Яркая полная луна одиноко висела в небе, чистый лунный свет проливался точно ртуть, и во дворе повсюду лежали пестрые тени от деревьев.

Госпожа Цзи сидела на краю кана у окна. Глядя на уснувшую Доу Чжао, она едва слышно вздохнула:

— Этот ребенок вырос действительно красавицей! — говоря это, она мимоходом убрала несколько прядей волос, упавших на щеку Доу Чжао, ей за ухо.

Выйдя из дома Третьего дяди, Доу Себана, она также повела Доу Чжао засвидетельствовать почтение нескольким женам племянников. К моменту их возвращения ночь уже была глубокой, а вокруг царила тишина. Умывшись, Доу Чжао повалилась на кровать и сразу же уснула.

Ван-момо как раз сидела у края кровати и обмахивала Доу Чжао веером. Услышав эти слова, она невольно перевела взгляд на девочку.

В комнате не зажигали ламп. В лунном свете Доу Чжао казалась высеченной из нефрита и припудренной румянами; её маленький красный рот был слегка приподнят в улыбке, словно ей снился какой-то прекрасный сон. Посмотришь на неё — и сердце мгновенно становится мягким.

— И то правда! — не удержавшись, произнесла Ван-момо. — Как только Седьмая лао-найнай нашла в себе силы бросить Четвертую барышню и вот так уйти!

Госпожа Цзи промолчала.

Ван-момо продолжила:

— Как ни говори, а во всем виновата Ван-инян. Очевидно же, что они старые знакомые, а она всё равно впутала Седьмого господина. Куда после этого Седьмой лао-найнай девать свое лицо? Нельзя винить Седьмую лао-найнай за то, что она выбрала этот путь.

— Она повесилась вовсе не потому, что не смогла вынести позора, — удрученно произнесла госпожа Цзи, выслушав её. — Дело в том, что она ставила Седьмого деверя превыше всего в жизни. Даже если бы это была не Ван-инян, а любая другая женщина, пусть самая презренная потаскуха — лишь бы та завоевала сердце Седьмого деверя, для неё это стало бы крушением неба и земли. Она скорее согласилась бы умереть, чем видеть это. Но она совсем не подумала, что когда она вот так уйдет, как быть ребенку? Как быть братьям из её родного дома, которые вырастили её? То, как она поступила — это чистая радость для врагов и боль для близких, эх, я даже не знаю, что сказать! Если бы рядом с ней была мать, которая помогла бы ей принять решение, или близкая подруга, с кем можно было бы поговорить, дело, возможно, не дошло бы до этого шага. Выражение «не брать в жены старшую дочь из семьи, где умерла мать» существует не без оснований. Жаль лишь Шоугу, боюсь, в будущем её дни будут трудными!

Ван-момо не согласилась с этим:

— Разве не говорят, что Четвертая барышня помолвлена с шицзы усадьбы хоу Цзинина?

— Это всего лишь пустые разговоры, — с чувством произнесла госпожа Цзи. — Если бы семья Вэй действительно хотела признать этот брак, то, когда Чжао-ши умирала, они не прислали бы одного лишь управляющего.

Ван-момо немного забеспокоилась за Доу Чжао.

— Давай прекратим обсуждать эти дела за чужими спинами, — сказала госпожа Цзи. — Там, у свекрови, еще не разошлись?

Она еще давно отдала приказ: как только у Второй старшей госпожи все разойдутся, немедленно доложить ей.

Ван-момо поспешно поднялась и сказала:

— Пойду погляжу!

Госпожа Цзи кивнула, перехватила веер из рук Ван-момо и принялась сама обмахивать Доу Чжао.

Разузнав новости, Ван-момо вернулась:

— Говорят, еще не разошлись.

Брови госпожи Цзи плотно сдвинулись, она выглядела несколько встревоженной и растерянной.

Ван-момо нерешительно спросила:

— Неужели… что-то случилось?

Госпожа Цзи тихо произнесла:

— Свекровь, боюсь, прямо сейчас спорит со Старым господином Западной усадьбы из-за женитьбы Седьмого дяди!

Ван-момо опешила.

Уснувшая Доу Чжао перевернулась на другой бок.

Госпожа Цзи слегка похлопала Доу Чжао, и видя, что та не проявляет признаков пробуждения, лишь тогда понизила голос:

— Великий секретарь Цзэн выставил Чэнь Цзичжоу и выдвинул Хэ Вэньдао — что это означает? Это означает, что великий секретарь Цзэн уже твердо встал на ноги при дворе. — Её голос звучал спокойно и разумно, будучи еще более холодным, чем лунный свет, проливающийся на подоконник. — Великий секретарь Цзэн уже миновал возраст эршунь¹, его здоровье и силы далеко не те, что прежде, он сможет продержаться от силы пять-шесть лет. Кто к тому времени перехватит дела из рук великого секретарь Цзэна? — Её тон на мгновение замер. — Если я не ошибаюсь в своих догадках, Ван Синъи уже должен быть повышен до столичного чиновника в одном из шести министерств.

Ван-момо молчала.

В этот момент одна из младших служанок доложила:

— Шестой господин вернулся!

Госпожа Цзи бросила взгляд на Ван-момо:

— Только ни в коем случае не проговоритесь шестому господину. Пусть спокойно отправится на провинциальные экзамены сянши, а потом уже поговорим.

— Эта старая служанка понимает, — сдержанно ответила Ван-момо и вслед за госпожой Цзи вышла из комнаты.

Во внутренних покоях воцарилась тишина.

Лунный свет падал на лицо Доу Чжао. Капля влаги в уголке её глаза была похожа на ночную росу, скатившуюся на лепесток цветка таньхуа², — прозрачная, словно сон.

Сноски:

[1] Таньхуа (昙花) — цереус, цветок, распускающийся ночью.

[2] Эршунь (耳顺) — буквально «возраст, когда уши послушны истине». Конфуцианское обозначение шестидесятилетнего возраста. Происходит из «Лунь юй» («Бесед и суждений») Конфуция: «В шестьдесят лет мои уши стали послушны» (六十而耳顺), то есть человек достигает такой зрелости и мудрости, что способен спокойно выслушивать любые мнения и постигать их смысл.