Глава 116

* * *

Моросил дождь. Мокли деревья, травы и земля; казалось, промокала и душа.

Рикарт со спутниками укрылись от дождя в лесу. Под широкой плоской скалой, далеко выступавшей наподобие навеса, в небольшой впадине развели костёр.

От дождевой сырости картофель, морковь и прочие овощи могли прорасти, поэтому их нужно было поскорее съесть. Всё, что было, запекли и съели.

Элия и Бекка молча шили, Рикарт с друзьями молча приводили в порядок мечи, Бремен молча смотрел на дождь, а Рой просто молчал.

Увы, теперь их уже нельзя было назвать семьёй Хартмана. Единственным мужчиной в семье остался Рой.

Молчание было довольно тяжёлым, но жена и дети Хартмана всё же не погрузились в скорбь целиком. Отчасти потому, что были сильными людьми, но на самом деле у них попросту не было такой возможности.

Жизнь продолжалась, а реальность была сурова.

И всё же это не означало, что его смерть лишена смысла. Она так или иначе повлияла на каждого, кто его знал, и в каждом что-то оставила.

Его отсутствие заполняли шум дождя и треск костра.

Вдруг Элия, не отрываясь от шитья, заговорила:

— Мне было пятнадцать. Однажды утром я проснулась и увидела на окне незнакомый цветок. Ярко-красные лепестки, жёлтые тычинки. Я спросила у матери, и она сказала, что это камелия.

Она, видимо, собиралась поделиться давним воспоминанием, и все прислушались.

— Всю ту холодную зиму, каждое утро, без единого пропуска, на окне лежала камелия. Мне хотелось узнать, кто приносит цветы, и я решила не спать всю ночь, но ни разу не выдержала. А когда просыпалась, на окне, как всегда, лежала камелия.

— Это отец их приносил?

Глаза Бекки загорелись. Но ответ оказался неожиданным.

— Нет. В юности ваша мама нравилась многим парням в округе. Камелии приносил не один человек. У нас в деревне это был своего рода обычай — так выражали чувства.

— Ну вот...

— Но единственным, кто не принёс мне ни цветка, был ваш отец. Вот мне и стало любопытно. Первой свои чувства выразила я. Когда камелии отцвели и дали плоды, я отжала масло. И подарила его вашему отцу.

— Теперь, выходит, принято, чтобы женщины первыми признавались? Вот эта тоже за ним бегала. Сколько раз он тебя отшивал?

Это вдруг подал голос Бори. Мари залилась краской и посмотрела на него так, будто хотела убить.

— Зачем ты сейчас об этом говоришь?

— Да я просто слушал, и вот вспомнилось...

Мари так смутилась, что чуть не набросилась на Бори, готовая его растерзать. Рикарт поспешил её удержать.

— Зато теперь учитель о вас заботится, правда?

Элия обратилась к Мари. Пусть до того, как они сошлись, ей пришлось немало помучиться, но с тех пор Рикарт любил и берёг её всем сердцем.

За время совместного путешествия это легко было заметить. С виду они были супругами, похожими на друзей, но, приглядевшись, можно было почувствовать глубокую любовь.

Элия снова заговорила, на этот раз обращаясь к Рою:

— Твой отец отдал мне всё. Всего себя. В тот день, когда на деревню напали разбойники, он защитил меня, а не свою семью. Поэтому рядом с ним я была счастлива даже среди самых тяжёлых испытаний. Он был лучшим из мужчин. А лучшему мужчине достаётся лучшая женщина. Рой, я хочу, чтобы ты тоже стал лучшим.

Называя себя лучшей женщиной, Элия, видимо, немного шутила: на этих словах она улыбнулась и приподняла брови.

Она сама была полна скорби и лишь старалась держаться бодро ради детей? Или, похоронив печаль в глубине сердца, уже нашла в себе силы снова смотреть вперёд?

— Ты вступился за друга, который тебя оговорил. Пусть это и не было мудрым решением, я тебя не виню. Идти по пути верных убеждений всегда трудно. Я всегда буду тебя поддерживать. Что бы ни случилось, я на стороне своего сына. Ведь когда-нибудь мой Рой станет лучшим мужчиной, как его отец, и таким же замечательным человеком, как учитель.

