти девичьим, что на губах Шоусюэ появилась слабая улыбка.

«Куда более милая женщина, чем я».

Увидев улыбку Шоусюэ, госпожа Ласточка удивлённо заморгала.

— Я всего лишь хочу посмотреть на ирисы в саду. Они, говорят, прекрасны. Вы не будете против, если я сорву немного?

— Д-да… пожалуйста. Сколько угодно.

Госпожа Ласточка, будто растерявшись, покраснела. Она велела стоявшей рядом служанке проводить их, закрыла лицо веером и убежала внутрь дворца. Хотя она, должно быть, была женщиной из знатного рода, вела себя как ребёнок.

Сад они знали и без проводника, но всё равно последовали за служанкой. Когда они пришли к ирисам, служанка передала Дзюдзю садовые ножницы и ушла. Шоусюэ вынула из волос цветок пиона и дунула на него. Бледно-розовый дым поплыл над ирисами. Из него проступила фигура Юй Исы.

— Юй Иса! — вскрикнул Ши Сянь. 

Но даже на его голос глаза Юй Исы не дрогнули. В руке он сжимал синее перо.

Шоусюэ достала из-за пазухи перо. Это было хвостовое перо синей ласточки, которое хранил Ши Сянь. Она зажала его между ладонями и тихо дунула. Из щели между ладонями поднялся дым глубокого синего цвета. Этот дым, словно сбитый с толку, колебался то вверх, то вниз, но постепенно начал собираться в одном месте. Он дрожал, на миг собирался воедино, снова распадался и рассеивался — и так раз за разом.

Шоусюэ протянула руку и кончиками пальцев провела по дыму. Словно ведомый этим движением, дым стал собираться и сгущаться. Синий дым превратился в синюю массу; одно за другим появились перья, затем крылья. Возникло особенно яркое и насыщенное хвостовое перо и туго вытянулось. Появились клюв, глаза, лапки. Птица взмахнула крыльями и издала звонкий, чистый крик. 

Шоусюэ протянула палец, и птица села на него. Взгляд Юй Исы был устремлён на птицу. На прекрасную синюю ласточку, отдыхавшую на пальце Шоусюэ.

Шоусюэ пошевелила пальцем. Синяя ласточка вспорхнула и взлетела вверх. Юй Иса вздрогнул, сделал шаг вперёд и протянул руку. Синяя ласточка, сделав небольшой круг, спустилась к Юй Исе и села ему на палец. Крошечные коготки ухватились за его палец.

Юй Иса поднёс руку к лицу и стал разглядывать синюю ласточку. Ласточка чистила перья, зарывшись клювом в крыло. Глаза Юй Исы увлажнились, и в тот же миг слёзы переполнили их и потекли. Губы его шевельнулись, и послышался голос: он говорил «прости».

То, о чём сожалел Юй Иса, — это синяя ласточка. Раскаяние в том, что он погубил её, до сих пор удерживало его здесь. Но это бремя уже можно было отпустить.

Синяя ласточка сорвалась с пальца Юй Исы. Некоторое время она кружила в небе, прекрасно щебетала, а затем растаяла, словно растворяясь в самом цвете неба, обратившись дымом. Лишь тонкий, затихающий след её песни остался в воздухе.

Юй Иса смотрел вверх, туда, где исчезла синяя ласточка. Было видно, как его фигура медленно бледнеет. Юй Иса опустил лицо и тихо выдохнул.

— Юй Иса.

Ши Сянь назвал его по имени. На этот раз лицо Юй Исы действительно повернулось к Ши Сяню. Юй Иса смотрел на Ши Сяня с удивлённым видом. Потом его лицо мягко расплылось в улыбке; вместе со смехом он что-то сказал, и его образ исчез, словно его унёс ветер. В ушах слабо остался его смех. Тонкий и светлый голос.

На цветах ирисов лежало перо синей ласточки. Шоусюэ взяла его и вернула Ши Сяню. Тот пристально смотрел на переданное ему перо. Оно было глубокого синего цвета, такого же, как летнее небо, — казалось, оно затягивает в себя.

— ...Наверное, в первый момент он просто не понял, что это вы, господин Ши Сянь, — тихо проговорил Исыха. — Поэтому он и выглядел таким ошеломлённым. Но потом понял и улыбнулся. Вы слышали, что он сказал в конце?

— Я поняла, что он что-то сказал, но не разобрала, — ответила Шоусюэ. — Это было на языке племени Хатань?

— Да. Он сказал: «Тонкадзи».

— Что это значит?

— «Друг». Это обращение вроде «друг мой».

У Ши Сяня перехватило дыхание. Он вглядывался туда, над ирисами, где уже никого не было. Казалось, он прошептал «Юй Иса», но голоса не было слышно. Рука, сжимавшая перо, дрожала.

