На моих глазах Римская империя достигала вершины своего процветания. До конца второй пары оставалось десять минут. Доцент на лекции по «Истории западного общества» рассказывал о расцвете Римской империи. Как раз о том периоде, когда территория империи стала максимальной, и о том, насколько искусным было её управление.

Речь доцента, плавно описывавшего имперское процветание, нигде не спотыкалась. Наверное, он говорил об этом уже много раз. Перед глазами живо проступал Рим на пике могущества. Я невольно заслушалась этой хорошо поставленной лекцией.

Благодаря стабильному управлению империя казалась непоколебимой. Прочной. Её процветание выглядело незыблемым.

Но я, пусть и на уровне знаний для вступительных экзаменов, любила историю и знала. Именно отсюда Римская империя начнёт двигаться к распаду. Империя, гордившаяся своей славой, разделится на Восточную и Западную, а в 476 году последний западноримский император Ромул Августул будет свергнут. С этого момента Западная Римская империя, некогда достигшая вершины процветания, встретит свой конец.

— Если кто-то хочет узнать об этом подробнее, обратитесь к литературе, которую я упоминал раньше, и изучите её самостоятельно.

С этими словами доцент закончил рассказ о процветании империи. На следующей лекции, скорее всего, речь пойдёт уже о её упадке.

Всё цветущее обречено увянуть. Каким бы устойчивым и прочным ни казалось положение, где-то внутри всегда скрывается росток разрушения. В этом и есть ирония истории.

Пока я лениво думала об этом, доцент завершил последние пять минут небольшой отвлечённой беседой, и вторая пара закончилась.

Я вышла из аудитории и направилась в столовую. Идя, продолжала прокручивать в голове стабильность и упадок Римской империи. И в этот момент вдруг вспомнила лицо мамы. На первый взгляд ассоциация была совершенно ни при чём, но причину я смогла придумать сразу.

Недавно, когда мама сообщила о беременности, она сказала, что наконец вступила в относительно стабильный период. Видимо, всё дело было в этой игре ассоциаций: «стабильный период» и «стабильность». И, наверное, не только в этом...

Риски для матери и ребёнка после наступления стабильного периода снижаются день за днём. Некоторое время можно не слишком волноваться. Именно поэтому мама и рассказала нам. Но потом я сама начала многое искать и подробнее узнала то, что когда-то слышала на уроках здоровья: к последнему месяцу беременности и родам риски снова возрастают. Особенно меня сжало где-то у сердца, когда я прочитала, что в мамином возрасте это уже считается поздними родами, пусть современная медицина и снижает многие риски.

Даже в стабильности живут семена тревоги. Мама не Римская империя, и это вовсе не значит, что её непременно ждёт трагедия. Крупная система, которую постепенно размывает течение времени, и устойчивость или неустойчивость здоровья одного человека нельзя ставить в один ряд. Это было очевидно.

И всё же человеческий мозг почему-то именно в такие моменты становится странно гибким. Плохие мысли начинают возникать без конца. Я вспоминаю слово «стабильный период» и пытаюсь убедить себя: «Теперь всё хорошо». А в следующий же миг в голове само собой всплывает: «А если...»

Расцвет и упадок. Всё цветущее обречено увянуть. Нет. Нет, это не про маму. С ней такого не случится. Но... а если?

Я никогда раньше не сталкивалась с тем, что в животе у моей матери... нет, в теле близкого мне человека находится ребёнок. Знания у меня были, но когда это происходило прямо передо мной, в реальности, душа за ними не успевала.

Если речь о моём собственном теле, я ещё могла бы в какой-то степени понять его состояние. Но даже живя с мамой каждый день в одном доме, я совершенно не понимала, что происходит с её телом.

Не понимала, и поэтому мне было страшно.

***

Я возвращалась из дизайнерского бюро. Выйдя через турникеты станции, я пошла через оживлённые улицы. В декабре Сибуя была залита рождественскими цветами иллюминации и вся немного словно витала в праздничном настроении. Витрины были украшены к сезону: за стеклом манекены в костюмах Санта-Клауса и северных оленей изгибались, будто приглашая прохожих; у их ног лежали коробки с подарками, перевязанные лентами, а на окна были наклеены крупные белые снежинки.

Обычно, проходя через такие улицы, я краем глаза незаметно проверяла бы, какие тренды встроены в одежду манекенов. Но сейчас вместо всего этого мой взгляд тянулся к вывескам аптек и медицинских учреждений.

Стоило мне заметить на цифровой рекламе на стене здания красный крест, как сердце вздрагивало. Если в рекламном тексте попадались слова вроде «беременность», «роды» или «воспитание ребёнка», я невольно начинала смотреть. И каждый раз, когда ноги почти останавливались, я спохватывалась и ускоряла шаг.

