После того как они покинули особняк, где Уильям держал её в плену, Иезекииль устроил Герацию в довольно просторной и удобной карете. Изнывая от тревоги за сына, Герация сотни раз спрашивала о здоровье Эрзена, пытаясь узнать, как мальчик переносит тяжёлую дорогу. Но всякий раз Иезекииль лишь недовольно изгибал бровь и оставался непреклонен, даже когда она на коленях умоляла позволить ей увидеть ребёнка.

В конце концов Герация не выдержала: она попыталась на ходу распахнуть дверь несущейся кареты и устроила настоящую истерику, крича, что выпрыгнет, если её не пустят к Эрзену. Рискуя жизнью жены, Иезекииль бесцеремонно швырнул ей на колени тяжёлые кандалы — Бог весть, где он их раздобыл, — и произнёс леденящим тоном:

— Если сама наденешь это, будешь видеть своего щенка по три часа в день.

— Я не животное! Как ты смеешь…

— Выбирай. Либо ты видишь ребёнка, либо мы едем дальше так, как есть. И не вздумай больше бунтовать. Если выкинешь нечто подобное ещё раз, я прикажу лекарю прекратить лечение твоего сына.

Жизнь Эрзена была целиком в его руках. И Герации не оставалось ничего другого, кроме как покорно кивнуть. Ощущая могильный холод металла, обхватившего её лодыжки, герцогиня горько проклинала себя за то, что оказалась не способна защитить собственное дитя.

— Нет! Не хочу! Не надо, мама! Ты вечно занята! Ты обещала, что этой зимой, как только закончишь работу, будешь играть со мной сколько захочу! Ты всегда мне врёшь! Всегда! — Эрзен, не понимавший истинных причин происходящего, зашёлся в истошном крике, отчаянно вырываясь из её рук.

Герация, испуганная такой нетипичной для всегда послушного сына вспышкой ярости, поспешно прижала его к себе, пытаясь успоить:

— Эрзен? Малыш, ну не плачь, пожалуйста. Это мама во всём виновата. Не плачь, маленький мой, хорошо?

— Уходи, мама! Я ненавижу тебя! Ненавижу!

С точки зрения ребёнка, это было вполне естественно. Слабое детское терпение давно истощилось под тяжестью бесконечных потрясений. Маленькое, хрупкое тельце Эрзена изнывало от изнурительной, тряской каретной жизни, а его неокрепшая психика была отравлена страхом из-за внезапного бегства из привычного дома и разлуки с матерью. Несмотря на отчаянные, ласковые слова Герации, мальчик продолжал неистово брыкаться, молотя воздух ручками и ножками, и громко рыдал, пока окончательно не выбился из сил.

— Эрзен, не плачь, маленькая моя глупышка… Ну тихо, тихо. Прости меня. Пожалуйста, не плачь… — её голос прерывался удушливыми рыданиями. Она нежно укачивала сына, утирая катящиеся из глаз слёзы.

— Мама… у-у-м… — наконец Эрзен затих.

Окончательно лишившись сил, мальчик погрузился в глубокий, тяжёлый сон. Герация больше не сдерживалась — слёзы, которые она так долго копила, хлынули из её глаз, и она беззвучно зарыдала, содрогаясь всем телом. Даже во сне ребёнок мёртвой хваткой вцепился в воротник её платья, словно панически боялся, что их снова разлучат. То, как он сквозь сон жалобно звал маму, разрывало ей душу. Задыхаясь от невыносимой, острой боли, Герация раз за разом бессильно била себя кулаком по груди.

Сколько времени прошло, пока она баюкала Эрзена на руках? За окном кареты начал догорать закат. До того как сумерки окончательно опустятся на землю, оставалось совсем немного времени, и Герация, крепко обняв сына, принялась покрывать его нежные щёчки судорожными поцелуями. По направлению косых теней она безошибочно понимала: близится час разлуки.

И действительно, вскоре лошади замедлили ход, шумно отдуваясь. Тяжёлый экипаж плавно покатился тише и замер на месте.

— Привал! Отдых один час! — донеслись снаружи зычные крики рыцарей.

Вслед за объявлением остановки послышались тяжёлые, до боли знакомые шаги, которые оборвались прямо у двери их кареты. Заметив, как дверная ручка начинает медленно поворачиваться, Герация инстинктивно вжала голову в плечи и ещё крепче прижала к себе Эрзена, словно пыталась укрыть его от всего мира.

Скрип.