Шоусюэ смотрела на зажатое в кулаке Ши Сяня перо.

— Друг, значит... — прошептала она, но её слов никто не расслышал.

В тот же вечер, во вторую стражу (с девяти до одиннадцати часов вечера), пришедший во дворец Йемин Гаодзюнь держал в руках маленькие цветы лилий.

— Вот уж не думала, что у тебя достанет духу принести мне цветы, — с некоторым удивлением спросила Шоусюэ.

— Это не я приготовил, — лицо Гаодзюня выражало смесь некоторого замешательства и недовольства. Он редко показывал такие чувства. — Это от Чан Хуанъин.

— Кто это?

— Госпожа Ласточка. Ты ведь встречалась с ней днём? Когда я зашёл во дворец Фейянь, она велела передать их тебе.

«Ах, та самая женщина», — подумала Шоусюэ, припоминая её лицо. Не ей, конечно, об этом говорить, но заставлять императора выполнять роль посыльного — это уж слишком.

— Ты, говорят, срезала ирисы и отдала их Хуанъин. Она была очень рада.

— Я просто отдала их ей, потому что здесь, если поставить, они бы только завяли. К тому же это цветы из дворца Фейянь, так что ответный подарок тем более ни к чему.

— Похоже, ты понравилась Хуанъин. Говорят, ты ей улыбнулась.

— Не помню такого. Госпожа Ласточка, должно быть, что-то путает. И вообще, она же меня боялась.

— Она сказала, что думала, будто ты непонятная и страшная наложница, а ты оказалась замечательным человеком.

— ... Госпожа Ласточка, она немного... странная?

— Её бережно растили в глубине родного дома, поэтому она почти ничего не знает о мире. Говорит, боится взрослых мужчин и женщин старше себя. Хуанян, например, она тоже боится. Я моложе Хуанъин, так что со мной ей, кажется, чуть легче. Ей больше нравится играть с детьми и девочками.

«И как только её родители решились отправить такую в гарем?» — подумала Шоусюэ.

— Посадил бы во дворце Фейянь жёлтые хризантемы.

— Зачем? — Гаодзюнь спросил это с таким искренним недоумением, что Шоусюэ поразилась:

— Неужели ты хочешь сказать, что ни разу не дарил ей хризантем?

— Не дарил...

— Она ведь твоя жена. Ты прежде говорил мне, что я не замечаю тонких движений сердца тех, кто рядом. Возвращаю тебе эти слова целиком и полностью. Ты не понимаешь женского сердца.

[П.п: Имя Хуанъин при переводе значит «жёлтый цветок».]

Гаодзюнь замер с приоткрытым ртом. Похоже, не нашёлся, что возразить. Наверняка Хуанян или кто-то вроде неё уже говорили ему то же самое. А вместо молчащего Гаодзюня за его спиной Вэй Цин сердито вскинул глаза.

Гаодзюнь кашлянул.

 — ...Так или иначе, ты, оказывается, добра к женщинам и детям.

— Не припомню, чтобы была добра.

— Передо мной ты улыбалась считанные разы, и цветов мне тоже никогда не дарила.

— Так ведь это взаимно.

 — Цветы я сегодня принёс, разве нет?

— Это же от госпожи Ласточки.

Гаодзюнь произносил всё это с невозмутимым лицом, так что было не понять, шутит он или говорит серьёзно. Хотя она и полагала, что он не из тех, кто склонен к шуткам. В любом случае это было утомительно.

 — Как там Исыха? — сменила она тему, потому что это становилось утомительным. Исыху она отдала на попечение Вэй Цину. Гаодзюнь мельком обернулся к нему. Тот опустился на колени и ответил:

— Пока я использую его при себе как маленького прислужника в павильоне Нингуан.

— Он смышлёный, верно?

— Да.

В ответе был какой-то скрытый оттенок, и Шоусюэ спросила:

— Он тебе не нравится?

— Нет. Просто он немного слишком прямодушен.

— Прямодушие — это плохо?

— Он негибок, — прямо отрезал Вэй Цин. — Плохо, что он не умеет играть роль.

— Хм… — Шоусюэ задумчиво протянула. — Значит, при тебе ему служить нельзя?

— Не то чтобы я говорил, что он совсем не годится, — Вэй Цин бросил взгляд на Шоусюэ. — Но за его жизнь я поручиться не могу.

Шоусюэ нахмурилась. Должно быть, хотя вдовствующей императрицы уже не было в живых, всё равно жизнь вокруг Гаодзюня была полна опасностей.

— А не оставить ли его здесь, во дворце Йемин? — предложил Гаодзюнь. Шоусюэ, всё так же хмурясь, отвела взгляд. — Без единого евнуха тебе, должно быть, во многом неудобно.

— До недавнего времени у меня даже дворцовой служащей не было. Никаких неудобств нет.