Странно это всё. Беременна мама. Рожать будет мама, а не я. Сколько бы я ни переживала здесь, от этого ничего не изменится, и переживать бессмысленно. Тем более для мамы это вторые роды, и она, как ни крути, должна лучше меня понимать, что теперь делать, а чего нельзя. Мне не нужно так изводиться. И всё равно...

Я ускорила шаг и выбралась из оживлённого района. Прошла мимо парка, увидела свет нашего дома и только тогда наконец немного выдохнула.

Добравшись до квартиры, я открыла дверь и сказала: «Я дома». В ответ тут же прозвучало: «С возвращением». Мама, временно оставившая работу бармена и ставшая домохозяйкой, ничем не отличалась от обычной мамы. Когда я спрашивала расплывчато: «Как ты?», она с привычной улыбкой отвечала: «Всё хорошо». Я невольно смотрела на её живот, хотя он ещё не стал заметно округлым. В последнее время мама замечала этот взгляд и, горько улыбаясь, говорила: «Сколько ни смотри, он от этого быстрее не изменится».

Мама была обычной. Вела себя, как сама и сказала, без перемен, и от меня тоже хотела обычного поведения.

И никаких предвестников изменений пока не было. Ничего не менялось. Тогда почему только я не могла оставаться обычной?

— Ох...

— А, я подниму!

Я выпалила это в тот момент, когда мама собиралась положить на разделочную доску большой дайкон.

— А? Что?

Целый большой дайкон уже лежал на доске, а к тому моменту, когда я окликнула маму, она успела разрезать его пополам. Часть с листьями она быстро завернула в пищевую бумагу и убрала в отделение для овощей. Вместо неё достала рыбу.

— Я сегодня думала приготовить бури-дайкон.

— А... угу.

— Так что ты сейчас сказала?

— ...Что помогу.

— Тогда, может, почистишь и нарежешь дайкон?

— Угу. Только вещи занесу.

Я вернулась в свою комнату, положила сумку и переоделась в домашнее. Надо быстрее вернуться на кухню и помочь.

Вешая на плечики костюм, в котором ходила в бюро, я вспоминала своё поведение минутой раньше. Если в «как обычно» появляется что-то не такое, это бросается в глаза. Исключение рождает смысл.

Если следовать этой логике, почему у меня так неспокойно на душе, когда ничего не произошло?

Ответ был прост. Потому что изменилась я сама. Исключение создавало не событие, а мои собственные чувства. Дни шли, а я словно писала у себя на ладони «спокойствие» и проглатывала это слово.

***

Через три дня я вернулась домой и на мгновение растерялась: ответа на моё «я дома» не последовало. Насторожившись, я заглянула в гостиную. В зимнее время котацу, восседающий перед телевизором будто король, занимал своё место, но мамы рядом не было.

Я посмотрела на диван, сдвинутый к стене из уважения к этому владыке, и увидела там маму. Она лежала на боку, закрыв глаза.

Я испугалась. Она была дома и не ответила, такого почти никогда не случалось.

Когда я окликнула её, мама слегка приоткрыла глаза.

— Ты в порядке?

На мой вопрос она ответила тем же бодрым голосом, что всегда:

— В порядке, в порядке.

Но цвет лица у неё казался хуже обычного. Не белый как бумага, конечно, но похожий на тот, что бывает при анемии.

Я бросилась в спальню и вытащила одеяло. Вернувшись в гостиную, укрыла маму, которая всё так же лежала на диване. Принесла воду и полотенце, поставила на низкий столик рядом с диваном, там, куда она сможет дотянуться. Вообще-то, наверное, тёплая вода была бы лучше холодной, но для этого сначала нужно вскипятить воду.

Я немного подняла температуру отопления. Нельзя, чтобы она мёрзла.

— Саки, у тебя слишком хорошие навыки ухода.

Мама сказала это со смехом, но на этом уровне я ещё могла примерно представить, что делать: всё было почти как при простуде или тяжёлых месячных.

— Я просто сделала обычные вещи.

Я попыталась говорить как можно спокойнее, но голос всё равно вышел напряжённым и жёстким.

Потому что мама улыбалась, но по-прежнему не пыталась сесть.

— Лежи так и отдыхай. Ужин сегодня приготовлю я.

— Правда? Тогда можно я положусь на тебя?

— Угу. Предоставь мне.

В тот вечер Таити вернулся раньше обычного и помог, так что даже пока мама лежала, мы смогли, как всегда, справиться с домашними делами. Увидев маму отдыхающей на диване, Таити на мгновение удивился, но не выглядел настолько напряжённым, как я.

Наверное, опыт действительно помогает человеку успокоиться. И меня это даже поразило. Может, сейчас во всём этом доме дрожу и сжимаюсь от страха только я одна. Хоть бы здесь был Юта.

Я и подумать не могла, что одна-единственная перемена — мамина беременность — так сильно повлияет на моё сердце. Так сильно, что вкус ужина почти переставал ощущаться. Спокойствие, ты где?

