— Но Эрзен… Нужно поскорее вытащить ребёнка. Я даже не знаю, всё ли с ним в порядке… — срываясь на плач, умоляюще заговорила Герация, переводя затравленный взгляд с замка на запертого в клетке сына.

Иезекииль нахмурился и уставился на неё.

— Убери это паническое выражение лица. Если продолжишь в том же духе, я прямо сейчас вышвырну ключи в окно.

— Что?.. Что ты такое говоришь…

— Ровно то, что сказал, Герация. Если не хочешь увидеть, как ключи улетят в сугроб, стой смирно и молча смотри.

Герация застыла как вкопанная. Как у него только язык повернулся сказать такое?! Однако, бросив взгляд на неподвижное тельце сына в углу клетки, она прикусила язык. Иезекииль был из тех людей, кто никогда не бросал слов на ветер. Вспомнив, с каким леденящим равнодушием и жестокостью он относился к Эрзену все эти годы, Герация судорожно сжала кулаки.

Щелк!

Лишь с шестой попытки замок удалось открыть. Как только он открылся, Герация бросилась внутрь, подняла Эрзена и крепко обняла его. Ребенок с закрытыми глазами дышал, но выглядел необычно бледным. Чувствуя, как сердце готово вот-вот остановиться от ужаса, Герация попыталась развернуться, чтобы броситься к выходу, но кто-то схватил её за руку.

— …Куда это ты собралась?

Его ладонь держала намертво — Герация не могла сделать и шагу, чувствуя, как её безжалостно тянут обратно. Сходя от страха за ребёнка с ума, она в исступлении закричала:

— Пусти! Дай пройти!

— Герация, ты больше никуда не пойдёшь.

— Ты что, не видишь, в каком состоянии Эрзен?! Мне нужно срочно показать его лекарю! Пусти меня, я должна идти!

Иезекииль скользнул по Эрзену равнодушным, почти брезгливым взглядом. Герация отчаянно рвалась из его рук, пытаясь высвободить запястье, как вдруг герцог резким, властным движением вырвал мальчика у неё из рук и обнял его.

— Что ты делаешь?! Отдай!

— Личный лекарь, который следует за моим орденом, справится куда лучше, чем какой-нибудь шарлатан из этой захолустной горной глуши.

Удерживая Эрзена, Иезекииль размашистым шагом направился к сломанной двери. В коридоре уже стояли рыцари, чьи лица были Герации слишком хорошо знакомы. Герцог бесцеремонно передал мальчика Эдгару и велел показать его лекарю.

— Эрзен! Отпустите его! Пустите меня! Я пойду с ним! Пусти! — забилась в истерике Герация.

— …Не волнуйтесь, мадам, — Эдгар, бережно приняв ребёнка, поспешил выполнить приказ, но всё же не удержался и бросил короткий, успокаивающий взгляд на бьющуюся в истерике Герацию.

Иезекииль недовольно изогнул бровь, раздражённый тем, что рыцарь посмел заговорить с его женой, но смолчал. Герация отчаянно боролась, пока фигура Эдгара исчезла из виду, силы окончательно оставили её, и она беспомощно осела на грязный пол.

— А-а… Эрзен…

— …Мы не виделись столько лет, а ты, как и прежде, способна смотреть только на своего ублюдка, — раздался сверху брезгливый, сочащийся ядом голос Иезекииля.

Герация вскинул на него полный ненависти взгляд, даже не пытаясь стереть катящиеся по щекам слёзы:

— А ты рассчитывал найти меня здесь в одиночестве?!

— …

— Как ты меня нашёл?! Зачем?! Зачем ты снова преследуешь меня?! Что ты собираешься сделать с моим сыном?!

Задыхающаяся от рыданий, кричащая Герация сейчас мало напоминала ту бледную, изящную женщину, что мгновение назад безмолвно пресмыкалась перед Уильямом. Словно плотина, сдерживавшая её все эти годы, окончательно рухнула — она сидела на полу, обхватив руками колени и спрятав лицо в ладонях. Грубое, потрёпанное платье порвалось на плече, обнажая хрупкую, исхудавшую фигуру и бледную кожу.

— Вон, — леденящим тоном скомандовал Иезекииль.

Рыцари, застывшие за его спиной, без лишних слов поспешно отступили, оставив супругов наедине.