— Ты просто не замечаешь неудобств. Здесь нужно, чтобы стало чуть больше людей.

— Я...

 — Чуру, от которого однажды отказался наставник, почти везде будет мучиться. Раз уж ты стала причиной этого, тебе и придётся о нём позаботиться. Вмешаться, а потом бросить его со словами «живи как-нибудь сам» — это слишком жестоко.

Голос Гаодзюня был тих и спокоен до беззвучности, но каждое слово тонко кололо грудь Шоусюэ. Она вспомнила, что Вэй Цин раньше говорил ей что-то похожее. Возможно, между Гаодзюнем и Вэй Цином когда-то произошло нечто подобное.

— …Значит, ты взял его под своё покровительство? 

Гаодзюнь немного помолчал, мельком взглянул на Вэй Цина и ответил: 

— Да, пожалуй. Я сделал Вэй Цина своим личным прислужником, когда мне было десять. Вэй Цину тогда было двенадцать или тринадцать. Я забрал его у тогдашнего наставника и прикрепил к Управлению Восточного дворца. — Он не стал рассказывать многое. Вероятно, тот наставник был ужасным евнухом. — Когда я был свергнутым наследным принцем, ему пришлось немало настрадаться, так что не знаю, хорошо ли это было.

Гаодзюнь сказал это спокойно, но Вэй Цин широко раскрыл глаза, словно хотел сказать: «Что вы такое говорите?»

— Никаких трудностей не было. Разве можно сравнить это с теми муками, что были прежде?

— Вот как, — сказал Гаодзюнь и едва заметно улыбнулся. Шоусюэ смотрела на чай, стоявший на столике, и задумалась.

«Не было ли то, что я сделала, тем же самым, что когда-то госпожа Ласточка сделала с Юй Исой?»

Доброта и помощь, брошенные на полпути, — невидимый яд. Не следовало легкомысленно протягивать руку. Она ошиблась с самого начала. Что теперь делать?..

— Прежняя супруга Ворона… — От голоса Гаодзюня Шоусюэ подняла глаза. — Она научила тебя письменности, научила манерам речи, дала тебе знания и мудрость. Но ведь всё это, если говорить прямо, не было совершенно необходимым. Это можно назвать иначе — любовью.

В сознании Шоусюэ промелькнул образ Линян. Когда Шоусюэ привели сюда, та уже выглядела очень старой женщиной. Она не была из тех, кто часто улыбается. Но она была очень терпеливой. Терпеливо она наполняла любовью опустевший сосуд сердца Шоусюэ.

— И у тебя тоже могут быть те, кому ты отдаёшь любовь. Один человек, двое или сколько угодно. Подумай об этом.

Шоусюэ опустила глаза. Ей казалось, что она понимает слова Гаодзюня, и всё же не понимала. Он говорил о трудных вещах так, словно это было просто.

— Исыху пока оставим в павильоне Нингуан. Когда решишь принять его, скажи. — Гаодзюнь поднялся. — Если будешь сомневаться, я выслушаю и дам совет.

— Ты?

— Да.

Шоусюэ тихо улыбнулась:

— Не нужно. Ты говоришь только серьёзные вещи.

— Хочешь несерьёзного совета? Я подумаю.

 Гаодзюнь развернулся и направился к выходу. Вэй Цин открыл дверь. Снаружи была ночь, словно залитая тушью. Луны не было, и даже звёздный свет казался ненадёжным. Когда Вэй Цин собрался зажечь ручной подсвечник, Шоусюэ вынула из волос цветок пиона и протянула его. Цветок дрогнул, растаял и зажёг на кончике свечи бледно-розовое пламя.

— Сегодня новолуние. Возьми это с собой, чтобы тебя не схватил ночной страж.

Если бродить ночью, Ночной страж утащит тебя — так говорили в народе, предостерегая от ночных прогулок. Потому-то ворота кварталов и закрывали, запрещая людям ходить туда-сюда.

— В безлунные ночи богиня богиня Улянь, обратившись Ночным стражем, бродит по земле — так, кажется, ты говорила?

 Гаодзюнь помнил то, что Шоусюэ сказала ему раньше. Шоусюэ не ответила и вместо этого произнесла другое:

— Завтра не приходи.

— Завтра? — Гаодзюнь удивился.

— Почему?

— Завтра я буду уставшей.

— Что это… — Гаодзюнь попытался расспросить её, но Шоусюэ отказалась отвечать и поторопила:

— Скорее возвращайся. 

Гаодзюнь молча смотрел на неё сверху вниз.

— …Я уже говорил прежде, — тихо напомнил Гаодзюнь. — Я хочу разговаривать с тобой. Хочу слушать твои рассказы.

— ...Мои рассказы — да о чём...

— Я хочу знать, от чего ты страдаешь, что тебя печалит и что радует.