***

На следующий день была пятница, почти выходные. Стараясь вести себя как обычно, я пошла в университет. Сегодня второй парой у меня был второй иностранный, французский. Он совпадал с расписанием Кёки и Маю. После него обеденный перерыв, значит, мы втроём сможем пообедать вместе. Пусть они ещё не так близки мне, как Майя, но если болтать с ними о всякой ерунде, наверное, я смогу вспомнить своё обычное состояние. Наверное.

Я пережила первую пару, на короткой перемене перешла в другую аудиторию и увидела, что Кёка и Маю уже пришли и разложили на партах учебники. Редко они обе приходят так рано, подумала я и села рядом.

— Саки, какая ты спокойная, — сказала Кёка.

— Спокойная?

Когда я переспросила, Кёка и Маю странно на меня посмотрели.

— Ну, сегодня же нас должны вызвать. Чтение и перевод.

— А?

Я поспешно переворошила память. На французском преподаватель ещё на первом занятии сказал, что пересаживаться с мест, занятых в начале курса, нельзя. Причина была проста: каждый раз он заставлял читать текст вслух и переводить по порядку мест. На прошлой лекции дошли, кажется, до ряда рядом с нашим. Значит, сегодня наша очередь почти наверняка.

— Ты что, забыла? — спросила Маю, и я, чувствуя, как напряглось лицо, кивнула.

Если заранее не проверить произношение и значения слов, всё будет довольно печально. Придётся готовиться читать, спотыкаясь на каждом шагу, признаваться на незнакомых словах: «Не могу прочитать», выдавать странные переводы и терпеть смешки.

Плохо. Полный провал. Я подготовилась только поверхностно.

— Саки забыла? Вот это редкость.

— Я посмотрела места вокруг тех, что могут попасться. Можешь глянуть, — Маю пододвинула ко мне учебник.

— Спасибо, — я честно склонила голову.

— Саки забыла подготовиться, правда редкость!

Кёка, не надо повторять два раза. Хотя и правда, когда я в последний раз так промахивалась?

С помощью подготовки Маю я как-то пережила лекцию. К концу второй пары я была вымотана до невероятного.

— Сила дружбы спасла тебя, сэнсэй по забывчивости!

— Если Кёка берёт уроки у сэнсэя по забывчивости, значит, хочет тоже всё забывать?

— Я просто тебя дразню! Хотя, может, в этом прозвище и есть уважение...!

Я покосилась на Кёку, которая окрестила меня странным титулом, в котором уже невозможно было понять, есть ли там уважение.

— Ну, это неважно.

Если неважно, не стоило награждать меня странным титулом. Но от этой предсказуемо глупой перебранки мне стало легче.

— Пошли в столовку! Я голодная! — сказала Кёка, легко отмахнувшись от моего взгляда.

Возражений ни у кого не было, и мы втроём пошли в университетский кафетерий, то есть столовую. Разглядывая меню на доске, я думала, что взять. Оякодон или тюкадон? Донбури обычно выгодны по соотношению цены и сытости.

Представление о том, что кафетерий в женском университете непременно должен быть заполнен модными блюдами для юных леди, — иллюзия. Здесь всегда существуют простые, недорогие позиции для студенток. И, честно говоря, в этом месяце у меня мало денег. Нужно ведь ещё купить подарок Юте.

Пока я выбирала, Кёка, стоявшая прямо передо мной в очереди, заговорила. Видимо, варианта спокойно молчать в очереди у неё не было.

— Что подаришь?

— А?

Это о чём она так внезапно?

— Скоро же Рождество. Что подаришь парню? Хочу спросить у сэнсэя, для справки.

— ...Э? Я не думала. И хватит уже с сэнсэя.

На этот раз какого сэнсэя?

— Сэнсэй Рождества.

— Такого лучше поискать в Финляндии.

— Но у Саки чувство стиля точно лучше, чем у красного дедушки.

На эти слова Маю, что случалось редко, возразила:

— Кёка, если будешь обращаться с ним как со стариком, Санта к тебе не придёт. И ещё: подарок выбирают по тому, обрадуется ли ему другой человек, верно? То, что выбрано с твоим чувством стиля, не обязательно будет правильным ответом. Всё зависит от того, кому даришь.

— Я люблю дедушку. Но стиль у него точно старомодный. По костюму же видно, по костюму!

— Мне кажется, это не костюм.

— А что тогда?

Такой вопрос Кёка задала уже мне. Если задуматься, что это? Пока я затруднялась с ответом, Маю ответила вместо меня:

— Ну... традиционная рабочая одежда, наверное. Да, Саки? Что-то вроде одежды мико.

— Ну... наверное.

Кажется, это была скорее одежда епископа или что-то такое. Но если грубо разделить на «одежду людей, связанных с религией», то похоже... наверное?

