«Матушка!»

Гу Чанцин, казалось, был парализован открывшимся перед ним зрелищем.

Он перебирал трупы, пока не нашёл две знакомые фигуры.

«Отец... Матушка...»

Гу Чанцин смотрел на своих родителей, лежащих в луже крови, его зрение заволакивало пеленой. Он рухнул на землю, рыдая.

......

За пределами зеркала

«Ха-ха-ха, оказывается, Небесный Император, стоящий выше всех, тоже может бояться до слёз, и у него была такая жалкая сторона».

Перед бронзовым зеркалом один культиватор беззастенчиво смеялся.

Ибо это было поистине приятно глазу.

Прежний Гу Чанцин был ужасен.

Взгляд, манера поведения - всё источало бесконечное величие, заставлявшее людей не сметь его оскорблять.

В прошлом культиваторы так боялись его, а теперь, увидев его жалкий вид, они не могли не ликовать.

Однако таких голосов было меньшинство.

Большинство сжали губы и хранили молчание...

Они провозглашали себя праведниками, защитниками от демонов. Как же они могли смеяться, глядя на резню?

Более того, Гу Чанцину сейчас всего четыре-пять лет, несмышлёный ребёнок - какой силы они от него ожидали?

«Не в этом ли причина, по которой Небесный Император впоследствии стал жестоким?» — кто-то невольно прошептал.

Родители убиты, деревня вырезана - неудивительно, что позже этот Небесный Император стал жестоким и беспощадным, кровавой рукой истребляя все живые существа!

«Я признаю, детство Небесного Императора и вправду было трагичным, но это не стало оправданием его падения».

«Напротив, будь на его месте, я бы наказывал лишь злодеев и никогда не переносил бы трагический опыт детства на невинных людей».

Е Чэнь произнёс это очень великодушно.

Его тут же поддержали другие.

«Великий Император Е - истинно широкой души человек».

«Верно, если бы все были как Император Е, как бы прекрасен был этот мир».

......

«Кстати говоря, эти культиваторы, убивающие смертных так безрассудно, разве не боятся они кары от Небесного Дворца?» — произнёс один монах.

В конце концов, смертные и монахи - это два разных понятия, их даже нельзя ставить в один ряд.

В нынешнем мире Небесным Дворцом чётко установлено правило, запрещающее монахам по своей воле убивать смертных.

Участие в войнах смертных, независимо от уровня культивации, Небесным Дворцом не терпится.

Все также кивнули.

Как праведники, они, естественно, не могли мириться с таким трагическим уничтожением всего поселения.

В этот момент Цзян Минхуaн сказал: «Вообще-то, правило, запрещающее монахам убивать смертных, было установлено как раз после того, как Гу Чанцин взошёл на трон Небесного Императора».

«В древние времена все расы сражались за место под солнцем».

«Власть Небесного Дворца ещё не достигла уровня контроля над Тремя Мирами. В лучшем случае это была просто древняя сила. В те времена смертные были подобны муравьям. Кого волновала жизнь или смерть муравья?»

«Лишь после того, как Гу Чанцин взошёл на трон, он подчинил Три Мира и установил это правило. Это даровало смертным жизнь, и все расы стали ценить их».

Услышав эти слова, все на мгновение остолбенели.

Никто не мог и представить, что этот жестокий Небесный Император на самом деле совершил нечто подобное.

.........

На изображении, в зеркале

«Чанцин, беги, беги...»

Гу Чанцин услышал бормотание своего отца.

Он подбежал, чтобы поднять отца, но тот оттолкнул его и закричал на Гу Чанцина тоном, которого тот никогда от него не слышал: «Беги! Беги!»

Гу Чанцин никогда не видел своего отца таким, он был по-настоящему напуган.

Он побежал прочь из деревни, не оглядываясь. Дорога перед ним была устлана грудами трупов.

«Кх...»

Бегущий Гу Чанцин, казалось, услышал слабый голос из-под трупа у своих ног.

Он последовал за звуком.

Это была женщина с кровавой дырой на шее, сквозь которую виднелась трахея.

Женщина была ещё жива. Она открывала рот, но не могла издать ни звука. Её губы шевелились, а из горла хлестала кровь. Она уставилась на Гу Чнчина широко раскрытыми глазами. В тех глазах была бесконечная мольба.

Гу Чанцин посмотрел вниз и понял, что на руках у женщины находится младенец.

Он поднял ребёнка, и в глазах женщины в этот момент, казалось, мелькнуло облегчение, и она энергично кивнула Гу Чанцину.

После этого женщина замерла без движения, её жизненная сила оборвалась.

Лицо Гу Чанцина побелело. Он взглянул на мёртвую женщину, посмотрел на трупы, лежащие в лужах крови.

Это место было подобно обители смерти.

Во всей деревне, казалось, в живых остались лишь он и завёрнутый в пелёнки младенец на его руках.

Он снова бросился бежать, за пределы деревни, к разрушенному храму.

......