Дверца распахнулась, и на пороге возник Иезекииль. Его холодный, леденящий взгляд сфокусировался на спящем ребёнке, и герцог властно протянул руки вперёд. Герация на секунду замешкалась, содрогнувшись, но тут же заставила свои пальцы разжаться и безмолвно передала сына мужу.

Иезекииль принял мальчика с лёгкостью, почти не почувствовав его веса. Однако держал он его неуклюже, совершенно не заботясь о том, удобно ли малышу. Обращаясь с Эрзеном точно с мешком картошки, герцог круто развернулся и передал его подоспевшей Анне. Анна бережно прижала ребёнка к груди и, прежде чем уйти, беззвучно, одними губами произнесла Герации: «Не волнуйтесь».

Анну схватили на следующий день после того, как Иезекииль силой увёз Герацию из храма. Герцогиня пыталась умолять мужа отпустить её верную служанку, но в ответ получила лишь очередную жестокую угрозу:

— Если ты ещё хоть раз заикнёшься об этой девке, что помогала тебе бежать, я прикажу вскрыть ей глотку прямо у тебя на глазах. Радуйся, что я вообще сохраняю жизнь твоему щенку.

Запертая в карете, Герация могла видеть Анну лишь в те короткие мгновения, когда Эрзена приносили и уносили обратно. Герцогиня попыталась слабо, ободряюще улыбнуться служанке, но широкая мужская спина мгновенно отрезала их друг от друга — Иезекииль поднялся в экипаж.

Щелк.

При звуке плотно захлопнувшейся двери кареты Герация судорожно сглотнула подступающий к горлу комок. Наступала самая невыносимая, пыточная часть её дня.

Иезекииль оставался с ней с того самого момента, как Эрзена уносили на ночь, и до самого утра. Он не покидал карету даже во время сна, из-за чего Герация мучилась от жесточайшей, изнурительной бессонницы под его тяжёлым взглядом. Но что она могла сказать? Ей оставалось лишь сидеть неподвижно, затаив дыхание и намертво запечатав рот.

— …

— …

Их совместное пребывание вовсе не означало, что Иезекииль чего-то от неё требовал. Всё, что он делал — это часами молча, не отрываясь, созерцал её или сидел напротив с закрытыми глазами. Разумеется, Герация тоже не проронила ни слова.

И хотя их окутывало одно и то же безмолвие, состояние супругов разительно отличалось. В отличие от Иезекииля, который вальяжно и расслабленно откидывался на мягкие подушки сиденья, Герация пребывала в крайнем, судорожном напряжении под удушающим, давящим весом этой гробовой атмосферы. Особенно невыносимо становилось, когда Иезекииль в упор буравил её своим золотым взглядом — в такие минуты Герации стопорило дыхание. Поэтому в его присутствии она всегда сидела, низко опустив голову или отвернувшись к окну. Из-за этого её шея уже превратилась в сплошную ноющую рану, но она не смела даже застонать.

Всё повторилось и сегодня. Сидящий напротив Иезекииль небрежно стянул тяжёлый дорожный плащ, швырнул его рядом с собой на сиденье и, скрестив руки на груди, молча уставился на жену. В его пустом, отрешённом, но пугающе цепком взгляде читалось глухое раздражение. Герация поспешно опустила глаза и судорожно сжала ладони на коленях, не в силах вынести этого давления. Её мутила сильная тошнота, хотя за весь день она не съела ни крошки.

— По коням! Двинулись! — прозвучала команда снаружи.

После короткого привала карета вновь плавно тронулась с места под зычные крики рыцарей. Иезекииль, до этого не проронивший ни слова, глубже погрузился в мягкую обивку стены экипажа, закинул ногу на ногу и вдруг коротко, хрипло рассмеялся:

— …Поглядеть со стороны, так можно подумать, будто я тебя пытаю.

— …

— Ты не разговариваешь со мной уже неделю. Сколько ещё мне ждать? У тебя вообще есть намерение умолять меня о прощении?

От этого неожиданного вопроса Герация резко вскинула голову. О прощении?! В чём её вина? Несмотря на то, что её разум сковывал первобытный страх перед этим человеком, глубоко в душе вскипела волна яростной обиды и глухого гнева. Она ответила Иезекиилю леденящим, звенящим от изнеможения тоном:

— …Я ни в чём перед тобой не виновата.

Эти слова пришлись герцогу не по нраву — его серебристые брови хищно взлетели вверх, а лицо потемнело от злости. Иезекииль резко выпрямился и подался всем телом вперёд, нависая над ней:

— Ни в чём не виновата? Ты действительно так считаешь? Сколько лет, по-твоему, ты шлялась за пределами моего замка?!

