— Эффект Ганцфельда, — ответила девушка, сидевшая рядом с Ким Джи Юн, поправляя пальцами свои чёрные волосы.

Чёрные, как смоль, волосы, контрастировавшие со светлой кожей, струились между её пальцев. Ким Джи Юн, пристально глядя на неё, переспросила, что означает это трудное для понимания слово:

— Эт-тот… Ганц… что… В общем, что это за эффект?

— Когда зрение и другие органы чувств блокируются, мозг пытается получить информацию любым способом. В этот момент он усиливает и интерпретирует стимулы, и в результате человек начинает испытывать зрительные и слуховые галлюцинации.

— Сложно.

Учиться ей почти не довелось. После смерти матери, которая о ней заботилась, она росла в приюте, а в те времена о правах сирот никто особо не пёкся. Ким Джи Юн, как и другим сиротам, пришлось учиться выживать в одиночку, и в итоге, в том возрасте, когда другие носят школьную форму и ходят в школу, она стала работать охотником. За исключением того, что из охотника низшего ранга она превратилась в охотника высшего, с тех пор мало что изменилось. Однако Ким Джи Юн, зная, что ей не хватает образования, по-своему старалась учиться. Печально было лишь то, что знания, накопленные ею до сих пор, были однобокими и касались лишь одной-единственной сферы.

— Так почему Пар здесь?

— Меня здесь нет. Это зрительная и слуховая галлюцинации.

— Хм-м, думаешь, от сестры Харим влетит? — спросила она у Пар, которая безучастно смотрела в пустоту, и услышала небрежный ответ.

— Ю Харим не уточнила, о ком именно речь. Я сейчас здесь как человек. Мне не за что влетать.

— Тогда можно сказать сестре, что я видела здесь Пар?

— Нет, нельзя. Это зрительная и слуховая галлюцинации. Меня здесь не было.

— Поняла. Я тут в одиночестве вижу зрительные и слуховые галлюцинации. Пар здесь не было.

Ким Джи Юн знала, о чём Ю Харим просила Пар. Знала она и то, что Пар старается сдержать обещание, данное Ю Харим. Понимая это, она находила Пар, упрямо твердившую, что её здесь не было, немного милой. Стоящая перед ней девушка, ведшая себя, как ребёнок, мало чем отличалась от самой Ким Джи Юн.

Ким Джи Юн, легкомысленно улыбнувшись, заговорила так, словно ищет опоры:

— Пар, выслушаете меня?

— Да.

— Я… на самом деле очень плохая.

Ким Джи Юн посмотрела на пейзаж перед собой, от которого так старательно отворачивалась. Тело матери всё ещё болталось в петле, но Ким Джи Юн не могла отвести взгляд от этой отвратительной и отталкивающей сцены. Словно околдованная, она, пристально глядя, начала свой рассказ.

— Папа бросил нас с мамой. Почему бросил – не знаю. Я была слишком маленькой, не помню. Но мама… она всегда была рядом. До сих пор я хотя бы смутно помню, как она, держа меня за руку, улыбалась.

Она пыталась найти в стоящей перед ней матери ту улыбку из прошлого, но её встречало лишь разлагающееся, обезображенное тело.

— Но… даже мама бросила меня и сбежала. Видимо, ей было слишком тяжело жить, заботясь обо мне. И всё же для меня мама была невероятно дорогим человеком. Мама была трусихой, у которой не было ни капли смелости, но она всегда меня любила.

Прежде всего, она получила от неё чистую любовь, поэтому и не могла забыть.

— Знаете, что здесь самое страшное? То, что мне… было совершенно наплевать на то, что мама умерла. Меня волновало лишь одно. То, что исчез человек, который меня любил. То, что человек по имени 'мама' умер, для меня не имело ровным счётом никакого значения.

В какой-то момент Ким Джи Юн осознала свой изъян.

— Я… я не могу любить кого-то, как другие. Думаю, что должна любить того, кто рядом. Но на самом деле смотрю на него с пугающим безразличием.

Ещё смешнее и страшнее было то, что, в отличие от её бесчувственного отношения, она безумно жаждала чужой любви.

— Я эгоистичный ребёнок, не способный дать другим и капли любви, и в то же время жадина, желающая получать от других одностороннюю любовь. До такой степени, что это выглядит как-то странно. Естественно, никто такого ребёнка, как я, не любит.

Ким Джи Юн была ребёнком, который лишь требует от других, и ребёнком, который не может дать другим и малости.

— Да кто такого ребёнка полюбит? Все сторонились меня, потому что я эгоистка. Поэтому за всю свою жизнь я заводила друзей так редко, что можно пересчитать по пальцам. А те немногие, что появлялись, поняв мою сущность, обращались со мной, как с вещью.

После короткой паузы Ким Джи Юн принялась постукивать пальцами правой руки по тыльной стороне левой. Под мерный стук пальцев раздался её жалобный голос.

— Оппа Сон У и сестра Харим – дураки. Они оба прекрасно знают, какой я человек.