Нас не проклянут? Всё будет нормально?

— И ещё, Кёка. Ты кое-что упускаешь.

— Чего?

— Двадцать четвёртого декабря в Южном полушарии лето. Если Санта в таком виде будет разносить детям подарки, он свалится от теплового удара.

— Что, не может быть!

— Именно. Этот красный дедушка, когда пересекает экватор, переодевается в купальник.

— Неужели, когда он разносит подарки детям Южного полушария, он в купальнике... А я и не думала. А, мне удон, тэмпурной крошки побольше!

Она внезапно оборвала разговор и подняла голос. Получив в обмен на талон удон с увеличенной порцией тэмпурной крошки, Кёка сказала: «Займу места» — и первой пошла к столам.

Маю выбрала омурайсу, а я в итоге взяла тюкадон. Мы пошли за Кёкой. Кёка подождала, пока мы с Маю сядем.

— Давайте скорее есть!

— Да-да.

Мы разломили одноразовые палочки и принялись за еду.

— Но ведь Санта, получается, за один день раздаёт все подарки, да?

Так этот разговор ещё продолжается.

— Тогда ему же надо на бешеной скорости объезжать детей по всей Земле. Значит, и переодевается он тоже бешено быстро.

На слова Кёки Маю кивнула с видом человека, который только этого и ждал.

— Говорят, он переодевается быстрее звука.

— Ого!

— И ты называешь вкус старомодным у дедушки, который каждый год демонстрирует такой великолепный перфоманс?

— Об этом я не подумала. Эй, Саки, ты как считаешь?

Скорость переодевания и чувство моды никак не связаны, наверное. Я уже собиралась выдать этот совершенно правильный, но неинтересный ответ, однако остановила себя. Подожди-подожди. Такие глупые разговоры важны. Особенно для меня, которая никак не может оставаться спокойной перед мамой. Если я смогу полноценно вести эти ни о чём не значащие беседы и жить расслабленнее, мама тоже сможет успокоиться. Здесь, наверное, нужно ответить как-нибудь смешно.

— ...Санта ведь не обязательно только старик.

— Сант несколько?

— Сейчас детей гораздо больше, чем во времена, когда появился Санта-Клаус. Может, он нанимает подработчиков.

Ответ вышел не особенно смешным. Похоже, у меня всё-таки нет такого таланта, как у моей подруги Майи, которая способна постоянно выдавать комедию. Я уже почти начала себя ругать, но Кёка неожиданно оживилась.

— А-а, точно! На Новый год большинство мико в храмах тоже подрабатывают! Значит, примерно так?

Она даже похлопала в ладоши. На секунду я подумала, что за этим столом сейчас, возможно, идёт самый глупый разговор в Японии. Но именно такие дурацкие разговоры лучше всего выгоняют лишние тревоги из головы.

— Д-да. Именно.

— То есть где-то есть и санта-девочки, которые разносят подарки в эротично-миленьких купальниках Санты.

Осколок разговора улетел куда-то не туда.

— Эротично-миленьких?

— Вот таких!

Кёка, что-то быстро нажав на смартфоне, повернула экран к нам.

Маю округлила рот и сказала: «Вау». Если бы она говорила по-английски, наверное, вышло бы именно wow.

— Этот костюм Санты супер эротичнг-милый, правда?

На экране, кажется, была чья-то публикация в Instagram. Девушка примерно моего возраста, судя по всему владелица аккаунта. По цветам и белой пушистой отделке было понятно, что она изображает Санта-Клауса. На голове у неё была красная шапка с белым помпоном. Значит, наверное, это Санта. Но если выйти зимой на улицу в таком виде, точно замёрзнешь насмерть.

Кофта была короткая и доходила только до нижней линии груди. Нижняя часть груди даже слегка виднелась. Живот тоже был открыт. Юбка была намного выше колена, ультрамини, а ноги, вытянувшиеся из-под неё, выглядели голыми. Может, она была в чулках, но хотелось бы верить, что нет. Особенно смотреть. От одного вида становилось холодно. Это почти купальник.

— Ако-чан, смело зашла, да?

— ...Ты её знаешь?

— Угу. Подруга из старшей школы.

— П-понятно.

— Сексуально, и это классно.

То есть она понимает, что этот наряд сексуальный. Если явиться в таком виде перед детьми и раздавать подарки, возникнут проблемы с нравственным воспитанием. Кто вообще сказал, что Санта в Южном полушарии наверняка ходит в купальнике?

— Но, если честно, мне кажется, к таким темам стоит привыкать с детства. И мальчикам, и девочкам.

Нельзя было. Маю нельзя давать говорить на такие темы. У нас слишком разные представления о здравом смысле.

Кёка листала изображения на экране и говорила:

— Раз уж так, может, наденем что-нибудь такое и соберёмся? Рождественская вечеринка!

— Пас.