Сказав это, Гаодзюнь ушёл. 

Когда он повернулся спиной, стеклянное украшение у него на поясе качнулось и блеснуло в бледно-розовом пламени. Это была стеклянная фигурка рыбы. Такая же была и у Шоусюэ. Гаодзюнь подарил ей её. У Гаодзюня — прозрачное стекло, у Шоусюэ — молочно-белое стекло с бледно-розовым оттенком. Знак клятвы.

Шоусюэ хранила его в шкафчике. Там лежали и другие вещи, подаренные Гаодзюнем. Янтарная фигурка рыбы. Деревянная резная роза. Шоусюэ иногда смотрела на них. Например, в такие ночи — безлунные. Лунный свет исчез, звёздный свет втягивался во тьму. Ночная тьма была гуще ночного неба и опускалась всё глубже. Тени зашевелились. Из их глубины что-то пыталось выползти наружу.

«Не надо…»

Она едва не произнесла это вслух и закрыла рот рукой. Бледно-розовое пламя ручного подсвечника слабо мерцало вдали. Там был Гаодзюнь. Если она позовёт, вернётся ли он?

«И что от этого изменится?»

Тьма, казалось, становилась всё более вязкой и липкой, словно всё сильнее обвивалась вокруг, и Шоусюэ вернулась в комнату и закрыла дверь.

В эту ночь Дзюдзю она уже давно отпустила отдыхать. Шоусюэ раздвинула полог и вошла внутрь. В глубине комнаты была дверь, а за ней — узкий проход. Шоусюэ открыла дверь и пошла по проходу. В конце его находилась маленькая комната. На стене была изображена большая чёрная птица-оборотень с женской головой — богиня Улянь, а перед ней стоял алтарь. Шоусюэ дунула на подсвечник, и на нём вспыхнуло белое пламя, дрогнув в воздухе. Повеяло ароматом, похожим на мускус.

Шоусюэ вытащила из волос цветок пиона и бросила его в сосуд из белого стекла. Раздался звук, похожий на далёкий звон колокольчика, и цветок растаял, исчезнув. Это был её ритуал, совершаемый раз в три ночи. Выйдя из маленькой комнаты, она вернулась в спальню. Шоусюэ распустила убранные волосы и, не имея сил даже переодеться в ночное платье, легла прямо так на постель.

«В безлунные ночи страшно закрывать глаза».

Но вопреки этому чувству, веки её неумолимо смыкались, руки и ноги тяжелели, переставали двигаться. Когда она закрыла глаза и наступила тьма, ей показалось, что её тело погружается всё ниже и ниже. Тьма, обвивавшая тело, была холодной и тяжёлой. Дышать было трудно. Словно её утягивали на дно воды. Когда она опускалась на самое дно, затем начинала всплывать. Она поднималась гораздо быстрее, чем погружалась, но тело внезапно останавливалось на полпути. И только сердце — душа — продолжало подниматься выше.

Шоусюэ издала беззвучный крик. По мере того как её душа поднималась вверх, тело словно стягивали тончайшие шёлковые нити: всё сильнее, всё туже, и она чувствовала боль, будто её разрывают на части. Но, не обращая на это внимания, душа самовольно всплывала всё выше и теперь уже находилась далеко от тела, под ночным небом. Тонкие нити скручивались вокруг рук и ног, впивались, сжимали. Казалось, они вот-вот порвутся.

Внизу виднелся императорский дворец. Повсюду горели огни, ярко освещая тёмную ночь. Не глядя на них, душа летела куда-то дальше. У души-сердца были крылья. Чёрные-чёрные, словно влажные, крылья, такие тёмные, что, казалось, они поглощают всё вокруг. Они широко и неторопливо взмахивали снова и снова, унося её далеко, далеко. С каждым взмахом на Шоусюэ обрушивалась боль, тянувшая за собой её тело. Это была такая невыносимая боль, что казалось: плоть разлетается клочьями, а конечности отрываются.

Но взмахивала крыльями вовсе не душа Шоусюэ. Это была чудовищная птица с человеческой головой и чёрными-пречёрными крыльями. Богиня, пришедшая из-за моря.

«Богиня Улянь».

Шоусюэ ненавидела первую супругу Ворону, Сянцян. Почему та приняла такие страдания? Неужели она так сильно любила Луань Си —Царя Лета? Мужчину, который запер её в гареме и не позволил называться Царицей Зимы. Сянцян стала стражем богини Улянь. Сделала так, чтобы богиня Улянь не могла сбежать. Связав её с собой.

Жизнь супруги Вороны — едина с жизнью богини Улянь. И супруга Ворона тоже не может сбежать от богини Улянь. Так богиню заключили под дворцом Йемин.