Была ли она лучшей женщиной — неизвестно, но лучшей матерью, похоже, была наверняка.

Рой не плакал. Лишь сидел, опустив голову, будто о чём-то думал или давал себе обещание.

— Спасибо, мама.

Мальчик, потерявший отца, словно переменился. Он стал задумчивым и чем-то напоминал своего немногословного отца.

Шёл дождь. Промокала и душа. Но жалкими они себя не чувствовали. Живые вспоминали умершего и принимали жизнь, которую им ещё предстояло прожить.

Когда дождь прекратился, путники снова двинулись в дорогу. Восточные земли теперь стали целью. Казалось, они были готовы, если там не окажется спасения, сотворить его своими руками.

Рой взвалил на себя тяжёлую поклажу, которую прежде нёс отец. Для десятилетнего мальчика ноша была очень тяжёлой, но он наотрез отвергал предложения Рикарта понести её и упрямо тащил сам.

Рикарту оставалось только почаще устраивать привалы и размышлять о том, как дальше учить его владению топором.

Рой предпочёл топор мечу. Отчасти он хотел продолжить дело отца, но, кроме того, неожиданно проявил удивительные способности.

Топор был обычным хозяйственным инструментом, и многие привыкли держать его в руках, однако в бою это было далеко не простое оружие.

Ведь ударная часть у него была очень мала, и промах мог стоить жизни.

Но Рой управлялся с топором превосходно. Он не только точно бил: даже промахнувшись, совершенно естественно и свободно подтягивал его к себе, менял направление, использовал центробежную силу.

Порой его удары обретали такую разрушительную мощь, что даже в исполнении ребёнка с ними приходилось считаться.

Другой учитель, возможно, стал бы отговаривать или ругать ученика, выбравшего иное оружие вместо меча, а то и вовсе отказался бы его учить. Но не Рикарт.

Как уже было с Бори, он быстро схватывал самую суть даже того, чего не понимал.

На первых порах фехтование Бори, похожее на выписывание букв, было таким диковинным, что обычный учитель наверняка запретил бы ему этим заниматься.

Рикарт же всячески его поощрял и помогал найти собственный путь. С Роем всё было примерно так же.

Топор или меч — разве конечная цель не в том, чтобы сразиться с врагом и убить его? У меча есть свои достоинства и недостатки; у топора — тоже.

Кстати, достигнув вершины, Рой станет мастером топора, а не мастером меча? Такое вообще когда-нибудь бывало?

— За тем перевалом дорога на Аделибари. Там пополним припасы, а потом ещё около недели пешком до Торбайля. Это ворота в восточные земли. Пойдём ли до Торбайля сразу или разделим путь на несколько переходов, решим уже в Аделибари. Заодно узнаем, что творится в округе.

Пока Рикарт предавался своим размышлениям, Бремен указал на далёкий перевал.

Он больше походил на ущелье, но оттуда, где они находились, путь к нему в любом случае вёл вверх.

Рядом с дорогой отвесно вздымались скалы с плоскими вершинами. Даже сам рельеф здесь отличался от привычных имперских пейзажей. Впрочем, для Пасины это было обычным делом.

Они уже почти вышли из леса, когда поблизости зашуршало. Путники подумали, что это какой-нибудь дикий зверь, но из кустов, к их удивлению, вылез зеленокожий карлик.

Ростом взрослому человеку примерно до пояса, с острыми зубами, остроконечными ушами и ярко-красными глазами. Гоблин.

При виде гоблина путники не столько испугались, сколько опешили. Он был совершенно не похож на обычных зверей — самое настоящее чудовище. Все смотрели на него с таким видом, будто спрашивали: «Что это такое?»

— Кье-е-ек!

Испугался, напротив, сам гоблин. Издав неприятный визг, он поспешил скрыться в лесу. От спешки побежал на четвереньках.

— Видели?

Бори обернулся к друзьям. Раз у них были глаза, они, конечно же, всё видели, но ему, похоже, хотелось разделить с ними своё изумление.