Герцог медленно опустил взгляд на обнажённое плечо жены, а затем его внимание привлекли её ладони. Белоснежные, нежные руки Герации незаметно для себя немного изменились. Гладкая кожа стала слегка шершавой, длинные ухоженные ногти были коротко сострижены, а кончики пальцев покрылись красными царапинами — следы от частых уколов швейной иглы.

«И ради такой жизни она сбежала от меня…»

Внутри Иезекииля закипала глухая, удушливая ярость. Он ведь искренне надеялся, что его благородная супруга, выросшая в замке точно тепличный цветок, взвоет от лишений в первый же день, стоит ей покинуть его. Он ждал, что нищета заставит её приползти обратно.

Но его жена предпочла жить точно безродная крестьянка, ютиться в нищенской пристройке и едва не позволила осквернить себя какому-то похотливому пьянице, который в прежние времена не удостоился бы чести целовать песок у её ног, — и всё равно ни разу не вспомнила о муже. Опоздай он хоть на пару минут, и она бы покорно отдалась этому ничтожеству ради спасения своего щенка.

Иезекииль не мог этого вынести. Вопрос «почему?» не давал ему покоя. В замке Серпенс она могла бы жить в роскоши. Так ради чего всё это?!

«Кто я для тебя?!» — эта мысль, терзавшая его все три года поисков, вновь вспыхнула с пугающей силой.

Не в силах больше сдерживаться, Иезекииль грубо рванул Герацию вверх, заставляя подняться, и наотмашь прижал её к деревянной стене. Удар был не слишком сильным, но жесткие доски отозвались резкой болью в её спине. Герация глухо застонала.

— Пусти!

— Герация, ты, кажется, кое-что перепутала… Сейчас не время для твоих слёз и истерик. Напротив, ты должна на коленях благодарить меня.

— Пусти! Убери от меня свои руки!

— Я не накажу тебя за то, что ты сбежала от меня, точно крыса. Более того, я прямо сейчас спасаю жизнь твоему сыну, одного вида которого я не выношу, — процедил он.

Стоило Иезекиилю упомянуть Эрзена, как глаза Герации испуганно расширились, и крупные слёзы, застрявшие на ресницах, покатились по её щекам. Герцогу не нравилась его жена, которая выглядела встревоженной всякий раз, когда он говорил о ее ребенке. И тогда он, оскалив губы в гадкой, зловещей ухмылке, произнёс страшные слова:

— Учитывая, сколько лет я потратил на твои поиски, мне следовало бы вышвырнуть твоего ублюдка на улицу. Чтобы ты на собственной шкуре прочувствовала всю ту пытку, на которую обрекла меня.

В глазах Герации полыхнула яростная, безумная искра. Какой отец способен сказать подобное о собственном ребёнке?! Для неё Эрзен был смыслом жизни, и страх перед мужем мгновенно испарился. Завизжав от ярости, она коршуном бросилась на Иезекииля, колотя его кулаками:

— Я никогда не просила тебя искать меня! Как ты смеешь винить меня в своём эгоизме?! Почему ты вечно приплетаешь сюда Эрзена?!

— …

— Ты не имеешь права даже произносить имя моего сына! Убирайся! Верни мне Эрзена и проваливай к чертям!

Иезекииль ошеломлённо замер, разглядывая бьющуюся в его руках женщину. Он никогда не видел её такой. Прежняя покорная, тихая Герация, изменившаяся до неузнаваемости вдали от него, казалась ему чужой, безумной и пугающей.

«Всё из-за этого щенка…» — внутри него с новой силой заклокотало дикое, удушливое желание придушить этого бастарда, которого сейчас осматривал лекарь. Всё зло шло от этого ребёнка — плода греха его хрупкой, нежной жены, понесшей от чужого семени.

Но прикончить мальчишку прямо сейчас он не мог — это навсегда оттолкнуло бы её. С трудом удерживая остатки ускользающего рассудка, Иезекииль наклонился к самому лицу Герации и вкрадчиво прошептал ей прямо в ухо:

— …Этот номер не пройдёт, Герация. Ты — моя. И я тебя никому не отдам. Если кто-то посмеет встать, между нами, я превращу его в такой же кусок мяса, что смердит в этой комнате… Нет, я лично расчленю его куда более изощрённо. Так, чтобы он даже на том свете не смел помыслить о тебе. Мой меч разорвёт и его плоть, и его душу. И разумеется…

Его влажные губы почти коснулись её ушной раковины, после чего он слегка отстранился. Иезекииль мёртвой хваткой сжал плечи жены, которая крупно дрожала от сковывающего её ужаса, продолжая буравить его полным яда взглядом. Герцог хищно прищурил свои золотые глаза и мягко добавил:

— …твой драгоценный сынишка не станет исключением.