Но когда луна исчезала и тьма сгущалась, удержать богиню Улянь становилось невозможно. Она понемногу, медленно растворялась во мраке и начинала бродить по ночи. И из-за движущейся богини супруга Ворона испытывала боль, словно её тело разрывали на части.

Иногда богиня летала всю ночь напролёт, а иногда лишь облетала императорский дворец и возвращалась. Похоже, этой ночью предстояло первое. Миновав императорский город, пролетев над прилегающими землями, она уносилась куда-то дальше. Пахло застоявшейся водой. Внизу была река. Богиня Улянь летела вдоль неё. Река извивалась, пересекала широкую равнину, проходила между селениями, переваливала за холм, где рядами стояли скалы причудливой формы.

«Куда же она направляется?»

Шоусюэ смотрела на этот пейзаж, почти теряя сознание от боли. Наконец впереди показались огни города. Видимо, и здесь боялись Ночного стража: по всему городу были развешаны зажжённые фонари. Богиня Улянь скользила над домами. У входов и окон домов, сложенных из камня, висели полотнища ткани. Фонари под карнизами были круглыми, странной формы. Улицы были узкими, запутанными, с множеством склонов. Снаружи не было видно ни одного человека. Пахло солью. Похоже, это место было у моря.

И тут со второго этажа одного дома пролился свет. Деревянная ставня, закрывающая окно, была откинута вместе с тканью, и окно открылось. Из него выглянул молодой человек. Бледнолицый, с распущенными, неубранными чёрными волосами.

Этот молодой человек взглянул вверх — прямо на неё.

«Сова!»

Почему она так подумала, Шоусюэ не знала. Но в душе у неё прозвучал именно такой голос. В тот миг, когда она увидела лицо юноши… нет, в тот миг, когда её взгляд встретился с глазами юноши. Вздрогнув, Шоусюэ открыла глаза.

 — …

Тяжело дыша, она медленно повернула голову. Она была внутри дворца Йемин, на своём ложе.

Спина неприятно взмокла от пота. Боль, будто тело разрывали на части, уже исчезла, но изнутри из неё словно выскребли все силы до последней. У неё не было сил подняться, и она с трудом перевернулась. Когда она легла на бок, спину окутала прохладная тьма. В тот миг, когда богиня Улянь увидела того юношу, она мгновенно вернулась сюда. Шоусюэ почувствовала, как в этом промелькнуло что-то похожее на страх.

— …Кто это… был?..

Язык был тяжёлым, горло охрипло, и она не смогла связать нормальные слова. На сухой шёпот Шоусюэ никто не ответил. Рядом была только тьма.

****

— Опусти ставню, Сяоюэ.

Фэн Исин сделал замечание ученику, который открыл окно в ночь тёмной луны.

— Понял, учитель.

Сяоюэ сказал это без выражения и послушно опустил деревянную ставню. Чёрные волосы, оставленные распущенными, оттеняли его белое лицо. Хотя говорил он грубовато, это был послушный юноша. Около месяца назад Фэн подобрал его, когда тот лежал на дороге без сил. С тех пор он держал его рядом как ученика, но на деле тот почти не отличался от слуги, выполнявшего всякую работу. И всё же он не жаловался, а с невозмутимым видом подчинялся Фэну. При этом он ни разу не улыбнулся и ни разу не рассердился. У него вообще не было выражений лица. Это был юноша, в котором до сих пор оставалось много непонятного.

Фэн отложил кисть и помассировал область вокруг глаз. Старческим глазам ночное письмо давалось тяжело. Его попросили написать письмо за другого, и он этим занимался. В этом маленьком портовом городке людей, умеющих писать, было мало, и Фэна ценили как писца, который составлял письма за других. Хотя это и не было его настоящей работой. В этой стране — большом острове с несколькими малыми островами вокруг — было много таких портовых городков.

Сяоюэ готовил постель Фэна. Перед сном Фэн, как обычно, достал из мешочка свои принадлежности и проверил их. Бумажные талисманы с написанными на них до неузнаваемости искажёнными знаками, пустые талисманы, киноварная тушь, киноварь, пчелиный воск, иглы… Разложив всё это на столике, он снова аккуратно убрал вещи в мешочек. Рядом со столиком стояла трость-меч.

Всё это были инструменты для колдовства. Фэн был колдуном. Однако пользовался он ими крайне редко. Когда прежняя династия пала, Фэн отринул их и бежал из страны. Хотя среди императорской семьи прежней династии был юноша-ученик, которого он даже собирался принять в приёмные сыновья…

— Учитель, готово, — сказал Сяоюэ, указав на подготовленную постель. 

Фэн, опираясь на стол, медленно поднялся. Колени скрипнули от боли. Поневоле из горла вырвался стон. Сяоюэ подал руку и помог Фэну встать. Фэн взглянул на его лицо вблизи. Белое лицо, блестящие чёрные волосы. Взгляд с приподнятыми уголками глаз был острым, но в нём была и чарующая красота. Это была красота, в которой трудно было определить: мужчина перед тобой или женщина.