— Бродячих гоблинов иногда встречают. Думаю, беспокоиться не о чем.

Бремен, видимо, хотел их успокоить.

Но Рикарт думал иначе. Ещё до того, как восточные земли стали осваивать, когда туда ходили военными походами, он часто встречал чудовищ. Поэтому кое-что знал об их повадках.

Варвары даже приручали троллей и использовали их в сражениях. Причём это приручение отнюдь не сводилось к приманиванию едой и побоям.

Они ловили молодых троллей, вбивали им в тело толстые железные гвозди, прибивали к лицу железные маски, отрубали руки и крепили цепи — лишь после долгих мучений, для которых и слова «пытки» было мало, троллем кое-как удавалось управлять.

Как бы то ни было, Рикарт считал встречу с гоблином дурным знаком.

— Нет. Пока их один-два, нужно истреблять под корень. Как муравьёв или тараканов. Если начнут собираться в стаи и оседать на одном месте, потом уже ничего не сделаешь.

Поодиночке гоблины были довольно безобидны. Угроза от такого чудовища была меньше, чем от волка.

Но стоило им вырыть норы, сбиться в стаи и в конце концов создать собственное королевство, как истребить их становилось невозможно, на какие бы ухищрения люди ни шли.

Обычно они селились в лесах, где сама местность затрудняла борьбу с ними, и умели делать и применять примитивное, но смертоносное оружие и яды. Поэтому были чрезвычайно опасны.

Иными словами, стоило им где-нибудь обосноваться, и эта земля становилась непригодна для людей.

— Однако сейчас мы ничего поделать не можем. Мир в смуте, вот такая нечисть и заводится.

В голосе Бремена слышалась горькая усмешка.

Как ни печально, он был прав. Кто теперь станет тратить собственные деньги и посылать собственное войско на истребление чудовищ? Тут бы себя уберечь.

— Потом придётся заплатить куда дороже.

Рикарт сказал это и дальше пошёл молча.

Когда они с трудом добрались до вершины перевала, перед ними открылось величественное зрелище. На северо-западе и юго-западе тянулись параллельные горные хребты, а между ними лежала равнина. Словно дорога, созданная богом.

Равнина между хребтами была вовсе не узкой, и множество сбегавших с гор потоков сливались на ней в широкую реку, которая мощно несла свои воды вперёд.

К тому же после вчерашнего дождя всё ещё не просохло, и капли влаги сверкали на солнце, наполняя мир сиянием. От этой красоты кружилась голова.

Но за величием природы скрывалась мрачная действительность. На каждой горной вершине стоял укреплённый лагерь. Уже отсюда вдали виднелись три флага.

А это означало, что у каждой вершины свой хозяин и каждому придётся отдельно платить так называемую «пошлину за проезд».

— Бывшие солдаты пограничных владетелей Аделорна. Среди них есть несколько моих знакомых. Давайте сперва зайдём к ним.

Так сказал Бремен.

Равнина, просторно раскинувшаяся перед ними словно божественная дорога, как раз и была пограничьем королевства Аделорн.

Начавшаяся с крестьянского восстания гражданская война в Аделорне длилась уже несколько лет. По слухам, погибло больше половины населения королевства.

Никакой статистики не существовало, и точных размеров бедствия никто не знал, но, судя по тому, что все в один голос называли эти земли адом на земле, слухи едва ли были преувеличением.

Если учесть ещё и беженцев, невольно возникал вопрос: остался ли в королевстве хоть кто-нибудь?

Туда стекались наёмники со всех концов империи. Ни сколько-нибудь внятной стратегии или тактики, ни способного повести людей за собой вождя; империя смотрела со стороны, а люди просто убивали друг друга и грабили. Так всё и дошло до нынешнего состояния.

Теперь даже грабить было нечего. Раскапывали могилы и забирали всё до последнего золотого зуба и колечка.

Так или иначе, путники пошли за Бременом. Удобную дорогу оставили в стороне и двинулись вдоль хребта. Удобные дороги всё-таки были опасны.