Я ответила рефлекторно. Да, меня уже приглашали на девчачью рождественскую вечеринку. Но если такой костюм становится обязательным условием, разговор другой.

— Э-э?

— Нет.

— Но это же так эро-кавайно!

— Не надо говорить таким тоном, будто непонятно, как от такого великолепия можно отказаться. Зачем девичьей вечеринке эро-кавайность?

— Сексуальность важна. Здоровье прежде всего!

Так сказала Кёка. Не понимаю. От сексуальности человек становится здоровее? Правда? Маю тоже кивнула. Кажется, в таких темах эти двое заходят дальше даже Ёмиури-сэмпай...

— Тогда как тебе это? Вот этот ещё смелее. Если уж делать, то до такого уровня!

Маю, которая с некоторого времени что-то нажимала на своём телефоне, повернула экран ко мне. Там была другая девушка в костюме Санты. Я неприлично сглотнула. Потому что это... слишком открыто.

— О-о, круто. Почти видно.

Что именно, она не сказала.

— Ещё больше нет.

— Между девочками же можно. От нас не убудет.

— Да, такое, пожалуй, только девочкам и показывать.

— Смотри, смотри, этот тоже мощный.

— Это уже не ткань, а верёвки...

Глядя на Кёку и Маю, которые оживлённо обсуждали изображения костюмов Санты с таким количеством открытой кожи, что разрушали само определение одежды, я начала тревожиться: может, странная здесь я? Это же почти та самая «атмосфера мужской школы», о которой я слышала только по слухам.

...Хотя Ёмиури-сэмпай, кажется, смогла бы подстроиться. В голове всплыло лицо моей старшей коллеги, которая обожала пошлые шутки. Тогда, может, это скорее манера женских школ? Не школ, а женских университетов? Днём сидеть и вместе радоваться картинкам Санта-Клаусов, одетых почти в бельё.

— Ну, я не стану вас останавливать, если вы все так сделаете. Но я пас.

Рождество я собиралась провести с семьёй. Когда я сказала это, Кёка ухмыльнулась.

— Саки, ты же не так говоришь. Не «с семьёй», а «с парнем», да?

— Э...

— Рождественское свидание, да? Не скрывай. Ты уже студентка, а всё ещё «дома на Рождество» — даже для отговорки слабовато.

— Подожди, подожди.

Почему разговор повернул туда? Я поспешно добавила:

— Правда с семьёй!

Впрочем, Юта тоже был частью этой семьи. Так что воображение Кёки, возможно, наполовину попадало в цель. Но всё равно не так.

— Значит, с парнем Рождество не отмечаешь?

— Отмечаю.

— Отмечаешь же.

Мне показалось, что меня поняли немного не в ту сторону. Японский язык сложный.

— Значит, вот это подойдёт, правда?

А?

— Ну, на рождественской встрече с парнем. Наденешь этот костюм, привяжешь к себе ленту и скажешь: «Подарок — это я».

Маю слегка прищурилась и сказала с усталой ноткой:

— Кёка... ты серьёзно?

Вот именно. С этим я точно не могла согла...

— Сама идея Саки в костюме Санты прекрасна, но если это подарок парню, мы же не увидим.

— А, точно. Тогда нет.

— Вот именно.

— Ладно. Можешь не идти туда, но с нами на девичью вечеринку в этом придёшь?

— Нет.

— Тц... Значит, всё-таки только для парня.

— Нечестно. Я тоже хочу быть с той стороны.

— Дело не в этом. Я вообще не собираюсь это надевать.

— Твой парень, э-э... Аса... Амура... Юда-кун, кажется?

— Юта.

Не называй чужого парня как предателя... Почти Иуда...

— Да-да. Юнта-кун будет в восторге. Не бывает парней, которые не любят эро-кавай!

— Не утверждай так уверенно. И он Юта.

У меня ещё оставалось достаточно рассудка, чтобы не поверить этим словам. Конечно, верить в такое нельзя. Во-первых, я не думаю, что мне это подойдёт. Во-вторых, это не в моём вкусе.

«Подарок выбирают по тому, обрадуется ли ему другой человек. То, что выбрано с твоим чувством стиля, не обязательно будет правильным решением. Всё зависит от того, кому даришь».

...Ну. То, чему обрадуется Юта, не зависит от моего вкуса. Это правда. Люди бывают разные, и вкусы у всех разные. Это тоже правда. Но давайте спокойно подумаем. Когда я обычно выбираю себе одежду, Юта радуется, если она, на мой взгляд, хорошо подобрана. А что он на самом деле думает об этой одежде? А. Стоп.

Моя начальница на стажировке, Рука, часто говорит, что «хорошее» и «любимое» — разные вещи.

Можно сказать и так: оценка и вкус не всегда совпадают. Человек может признать, что блюдо французской кухни приготовлено искусно, и при этом сам предпочитать японскую еду. Такое совершенно нормально.