Они прожили вместе так долго, что их можно было назвать семьёй. Они удивительно подробно знали друг друга до самых глубин души.

— Они лучше всех знают, что я эгоистичная жадина. И всё же они с такой преданностью любят эту эгоистичную жадину. Осыпают любовью.

Ким Джи Юн, безразлично смотревшая на труп матери, голосом, в котором постепенно начала проступать нотка безумия, выплеснула скрытую правду.

— Но… я их не люблю. И даже не нравятся они мне. Ни капельки. Нисколечко. Просто… я должна получать от них любовь. Я лишь держусь рядом, приняв удобный для получения любви облик. Правда, эгоистичная жадина? Я всегда такой была. Это моя природа, тут ничего не поделаешь.

Ким Джи Юн с горечью усмехнулась и, слегка изогнув губы, прошептала.

— Знаете что? В тот день, когда Пар убила оппу. Как вы думаете, почему я его спасла? Думаете, я считала, что дорогой мне человек умер, и нужно его во что бы то ни стало спасти? Нет, вовсе нет. Совсем не поэтому я спасла оппу Сон У.

Причина, по которой Ким Джи Юн спасла Хан Сон У. Потому что слепая любовь, направленная на неё, уменьшилась бы вдвое.

— Если оппа Сон У умрёт, я смогу получить лишь половину той любви, что получаю сейчас. А может, сестра Харим, которая любит оппу Сон У, и вовсе перестанет меня любить. Поэтому… я должна была спасти его ради себя.

Ким Джи Юн спасла Хан Сон У не из-за привязанности к нему, а ради себя самой.

— Но, когда я его спасла… знаете, что я почувствовала? Мне было так жаль. Так жаль потерянного осязания. Так сильно жаль. Я так возненавидела оппу Сон У. Ненавидела до глубины души. Мне показалось, что и любви сестры Харим было бы достаточно. Подумала, что хорошо бы было, если бы я просто оставила оппу Сон У умирать.

Ким Джи Юн была человеком, не умевшим отдавать. То, что она потеряла, спасая Хан Сон У, казалось ей слишком большой потерей.

— Я ведь не святая и не праведница. Я эгоистичная жадина. Оппа Сон У был мне по-настоящему противен и ненавистен. Я злилась на него просто так. Меня обуял гнев. Я думала, что нужно выбросить этого глупого оппу. Но не выбросила.

Её губы едва заметно дрогнули.

— Я так многим пожертвовала, чтобы спасти оппу, и, если бы я его просто выбросила, это было бы невыгодно. Оппа должен продолжать любить меня. А мне для этого нужно поддерживать соответствующий образ.

Её круглые, чистые глаза безразлично смотрели на труп матери. Чистые и безразличные, а оттого ещё более ужасающие глаза.

— Мне нужна безграничная любовь. Может, поэтому мне и было нужно воскрешение из мёртвых. Я верила, что, если оживлю маму, то снова смогу получать любовь? Наверное, так и было.

Короткий смешок. Искажённое улыбкой лицо выглядит жутко. Нестабильно-дрожащее, до крайности иррациональное.

— Пар, хотите, я расскажу вам ещё более смешную вещь? Когда я из-за оппы потеряла осязание, я говорила, что просто его ненавидела, так? Ненавидела так, что была готова возненавидеть до глубины души. Но ведь я должна получать любовь. Поэтому я очень старалась не показывать этого.

И в этот момент Пар исцелила Ким Джи Юн.

— Пар сказала, что это временно, но я всё же вернула себе и обоняние, и вкус. Мир показался мне невероятно прекрасным. Настолько, что даже ненависть к оппе Сон У бесследно исчезла. И одновременно я подумала. Теперь я смогу спасти ещё больше людей.

— Мне казалось, что, если я буду спасать людей, они точно полюбят меня ещё больше. Я верила, что смогу в полной мере использовать и свои способности, и Пар. Но… когда оппа Сон У снова умер… мне стало страшно. Я не знала, чего лишусь.

Не хотелось спасать. Хотелось просто бросить, потому что слишком многого можно было лишиться. Взгляд Ким Джи Юн всё ещё был устремлён на труп матери. Эгоистичный и жадный ребёнок, желающий лишь получать, жаждал не матери, а той любви, что она ей давала.

— Хан Сон У… зачем ты его на этот раз спасла?

— Мне казалось, Пар придёт. Мне казалось, она меня исцелит.

Однако было и беспокойство.

— Мне казалось, Пар знает мои мысли. Может, она сочтёт меня отвратительной. Я думала, может, она меня просто оставит.

Несмотря на беспокойство, Ким Джи Юн спасла Хан Сон У.

— Я думала, это как азартная игра. Оппа Сон У будет чувствовать ещё большее сожаление и вину, и тем сильнее будет меня любить. Сестра Харим тоже, спасшую оппу Сон У, полюбит меня ещё больше. Если они узнают, чем я жертвую, будут смотреть на меня жалеющими глазами и лелеять. Говоря 'прости' губами. Глядя с жалостью в глазах. Ласково поглаживая руками. Они будут по-настояшему меня [любить].