Так они дошли до укреплённого лагеря, над которым развевалось чёрное знамя с изображением волка. Путь перекрывали наскоро сооружённые ворота, охраняемые солдатами с копьями.

При их приближении солдаты не всполошились, но стали внимательно наблюдать за ними с частокола.

Вперёд вышел Бремен:

— Двадцать лет назад я служил в отряде наёмников «Краун»! Участвовал в битве при Раконе! Пришёл повидать старого боевого товарища, откройте ворота!

Один из солдат, глядевших на них сверху, куда-то ушёл.

Вскоре на частокол поднялся ветеран с лицом, испещрённым морщинами. Он окинул взглядом путников и действительно сразу узнал Бремена.

Широко ухмыльнувшись, он сказал:

— Э-эй, Бремен, старина! Здесь за слово «наёмник», сказанное не к месту, можно и подохнуть. Эй, открывайте!

По одному его слову ворота отворились. Путники на миг засомневались, стоит ли входить, но всё же прошли внутрь.

Однако в лагере оказалось на удивление много порядка. Для укреплений, возведённых наскоро своими руками, расположение было весьма удачным с тактической точки зрения.

Железной дисциплины у солдат не было, но даже взглядами они отличались от заурядных разбойников.

Бремен и ветеран с улыбками обнялись и обменялись несколькими грубоватыми вопросами о житье-бытье.

— Всё ещё ходишь проводником?

— Я же говорил: больше уже и не знаю, чем жить.

— Так мы тебя примем.

— В моём возрасте воевать смешно. Только молодым под ногами путаться.

— Да какие тут сражения. Только и делаем, что берём пошлину с проезжих да гоняем чужаков.

Но Бремену, видимо, всё равно не хотелось. Он неловко улыбнулся и покачал головой. Ветеран больше не уговаривал.

— Кстати, вы через Пасину шли?

— Да.

— Тогда, может, ты слышал? Говорят, тройка мастеров меча крепко отделала отряд «Ректор». Правда это? Не слышал ничего такого?

Отряд «Ректор» был тем самым, который нанял клан «Рубенс». Но, как ни странно, слухи о поражении наёмников разошлись куда шире, чем об истреблении клана.

Гибель «Рубенса» оставалась почти загадкой, тогда как после разгрома наёмников уцелело немало людей, да и само событие поражало.

Если рассуждать здраво, трое не могли сразиться с целым отрядом наёмников. Казалось бы, мастерам меча это по силам, но схватка мечников и настоящее сражение — разные вещи.

Какой бы сильной ни была акула в море, на суше её сила бесполезна. Так и здесь: всё зависело от характера боя, обстановки на поле сражения и окружающих условий.

Около четырёх лет назад из двух мастеров меча, присланных империей, один погиб от стрелы, а второй сбежал, так ни разу и не выйдя в бой.

Поэтому, хотя все знали, насколько сильны мастера меча, многие сомневались в их пользе на настоящей войне.

Ведь сражение — это прежде всего борьба отрядов и организованных сил, где ради победы идут на любые уловки.

Вместо честного поединка меч против меча здесь опирались на крепостные стены, пускали в ход луки, арбалеты и копья, задействовали рыцарей и другие рода войск, а заодно прибегали ко всевозможным подлостям.

Но главное — среди оглушительного шума и сумятицы боя одному человеку трудно чего-то добиться, полагаясь только на владение мечом.

При тактически неграмотном применении даже мастер меча оставался всего лишь одним искусным пехотинцем.

Услышав вопрос старого товарища, Бремен оглянулся на Рикарта, Мари и Бори. Взгляд ветерана естественным образом тоже обратился к Рикарту.

Никто ничего не сказал. Повисло молчание, а потом ветеран усмехнулся:

— Да ну, врёшь.

Это можно было понять двояко. То ли он сомневался, что всего трое действительно разгромили отряд «Ректор», то ли допускал такое, но не верил, что виновники стоят прямо перед ним.

Хорошо бы хоть представиться, но все продолжали молчать.

— Да брось ты врать, говорю же.

Рикарт, Мари и Бори в самом деле не произнесли ни слова, а их всё равно упорно записывали во вруны.