Чего парень хочет от одежды своей девушки...

...Нет, а я вообще из тех людей, которые так думают? Одежду я ношу потому, что сама хочу её носить. Поэтому она и «боевая оснастка». Нет, но речь сейчас не об этом. Может, для рождественского сюрприза такой вариант тоже... допустим?

Я уже перестала понимать. Что здесь правильный ответ?

— ...Я совершенно не собираюсь покупать, но где вообще продают такие вещи?

— Э, где?

— Думаю, в «Донки»?

Понятно. В Сибуе тоже есть Donki...

— О-о? Заинтересовалась? Парню Саки повезло, — сказала Кёка с усмешкой.

Да не надену я!

...Да. Не надену. И всё-таки... когда мы вышли из столовой, я уже почти не помнила, из-за чего переживала. Наверное, хорошо, что удалось поговорить о такой ерунде.

Потом, оставшись одна, я всё же поискала эти костюмы в смартфоне и внимательно их рассмотрела. Милыми они мне показались. Но я не была уверена, обрадуется ли Юта, если увидит меня в таком виде. И всё же жар в голове, который бесконечно крутился вокруг маминого состояния и родов, немного остыл.

Фразу «лечить яд ядом» я на секунду вспомнила, но решила забыть.

Так. Сегодня вечером работа у Руки на стажировке. Тревогу я как-то подавила. Нужно постараться и хорошо выполнить роль помощника Руки...

***

Вечером, придя в «Lucca Design. Studio», я, как всегда, занималась мелкими задачами и организацией. Отвечала на письма, открывала таблицы расписаний и проверяла ход проектов. Когда я спокойно выполняла уже знакомую работу, Рука позвала меня:

— Саки, на минуту.

Я последовала за её жестом, и меня отвели в помещение, отделённое перегородками. Внутри стоял довольно большой стол и примерно шесть стульев вокруг. Проще говоря, место для совещаний.

Мне велели сесть и подождать.

— Простите, что заставил ждать.

Стук в дверь, и вошёл Вада-сан. По должности он административный сотрудник, но на деле почти заместитель директора и самый старший в компании. В руках у него была какая-то пачка распечаток.

— На самом деле, к нам пришёл новый проект, — сказала Рука.

Здесь «проект» означало заказ на работу.

— Поздравляю. Нужно согласовать расписание?

Конечно, для меня это было не впервые. «Lucca Design. Studio» ещё небольшое дизайнерское бюро, и проекты у него пока не такие крупные. Но, к счастью, дела шли хорошо, репутация в Токио была уже неплохой, и заказы поступали без перебоев.

Если бы это был мелкий проект, о нём просто сообщили бы через рабочий канал. Но если Рука и Вада-сан, две главные фигуры нашей компании, специально зовут меня за перегородки для обсуждения, значит, работа, наверное, довольно серьёзная.

Пока я так рассуждала и ждала продолжения, Вада-сан раздал нам распечатки. Рука взяла один лист двумя пальцами и слегка помахала им.

— Расписание, конечно, тоже придётся согласовывать, но я подумала, что Саки тоже могла бы немного помочь.

— Э? Я?

— Извини, это не дизайнерская работа.

— Понятно...

Дизайнерское бюро, но работа не дизайнерская? Что это значит?

— Для начала внимательно прочитай эти материалы.

— Хорошо.

Я стала аккуратно читать выданные бумаги. Как секретарю Руки мне были важны подробности условий, и если что-то было неясно, нужно было спросить заранее.

Материалов было четыре листа А4. На первом листе, стоило мне опустить взгляд на заголовок, набранный крупными готическими буквами, причём красным цветом, сердце подпрыгнуло.

«Выставка ужаса»

Я невольно сглотнула. Этим летом «Lucca Design. Studio» участвовала в «Роппонги Арт Фесте» в роли креативного бюро. Это была масштабная выставка, превратившая сам район Роппонги в площадку для экспозиции.

«Выставка ужаса» по сравнению с ней была меньше по масштабу и, кажется, должна была проходить внутри одного помещения. Зато на этот раз мы отвечали не только за концепцию и организацию выставки, но и за дизайн всего пространства. То есть площадка меньше, но для дизайнерского бюро зона ответственности шире, чем в прошлый раз.

— Неплохие условия, да? — сказала Рука, явно довольная.

— Да... Выглядит сложно.

— Потому и интересно.

Сказав это, Рука мельком посмотрела на меня. Чувствуя её взгляд, я продолжила читать материалы. Если честно, я плохо переношу хоррор. Вернее, кажется, у меня слабая устойчивость ко всему, что вызывает страх: к громкому грому, к темноте, в которой не видно даже кончика носа, и, конечно, к фильмам ужасов. Майя, например, умеет бояться страшного и одновременно получать от этого удовольствие. А я, когда осознаю, что мне страшно, начинаю бояться ещё сильнее.