За пределами зеркала

«Этот младенец... не может быть Гу Ювэй?»

Когда они увидели это, все Мощные перед древним бронзовым зеркалом остолбенели.

Веки Гу Ювэй сильно дёрнулись.

Всем известно, что Гу Ювэй - сестра Небесного Императора.

Но, судя по текущей ситуации, вся семья Гу Чанцина мертва, и никакой девочки-младенца там нет!

Более того, младенец, внезапно появившийся на картине, - это уж слишком большое совпадение!

«Неужели Небесный Император и Гу Ювэй не родные брат и сестра? А, напротив, Небесный Император подобрал её по пути к бегству?»

В этот момент эта догадка возникла в умах всех присутствующих.

......

«Неудивительно, что Небесный Император был так жесток с Гу Ювэй и даже отнял у неё Бессмертный Корень. Похоже, он с самого начала не считал её своей сестрой».

«Но даже если они не кровные родственники, это бесчеловечно!»

«В конце концов, они выросли вместе, как он мог на это пойти!»

Е Чэнь своевременно вставил слово, пытаясь утешить Гу Ювэй.

Он хотел завоевать сердце Гу Ювэй, и это был хороший шанс.

Однако у Гу Ювэй не было времени на него.

В этот момент Гу Ювэй лишь почувствовала, как в её сознании пронзительно зазвенело.

Узнав, что она не родственница Гу Чанцина, её настроение стало невероятно сложным.

«Неужели только из-за того, что я не твоя сестра, ты решил меня убить?!»

......

На изображении, в зеркале

Старый даос в разрушенном храме уже отправился в неизвестном направлении.

Гу Чанцин спрятался в храме за обвалившейся балкой, всё его тело тряслось, а трагическая картина в деревне заставляла его чувствовать, будто небо обрушилось.

Неизвестно, сколько времени прошло.

Гу Чанцин услышал в разрушенном храме шорох шагов по соломе.

Он высунул голову и посмотрел: это был неясный силуэт, который, пошатываясь, двигался к храму.

«Бум!»

Внезапно в небе прогремел гром, и свет молний рассеял всю мглу.

Это был очень страшный человек.

Его лицо было испачкано грязью, волосы, покрытые платком, растрёпаны, как у безумца, а одежда была залита кровью, которая постоянно с него капала.

Он был подобен явившемуся в мир Шуре, омытому кровью (в китайских произведениях Шуры и Асуры являются самыми сильными представителями духовных миров).

Или же человеческой Ракшасе! (в буддизме это злой демон-людоед, способный принимать различные облики)

Гу Чанцин не посмел больше смотреть на то лицо. Он поспешно спрятался за балкой и не смел даже дышать. Тихо прикрыл рукой рот младенца у себя на руках.

«Дитя, выходи».

Гу Чанцин услышал голос, словно из сна, который пробудил в его сердце безграничный страх.

Фигура, пошатываясь, рухнула на землю.

Превозмогая страх, Гу Чанкин медленно подошёл к фигуре.

Лишь подойдя вплотную, Гу Чанцин понял, что это был старый даос.

«Что с тобой?» — спросил мальчик его.

Старый даос не ответил, лишь смотрел на него очень странным взглядом, и в тех глазах, казалось, таилась бесконечная меланхолия.

Спустя долгое время во взгляде старого даоса, казалось, мелькнула решимость.

Он достал из-за пазухи древнюю книгу и сунул её в руки Гу Чанцину.

«Это метод практики, он позволит тебе вступить на путь культивации. Запомни, никому не позволяй узнать, что ты практикуешь этот метод».

«И ещё запомни: эту технику нельзя раскрывать перед другими!»

Гу Чанцин никогда не видел, чтобы выражение лица человека могло быть настолько серьёзным.

Он инстинктивно кивнул.

Старый даос продолжил: «Бедный Даос умирает».

«Я был одинок всю жизнь, у меня нет ни одного потомка. И теперь, когда я умираю, не мог бы ты поклониться мне и назвать меня Учителем?»

Гу Чанцин не до конца понимал заветное желание старого даоса, но он просто сделал это.

Даос произвёл на него хорошее впечатление. Он был очень добр и приветлив. Видя, что тот умирает, Гу Чанцин был тронут.

Он поклонился старому даосу до земли и назвал его Учителем.

В этот момент старый даос, уже едва живой, слабо махнул рукой по направлению к выходу из храма, выдыхая, словно шёлковую нить: «Иди... и никогда не возвращайся».

Гу Чанцин снова бросился бежать, прочь из деревни, в горы.

Отец и мать умерли, старый даос умер, за одну ночь, казалось, умерли все.

Вид деревни вот-вот должен был исчезнуть, и Гу Чанцин, не удержавшись, оглянулся.

Прежняя деревня стала кровавым адом: повсюду валялись трупы, огни пожаров вздымались к небу...

«Отец... Матушка...»

Голос отца прозвучал в его ушах, словно в трансе: «Беги, беги...»