— Но… в итоге это всё – просто газлайтинг, да? Попытка манипулировать чужими мыслями ради собственной выгоды.

С этими словами Ким Джи Юн опустила голову. Глаза, смотревшие на труп матери, уткнулись в колени, отворачиваясь от мира. Закончив это простое движение, Ким Джи Юн снова излила душу.

— Я до безумия отвратительна сама себе.

Она пробормотала, что, кажется, понимает, почему мать её бросила. Пробормотала, что, несомненно, была таким ребёнком с самого начала. Пробормотала, что изначально была эгоистичной жадиной, которую трудно полюбить.

Бормотание. Бормотание. Бормотание. Бесконечное бормотание.

Пар, сидевшая рядом, слушала, глядя на неё своими чёрными глазами. А в конце начала приводить в порядок растрёпанные волосы Ким Джи Юн.

— Человеческое сердце – это, я думаю, как кувшин.

— Кувшин, кувшин?

— Да, большой кувшин для чувств.

Пар сложила ладони, изображая круглый кувшин, и объяснила, что лишь наполнив его чувствами, в том числе и любовью, можно поделиться с другими.

— Любовь можно отдать другому, только когда твой собственный кувшин полон. Если же он не полон, из-за чувства нехватки ты будешь жалеть её отдавать.

Тот, у кого в избытке, может делиться с лёгкостью, а тот, у кого недостаток, жалеет отдать и малость.

— Эта малость может быть для него всем. Чем меньше у тебя, тем труднее делиться. Конечно, не все такие, но…

— Мой кувшин пуст.

— Да. Но это не просто пустой кувшин. Это кувшин с дырявым дном.

Ты изо всех сил наполняешь свой кувшин любовью, но, поскольку у него дырявое дно, ничего не удерживается. Своей любовью не наполнить кувшин с дырявым дном, поэтому ничего не остаётся, кроме как собирать и чужую любовь, чтобы попытаться его наполнить.

— Но ведь у этого кувшина дырявое дно, так? Сколько любви в него ни вливай, его не наполнить. Даже чужую любовь принеси – всё равно не наполнишь. Ничего не остаётся. Бесконечная пустота. Только она и заполняет сердце.

— Значит, мне суждено так и не научиться любить.

— Да.

От этого короткого ответа глаза Ким Джи Юн потеряли блеск и стали ещё темнее. Пар начала осторожно заплетать волосы Ким Джи Юн, струившиеся между её пальцев.

— И всё же это можно исправить. Если починить пробоину, через которую всё утекает, то сможешь наполнить кувшин любовью.

— Это возможно?

— Ты ведь ещё жива, так? Пока ты не умерла, история не закончена. Пока живёшь, возможность всегда рядом.

Ким Джи Юн всё ещё жива. Живёт в этом мире. А раз живёт, значит, так или иначе, может измениться. До тех пор, пока её жизнь не оборвётся и не закончится.

— Тогда как меня исправить? Я не знаю, как.

— Люби себя. Полюби себя, — ответила Пар желающей исцелиться Ким Джи Юн, но это решение не дошло до самых глубин её сердца.

— У кувшина пробито дно, и как же он наполнится, если я буду любить себя? Сколько ни вливай, всё вытечет.

— Да. Поэтому нужно любить ещё сильнее. Если знаешь, почему дно этого кувшина пробито, ты должна любить себя ещё сильнее.

Пар, которой, похоже, понравилась причёска, что она усердно заплетала, кивнула и кончиками пальцев приподняла подбородок Ким Джи Юн, заставляя смотреть на себя.

— Твоя мать отказалась от жизни не из-за тебя. Больше не нужно себя ненавидеть. Не нужно питать к себе отвращение.

— Но я… я ведь…

— Не ненавидь себя. У тебя нет ни единой причины для отвращения к себе. Ты такая красивая и милая, за что же тебя ненавидеть?

— Но, но ведь… я… я, но… я, я, я…

Она заикалась, словно в припадке.

— Знаю. Знаю, что это трудно принять. Но ничего страшного. Ты ведь ещё маленькая. И хотеть, чтобы тебя любили, – это нормально. И быть жаднее других – тоже нормально. В этом нет ничего плохого. Ты правда не плохая. Ты ещё в том возрасте. Ты ещё маленькая. Так что это нормально. Теперь можно перестать мучиться. Можно себя полюбить.

— Я… я…

— Это привилегия детства. И человек никогда полностью не вырастает из своего детства. Ты будешь расти. Ты сможешь.

— Но, но…

— Теперь прости себя. Можно себя любить. Прости.

Голос Ким Джи Юн стал влажным. Маленькой девочке Пар говорила. Перестать ненавидеть себя. И снова полюбить себя. Обычные слова впились ей в сердце, и у Ким Джи Юн хлынули слёзы. Она отчётливо почувствовала горячие слёзы, текущие по щекам. Однако она не знала, действительно ли плачет, и оттого растерялась ещё больше.