Во второй половине распечаток были приложены типичные хоррорные изображения, видимо, в качестве референсов. Причём не столько ёкаи или прочие явно вымышленные чудовища, сколько окровавленные ножи, орудия пыток, фотографии заброшенных больниц — многое было ближе к реальности.

То есть вещи, заставляющие представлять ужасные события, которые могли действительно случиться. Были и снимки, похожие на фотографии призраков с силуэтами младенцев или детей... и такие, что вызывали ассоциации с несчастными женщинами и тяжёлыми родами. Для моих нынешних нервов это были именно те изображения, которые сильнее всего били по самому чувствительному месту. Одного взгляда хватало, чтобы...

— Саки?

От голоса я подняла голову. Рука смотрела на меня с тревогой.

— Может, тебе такое тяжело? Есть люди, у которых от этого правда страдает и тело, и психика. Если тебе слишком трудно, я сниму тебя с этого проекта.

Только после её слов я поняла, что выдала своё волнение лицом. Края распечаток смялись — я незаметно для себя слишком сильно сжала их в руках. В этот момент я поняла, почему меня позвали именно за перегородки. Эта «Выставка ужаса» наверняка будет событием на любителя. Тем, кто не переносит такое, оно может быть совсем не по силам. И, вероятно, по оценке Руки, единственной в этом бюро, у кого могла оказаться слабая устойчивость к хоррору, была я.

«Если тебе слишком трудно, я сниму тебя с этого проекта».

Рука оставила мне возможность отступить.

— А... что мне нужно будет делать?

Если речь только о секретарской работе, я справлюсь, даже если тема проекта — хоррор. В управлении расписанием не нужно так уж глубоко погружаться в содержание работ. Хотя на предварительный осмотр мне, наверное, всё же придётся идти.

— У нас в бюро почти никто не боится хоррора.

Так и знала...

— До того как ты к нам пришла, мы как-то арендовали онсэн-гостиницу в Нагано и устроили учебные сборы. Гостинице было лет шестьдесят. Днём — занятия по дизайну, вечером — онсэн.

— Хорошо бы снова так сделать, — с ностальгией сказал Вада-сан.

— Сейчас мы уже слишком заняты. Так вот, каждую ночь после выпивки они там начинали.

— ...Что?

— Рассказы о страшном. Истории о том, кто что пережил. Все такое обожают. Не знаю, где они их набирались, но знали до странного много. А, нет, всё нормально. Здесь рассказывать не буду.

Я выдохнула задержанный воздух. Спасена.

— В общем, если говорить прямо, без взгляда человека, который пугается, нельзя спроектировать, как напугать.

— Взгляда человека, который пугается...

— Конечно, раз выставка будет открыта для широкой публики, у страха тоже есть предел. Но наши слишком привыкли ко всему страшному. Поэтому, если возможно, нам нужны впечатления трусливого человека.

— Значит, вы хотите, чтобы я...

— Стала монитором.

— Предварительным зрителем?

— Да, именно. Если получится, хотелось бы, чтобы ещё на этапе пространственного дизайна ты смотрела наши варианты и давала впечатления и мнения.

Иными словами, я смогу работать ближе к самому производственному процессу.

— Так что... как поступишь?

Она переспросила, словно давая мне последнюю возможность подумать. Я задумалась. Последние события снова и снова заставляли меня признать: я всё-таки трусливая. Где-то я слышала, что самое страшное в страхе — неизвестность. Гром страшен, темнота страшна, окровавленный топор страшен. Но, наверное, самое страшное для меня всё же то, чего я не знаю. Ни то, как мама родит ребёнка, ни то, каково мне самой стать старшей сестрой, я не испытывала. Я не знаю, и потому мне страшно. Но если остановиться и отворачиваться от страха, неизвестное так и останется неизвестным.

Я смогу первой испытать незавершённый дизайн профессиональных дизайнеров и прямо высказать своё мнение. Смогу участвовать в процессе гораздо ближе к месту создания. Убежать от такой возможности только потому, что мне страшно? Когда я так подумала, выбор уже стал очевиден.

Я глубоко вдохнула и заговорила:

— Спасибо, что заботитесь обо мне. Честно говоря, мне страшно. Но я справлюсь. Пожалуйста, позвольте мне участвовать.

Рука явно облегчённо выдохнула.

— Очень поможешь. Собирать команду только из людей с идеальной устойчивостью к хоррору тоже нехорошо.

Я кивнула. Не знаю, насколько полезные впечатления и мнения смогу дать, но желание заглянуть на место создания дизайна было сильнее, чем желание закончить всё только секретарскими задачами, расписаниями и письмами.

— Тогда будем время от времени просить Саки становиться монитором.

— Хорошо.

После этого мы сначала разобрали секретарские задачи, включая расписание.