— …

— Герация, ты хоть представляешь, сколько людей и золота было впустую потрачено на твои поиски из-за твоей блажи?! Не говоря уже о том, как ты растоптала моё… Ты заслуживаешь самого сурового наказания здесь и сейчас.

— Так почему бы тебе не покарать меня прямо сейчас, раз уж ты так считаешь?! Ударь меня наотмашь, как ты сделал тогда в замке! Ну же! Я приму это и слова не скажу!

Когда её лазурные глаза яростно, словно лезвия клинков, вонзились в него, Иезекииль вместо гнева ощутил дикий, извращённый восторг. Стоило жене направить на него этот исполненный ненависти взор, как его пальцы сладостно закололо — в этот миг он наконец со всей отчётливостью осознал, что снова жив. Он шумно, томительно выдохнул и глухо рассмеялся. Однако охваченная яростью Герация больше не могла сдерживать эмоции, которые копила внутри больше недели. Плевав на его смех, она сорвалась на крик:

— Я… Я просто схожу с ума, я ничего не понимаю! Ты ведь презираешь меня! Ты не считаешь Эрзена своей кровью! Так почему ты просто не оставишь нас в покое?! Зачем ты силой тащишь меня обратно?! Зачем ты тратишь столько золота и людей на поиски той, которую ненавидишь?!

— …Я повторял тебе это уже тысячу раз. Твой мозг настолько усох в этой глуши, что ты не способна усвоить простую истину? Ты — моя. А то, что принадлежит мне, должно всегда находиться подле меня.

Герация слышала этот ответ раз за разом, но он оставался для неё столь же омерзительным, сколь и абсолютно непостижимым. Задыхаясь от нехватки воздуха, она хотела было закричать ещё громче, но вовремя осеклась и сделала глубокий, судорожный вдох. Мысленно повторив имя сына как заклинание, она медленно сползла со своего сиденья и опустилась на колени прямо перед Иезекиилем. Голова кружилась от непрекращающейся каретной тряски, но герцогиня понимала: если она не наберётся смелости сейчас, другого шанса у неё не будет.

— …Тогда что ты собираешься сделать со мной и Эрзеном? Чего ты от нас хочешь?

— …

— Отпусти нас. Я умоляю тебя, Иезекииль… Пожалуйста.

Иезекииль внезапно ощутил, как его ладони сиротливо опустели. Прежняя Герация, умоляя его о чём-то, всегда судорожно хваталась за его руки или цеплялась за воротник камзола. Но что он видел теперь? Его жена предпочла крепко сжать собственные пальцы, лишь бы не прикасаться к нему. И это всё? Она ни разу не назвала его по имени с момента их воссоединения — сейчас оно сорвалось с её губ лишь вместе с жалкой мольбой о пощаде. Зато имя этого бастарда она повторяла беспрестанно, точно безумная. Он вернул её себе, она сидела прямо перед ним, но Иезекииль физически осязал, как с каждым днём она отдаляется от него всё дальше и дальше.

Остатки его терпения мгновенно испарились, и наружу безжалостно поползло пугающее, тёмное безумие:

— Не тебе решать, Герация. Только я определяю, что делать с тобой и твоим выродком. Так что не смей проявлять свою гордыню.

— Твоим выродком?..

От этого безжалостного ответа лицо Герации исказилось от невыносимой боли, и она бессильно опустила голову, словно этот удар окончательно сломал её. Но уже через секунду она вскинула на Иезекииля суровый, решительный взгляд, будто окончательно со всем определилась. Страх отступил перед выжженной дотла душой.

— Эрзен — мой ребёнок, и в этом нет сомнений. Но в его жилах течёт и твоя кровь. Почему ты продолжаешь так упорно отрицать очевидное?!

— …

— Я хотела спросить тебя об этом ещё до того, как сбежала из замка. Почему ты обвинил меня в измене?! Ты ведь сам предательски спал с другой! Так почему ты сделал всё, чтобы выставить неверной и грязной супругой именно меня?!

Её голубые глаза сияли такой пугающей, отчаянной решимостью, словно она была готова принять смерть. И в этот момент зрачки Иезекииля судорожно дрогнули. При воспоминании о тех днях он замер, и его широкие ладони с силой сжались в кулаки. Пальцы герцога забились в непроизвольной дрожи от пробудившихся кошмаров той роковой, проклятой ночи