«Не похож».

Он ни капли не был похож на ученика, которого Фэн собирался взять в приёмные сыновья. У того ученика были великолепные серебряные волосы, словно лунный свет, и ясная красота, будто рассеивающая ночную тьму. И всё же этому юноше, найденному без сил на дороге и не помнившему даже своего имени, Фэн дал один иероглиф из имени прежнего ученика. Наверное, потому что тот был примерно того же возраста и сложения.

«Бинъюэ».

Когда это имя всплывало в памяти, в груди Фэна разливались горькое раскаяние и печаль. Казнённый императорский внук. Даже не увидев его останков, Фэн бежал из столицы, пробрался на стоявший в порту корабль и бежал из страны. Потому что на колдунов, которых высоко ценили представители императорской семьи прежней династии, был отдан приказ об аресте. Большинство из них были казнены.

Ему было страшно умереть. Хотя он был близок с призраками, хотя смерть была для него чем-то привычным и, казалось, не стоила страха, когда дело дошло до того, что его самого могли убить, он сбежал.

…Оставив Бинъюэ погибать.

Сев на ложе, Фэн глубоко выдохнул. Даже после возвращения в Сяо Фэн скитался из одного портового городка в другой и ни разу не направился в столицу. Он думал, что больше никогда туда не ступит. Склонить голову ради Бинъюэ в семейном храме рода Лань — такого ему, вероятно, не было позволено.

— Учитель.

Сяоюэ стоял рядом с Фэном и окликнул его. Удивительным у этого юноши был его голос. Невозможно было понять, низкий он или высокий, но звучание его завораживало слушателя.

— Что?

— Хочу спросить кое-что.

Похоже, Сяоюэ, где бы он ни жил прежде, всё вокруг казалось ему необычным, и он то и дело задавал разные вопросы. Решив, что и сейчас будет так же, Фэн кивнул и побудил его

 — Спрашивай.

— Я хочу пойти в столицу. Как мне это сделать?

****

Даже с наступлением утра Шоусюэ не смогла подняться с постели. В теле совсем не было сил. Даже чтобы пошевелить пальцем, приходилось собирать всю волю. Дзюдзю, крайне обеспокоенная, несмотря на возражения Шоусюэ, послала за лекарем. Приносили рисовую кашу с имбирём и кедровыми орешками, соевое молоко. Аппетита не было, но и Дзюдзю, и Хунцяо смотрели с тревогой, и она взялась за ложку.

— Если нет аппетита, выпейте сначала соевого молока. Мы добавили мёду, оно сладкое.

И правда, соевое молоко было сладким на вкус и пролилось в горло, впитываясь. Выпив молоко до дна, она смогла проглотить и кашу. Съев немного, она почувствовала, как силы понемногу возвращаются. Увидев, что лицо Шоусюэ немного порозовело, Дзюдзю и Хунцяо с облегчением унесли поднос. Им на смену пришёл Вэнь Ин. По настоянию обеспокоенной Дзюдзю он ходил к лекарю.

— Цвет лица у вас вернулся, — сказал Вэнь Ин, держа на подносе целебный отвар, приготовленный на кухне. Шоусюэ мельком взглянула на него и ответила:

— Ага. Извини, что заставила ходить понапрасну, — и хотела было отослать отвар.

— Ваш организм ослаблен, вам лучше выпить это лекарство.

— Гм...

Лекарственный отвар, наверное, был сварен из таких лекарственных трав, как женьшень, корня ремании, астрагал и тому подобное. Он восстанавливал силы. Слова Вэнь Ина были верны, его лучше было выпить. Но… хорошо действующие лекарства горьки.

Вэнь Ин молча стоял, и Шоусюэ ничего не оставалось, кроме как взять чашу с лекарственным отваром. Он остыл как раз достаточно. Но уже по запаху было ясно: горький. Брови сами собой сошлись на переносице, но сказать, что она не хочет пить из-за горечи, было нельзя. Собравшись с духом и задержав дыхание, Шоусюэ одним духом осушила чашу с отваром.

Горько. Не выдержав горечи, оставшейся на языке, она поморщилась.

— Принести простой горячей воды?

— Угу…

Вэнь Ин на мгновение скрылся на кухне, а затем принёс кипячёную воду.

— Говорят, в ней растворили мёд.

Вода, которую она отпила, была чуть сладковатой. Как и соевое молоко до этого, добавить мёд, скорее всего, велела старая служанка Гуйцзы, что была здесь с давних пор. Когда была жива Линян, после каждого приёма лекарственного отвара Шоусюэ она обязательно просила приготовить эту медовую воду. Наверное, Гуйцзы это помнила. Гуйцзы была угрюмой, неприветливой старухой, но работала проворно, и в её работе неожиданно чувствовалась тонкая забота.