***

На обратном пути в поезде я открыла приложение сообщений, собираясь написать Юте, что у меня началась новая работа. Конечно, о содержании проекта, связанном с конфиденциальностью, я говорить не могла. Но стоило хотя бы предупредить, что стажировка, до сих пор довольно спокойная, теперь, скорее всего, станет занятостью посерьёзнее.

Я написала сообщение и уже собиралась отправить, но остановилась.

Если я отправлю длинный текст, Юта, скорее всего, ответит длинным текстом. Юта заметил, что после признания мамы о беременности я стала немного нервной. Но раз я ничего не говорю, он нарочно тоже ничего не спрашивает. Не говорит: «Ты в порядке?» Наверное, пока я сама не выдам слабость, он старается вести себя как обычно. Но это не значит, что он не следит за моим состоянием.

В такой ситуации, если я напишу: «Похоже, стажировка станет загруженной», он наверняка спросит: «Ты справишься?»

Это опасно. От одного повода я уже вижу будущее, в котором начинаю слишком сильно цепляться за Юту. После долгих колебаний я в итоге отправила только кошачий стикер вместо приветствия.

Вечером от Юты пришло уведомление: он предлагал впервые за долгое время созвониться по видео. Я ответила, и на маленьком экране появилось знакомое, но успевшее стать немного непривычным лицо Юты.

В последнее время у Юты было неудобное расписание, и наши регулярные видеозвонки не получались. Увидев его лицо, я невольно выдохнула, почти как вздох.

Где-то в груди кольнуло. От тоски по нему и от несправедливой злости: почему лицо, которое я раньше видела постоянно, теперь должно мне показываться после долгой разлуки?

Но, всматриваясь, я заметила, что лицо Юты будто немного осунулось.

— Ты, может... устал?

Он говорил, что занят учёбой и подработкой, но...

— Ну, немного.

После тихого ответа он спросил:

— А ты, Саки?

От этого вопроса меня качнуло. Захотелось сказать: я тоже немного устала.

Вот видишь, Саки. Всё как ожидалось.

— Я... в порядке.

Опасно. Ещё чуть-чуть, и я обрушила бы на него целый поток слабости.

— Голос у тебя напряжённый.

— Ничего подобного.

Юта внимательно смотрел на моё лицо, словно пытаясь понять. Я невольно отвела взгляд. Он ничего не сказал и стал ждать, пока я заговорю сама. Ждал.

И я почти...

— Просто... Я впервые сталкиваюсь с тем, что у мамы в животе... ребёнок.

— Угу.

Я понимаю, что переживаю слишком сильно. Мне ведь сказали вести себя обычно.

Юта не торопил. Моя слабость продолжала скапливаться во рту. Я тревожусь, что с мамой что-нибудь случится. Представляю, как когда-нибудь сама могу стать матерью, и думаю, что не справлюсь...

— Поэтому...

Мне страшно. Я едва успела проглотить эти слова. Я не хотела перекладывать слабость на Юту и становиться для него грузом.

Сказала я совершенно противоположное:

— Эм... знаешь, у Руки-сан, похоже, начинается новая работа.

Глаза Юты смотрели на меня прямо. Он пытался прочитать чувство, спрятанное за моими словами: правда ли я хочу говорить именно об этом? В отличие от меня, Юта умеет читать подтекст, так что, кажется, он мог раскусить меня.

— Будешь занята?

— Наверное. Но всё нормально. Ты ведь тоже занят.

— Более-менее.

— Знаешь... Я не могу подробно рассказывать о содержании из-за работы, оно ещё не объявлено. Но, эм... кажется, мне придётся смотреть хоррор.

Юта знает, что я трусиха, так что если сказать это, наверное, получится скрыть настоящую тревогу. Я думала, что понимаю причину беспокойства. Мне страшно, потому что я не знаю. Только и всего. Беременность мамы, младший брат или сестра — для мира это обычное событие, которое переживает множество людей. Просто для меня оно неизвестно, и поэтому я реагирую слишком остро.

Я не хотела тревожить Юту из-за чего-то такого.

— Слушай, про совместное празднование дней рождения...

Я насильно сменила тему. Если продолжу, то начну бесконечно перекладывать на Юту семена своих тревог. Так мне казалось.

Лучше думать о чём-нибудь приятном. Тем более мы наконец снова разговариваем вот так.

И главное — в выходные, на нашем совместном дне рождения, я смогу увидеть Юту лично. Смогу встретиться с ним и даже прикоснуться. Стоило подумать об этом, как в сердце поднялось что-то тёплое.

Улыбка получилась уже не вынужденной. Увидев моё лицо, Юта, кажется, тоже облегчённо смягчился. Хорошо, подумала я. Да. Всё в порядке. Я в порядке. Повторяя это про себя, я закончила видеозвонок.

И вот настали выходные. Суббота, 17 декабря. День, когда мы должны были вместе отметить наши дни рождения.