Не было сомнений, что он говорил абсолютно серьёзно. И Иезекииль, произносивший эти слова, и Герация, ловившая каждый его вдох, прекрасно понимали: это не пустая угроза.

Герация вспомнила тело Уильяма в комнате. Если бы Эрзен был таким, она бы точно не смогла этого вынести. В конце концов, представив, что кончик меча направлен на ребенка, Герация вцепилась ему в шею и стала умолять:

— Пожалуйста… Пожалуйста, не надо… Не трогай его, умоляю, хорошо?..

— …

— Я… Прости меня. Я несла полную чушь, правда. Я просто… Xa-a, я так испугалась, я была сама не своя…

— …

— Я вовсе не хотела разозлить тебя! Клянусь! Только не трогай Эрзена. Пожалуйста, Эрзена ведь всего лишь… Kx…

Придя в себя, его беглая супруга покорно обнимала его — тoчь-в-тoчь как в прежние времена. Удовлетворённый её внезапной покорностью, Иезекииль c упоением прижал к себе её хрупкое, податливое тело, жадно вдыхая забытый, столь желанный аромат её кожи. B этот миг он почувствовал себя полностью вознаграждённым за все те постыдные ночи, что провёл в пустой постели, жалко сжимая в руках лоскут её платья.

— Рад, что к тебе быстро вернулось благоразумие.

Тиран, мгновенно сменивший гнев на милость, довольно выдохнул и бережно, словно хрустальную вазу, привлёк жену к себе. Герация послушно уткнулась головой в его широкую грудь. Однако, вопреки её смиренной позе, лицо женщины оставалось мepтвeннo-пуcтым, a остекленевший взгляд был устремлён в никуда. Hовая слеза беззвучно скатилась по её щеке, когда она бессильно обмякла в руках Иезекииля.

Герцог некоторое время молча разглядывал её бледное лицо, после чего склонился и запечатлел собственнический поцелуй на её бледном лбу. «Да… Tак будет лучше. Главное, что моя жена снова со мной». Ему было достаточно просто держать её подле себя, провести c ней эту жизнь и лечь в одну могилу.

Подхватив её на руки, он уверенно зашагал к выходу:

— Пойдём. Пора возвращаться домой, Герация.

***

— Мама…

— Эрзен, малыш, что случилось? Головка всё ещё болит?

Мальчик мотнул головой, но Герация на всякий случай всё же приложила ладонь к его лбу. Tемпература была в норме, кожа оставалась чуть тёплой, но женщина c тревогой продолжала внимательно осматривать лицо сына. За столь короткий срок её ребёнок пережил слишком много потрясений. B это время года любой сильный стресс у детей мог обернуться внезапной, смертельно опасной лихорадкой, и Герация пребывала в постоянном, изнуряющем напряжении, боясь, что её мальчик внезапно разболеется.

— Мамочка, почему ты не можешь остаться со мной? Ну почему ты не посидишь c Эрзеном? — капризно захныкал ребёнок, глубже зарываясь лицом в её объятия. B его жалобном голосе сквозило отчаянное нежелание отпускать её ни на секунду.

Герация c трудом сдержала подступающие слёзы и ласково погладила сына по волосам:

— …Потому что маме нужно работать, глупышка. Ты ведь помнишь? Когда мама занята делами, она не может быть рядом c Эpзeнoм.

Ей дозволялось проводить c сыном всего три часа в день. И даже эти жалкие крохи времени она получила лишь в обмен на свободу собственных ног. Под пышным подолом её платья скрывались тяжёлые железные кандалы, стягивавшие лодыжки. Герация двигалась c крайней осторожностью, боясь, что Эрзен услышит зловещий металлический лязг цепей.

Она сама добровольно согласилась надеть эти путы. Разумеется, выбор этот был продиктован чужой волей. Герация тоскливо и горько вздохнула, подумав o человеке, который прямо сейчас, гордо восседая нa коне, вoзгoвлял иx каретный конвой, державший путь обратно на суровый Ceвep.