«Ни в коем случае не держи при себе служанок. Одной старой прислужницы достаточно».

В памяти всплыл голос Линян. Её наставления всегда словно тянули Шоусюэ за рукав. А уж евнухов и подавно нельзя, — это ей внушали снова и снова. Потому что они любят сбиваться в группы, говорила Линян.

Вокруг супруги Вороны не должны собираться люди. Они станут товарищами, затем — сообществом, а со временем разрастутся всё больше. И станут отборным войском Царицы Зимы. 

Поэтому Шоусюэ должна была жить одна. И всё же… Шоусюэ уже нарушила наказ Линян.

Шоусюэ вернула чашу на поднос. Но Вэнь Ин не уходил и продолжал стоять на месте. Шоусюэ удивилась и подняла глаза. У Вэнь Ина было такое лицо, будто он хотел что-то сказать.

— Что-то случилось?

— Возможно, вы сочтёте это чрезмерной дерзостью, но позволите ли мне сказать?

— Не возражаю. Говори.

Вэнь Ин поблагодарил, поставил поднос на маленький столик рядом и сказал:

— Это об Исыхе.

Услышав это имя, Шоусюэ опустила взгляд.

— Госпожа, не сожалеете ли вы о том, что помогли Исыхе?

 — …Если бы я не вмешалась, Исыху не выгнал бы наставник, и со временем он, наверное, благополучно продвинулся бы по службе. Ведь он смышлёный ребёнок.

— Если он родом из местного малого племени, без исключительного продвижения он всю жизнь останется всего лишь безранговым евнухом. И наказания продолжались бы.

Возможно, это так, подумала Шоусюэ. Но факт оставался фактом: она вмешалась, и из-за этого жизнь Исыхи и его будущее изменились. Шоусюэ боялась вступать в отношения с людьми и менять ход их жизни. Это касалось и Дзюдзю, и Хунцяо.

— Из-за того, что я вмешалась, путь Исыхи изменился. Послужит это Исыхе во благо или нет, но идти по этому пути будет он. Не я, та, что изменила его. Если я не могу взять на себя эту ответственность, мне не следовало вмешиваться.

Вэй Цин и Гаодзюнь были правы. Шоусюэ безответственно вмешалась со стороны и вытолкнула Исыху на дорогу без указателей.

— ...Я был акробатом в труппе У-бан, — после недолгого молчания заговорил Вэнь Ин.

— Ты рассказывал об этом, — ответила она. Он сам прежде делился этой историей.

— С какого-то года мы стали находиться под покровительством одного чиновника. Нас вызывали всякий раз, когда у чиновника бывали пиры и подобные собрания. Среди нас были музыканты, были те, кто хорошо владел фокусами. Акробатов вроде меня тоже было много… В ту ночь был пир, на который чиновник пригласил своих друзей. Что именно праздновали, я уже забыл. И чиновник, и гости сильно перебрали вина. После вызова мы вернулись в свою комнату, но один из гостей велел прислать к нему в спальню одну из наших. Он пожелал девушку, игравшую на пипе. Ей было всего тринадцать.

[П.п: Пипа — китайский 4-струнный щипковый музыкальный инструмент типа лютни. Название «пипа» связано со способом игры на инструменте: "пи" означает движение пальцев вниз по струнам, а "па" — обратное движение вверх.]

Вэнь Ин на мгновение замолк. Шоусюэ не понимала, зачем он начал этот рассказ. Но она затаила дыхание и вся обратилась в слух.

— Мы не промышляли таким ремеслом. Поэтому мы отказали. Но... — Он запнулся, но потом, будто собравшись с духом, продолжил: — Этот гость насильно уволок девушку-музыкантку в свою спальню. Она была тихой, добросердечной девочкой, и, когда её запугали, она даже не смогла закричать. Я искал её, потому что она исчезла, и нашёл возле колодца на заднем дворе. Она умывалась и полоскала рот. Под шум воды она тихо плакала… Мне и сейчас кажется, будто я слышу эти всхлипы… Я пошёл в спальню гостя и избил его, когда он спал, громко храпя. К тому времени, как слуги чиновника оттащили меня и скрутили, гость был весь в крови. Я хотел его убить, но не смог. Поэтому теперь я вот так живу.

Выражение лица у спокойно рассказывавшего Вэнь Ина ничего не выражало, но голос его становился всё холоднее и холоднее.

— Чиновник не стал выносить это наружу и решил уладить всё тайно. «Опустите его до фужэня», — сказал тот самый гость, которого я избил до крови.

Фужэнь — это другое название евнухов. И вместе с тем презрительное.
[П.п: Буквально переводится как «испорченный человек».]

— Меня отвели в цаньфан. Так называют дом, где делают евнухов. Гость смеялся и смотрел, как мне отрезают.

У Шоусюэ похолодело в груди, и она лишилась слов. Едва сумев, она прошептала:

— Какое зверство.

Вэнь Ин посмотрел на Шоусюэ.

— И когда рабы скрутили меня, а гость бил меня до тех пор, пока не насытился, и когда окружающие узнали, что сделал гость, и когда меня вели в цаньфан, возле чиновника не нашлось ни одного человека, который сказал бы что-то подобное. Конечно, не нашлось и того, кто остановил бы их. Потому что я был из труппы У-бан, а эти люди — подлым сословием.

Народ делился на добропорядочных и подлых. Рабы, гетеры, бродячие артисты и прочие относились к подлому люду, и им не дозволялось даже вступать в брак с добропорядочными.

— Госпожа, не так уж много тех, кто, как вы, скажет: «Какая жестокость». А тем более тех, кто, видя избиваемого евнуха, вмешается и остановит. Вы этого не замечаете. Если бы тогда хоть один человек сказал «Какая жестокость» — пусть даже это меня и не спасло бы, — я... моя душа была бы спасена. — Живая кровь текла из раны, которая до сих пор не закрылась. — Для нас человек вроде вас — настолько редок и драгоценен. То, что здесь и сейчас есть человек, который мгновенно протягивает руку слабому — какое же это спасение. Пожалуйста, не думайте, что на вас лежит какая-то вина. Вэнь Ин опустился на колени и поклонился, коснувшись головой пола. — Как евнух, приношу вам благодарность. Спасибо, что спасли Исыху.

Шоусюэ не могла найти слов, чтобы обратиться к Вэнь Ину склонившемуся перед ней. Она спустилась с ложа, опустилась на колени и положила руку ему на спину.

— Вэнь Ин…

Вэнь Ин плакал беззвучно. Его плечи дрожали, не в силах сдержаться. Шоусюэ молча, только молча гладила его по спине.

— Прошу прощения. Я не только осквернил ваш слух своим рассказом, но и заставил вас осквернить руки.

Через некоторое время Вэнь Ин поднял лицо и снова выглядел как обычно.

— Они ничем не осквернены.

Только это Шоусюэ и смогла сказать. Рукой, которой она гладила его по спине, она помогла ему подняться. На лице Вэнь Ина не осталось даже следов слёз, но глаза были влажными, словно покрытыми плёнкой воды. Шоусюэ подумала, что это красивые и печальные глаза.

— Можно спросить одно?

— Что угодно.

Шоусюэ приблизила лицо к уху Вэнь Ина и прошептала:

— Ты знаешь имена того «чиновника» и того «гостя»?

Даже для самой себя её голос прозвучал пугающе холодно. Вэнь Ин на мгновение замолчал, а затем его глаза смягчились.

— Госпожа, с этим уже всё улажено. Давным-давно, когда я рассказал эту историю Вэй- нэйчанши, он задал мне тот же вопрос.

Иными словами, Вэй Цин, судя по всему, уже каким-то образом с ними разобрался.

— Вот как, — Шоусюэ округлила глаза. — Стало быть, Вэй Цин...

— Госпожа, я советую вам сделать Исыху вашим евнухом. Он будет вам полезен. Я хоть и ваш телохранитель, но нахожусь в подчинении у Вэй-нэйчанши, поэтому иногда не могу быть рядом с вами. Вам было бы лучше воспитать себе одного такого евнуха.

— Но я не умею воспитывать евнухов.

— Вам достаточно лишь давать ему поручения. Так он будет учиться. А ещё хорошо бы обучить его грамоте и письму.

— Грамоте, да. Меня тоже обучила Линян, — с ностальгией вспомнила она.

 — Когда он станет полноценным евнухом, сможет справиться и в другом ведомстве. Для такого, как Исыха, от которого однажды отказался наставник, трудно найти человека, который вырастит его до этого уровня. Поэтому…

— Значит, мне нужно вырастить его до этого уровня?

 Вэнь Ин кивнул.

— Именно так. Если вы, госпожа, тревожитесь о своей ответственности, но в то же время считаете невозможным навсегда оставить его во дворце Йемин — этот способ, пожалуй, наилучший.

 — Понятно… Ты умён.

— Для меня честь слышать похвалу.

«Это и вправду хорошо, — думала Шоусюэ, и в то же время в сердце оставалась мысль: — Но всё же так нельзя». Но лишь мельком оглянувшись на это сомнение, Шоусюэ согласилась с предложением Вэнь Ина. Наверное, потому что на самом деле она искала причину, по которой могла бы оставить Исыху здесь.

Линян, несомненно, рассердилась бы.

Шоусюэ не знала, был ли этот выбор правильным. Скорее всего, ошибочным.