У света всегда есть тень.

Чем ярче сияние, тем отчётливее за спинами тех, кто на него смотрит, проступает всё самое мерзкое, что они носят в себе.

Иногда человеку приходится увидеть собственную тьму именно потому, что вокруг слишком светло.

С Лахайной было так же.

Тук.

— Ой... п-простите...

Она могла врезаться в дерево и по привычке поклониться. Потом опустить взгляд туда, где ожидала увидеть чужие ноги, заметить корни, понять, перед кем извинилась, и в ужасе сбежать.

«Хм...»

Кван потёр шершавый подбородок. Да, такой она и была. Он наблюдал за Лахайной с рождения: ребёнок с подобным потенциалом сразу попадал в список тех, за кем следовало присматривать.

[Созвездие] в эту эпоху было не просто выдающимся бойцом. Это стратегическое оружие, ради которого государство готово без счёта тратить деньги и человеческие жизни.

То, что было делом государства, очень быстро становилось делом каждой знатной семьи.

После примеров Бальмунга и Элизы десятки знатных семей пытались вырастить собственное Созвездие. Они вкладывали в детей всё, что имели. В одной из боковых ветвей дома Хатенграж решили сделать то же самое.

Кван помнил девочку.

Впервые её похвалили примерно в пять лет.

Хлюп.

Лахайна вонзила нож в шею «куклы», заранее приготовленной взрослыми.

— Умница, Лахайна!

Из раны хлынула кровь. Девочка растерялась, но ей снова и снова повторяли: это всего лишь кукла.

Она поверила.

Правду Лахайна узнала лет в семь. Несколько недель её трясло от ужаса, однако к тому времени движение ножа уже стало привычным. Тогда семья перестала приносить «кукол».

Привели живых людей.

Хлюп.

Так Лахайна стала убийцей.

И очень быстро привыкла убивать.

«Смешно было, если подумать».

Десятилетний ребёнок знал, где проходит сонная артерия и как отреагирует организм на повреждение разных органов, но не умел завязывать шнурки. Волосы ей либо сбривали, чтобы не мешали, либо, если отрастали, стягивали коротким хвостиком.

К десяти годам у неё не было ни друзей, ни нормального общения, ни воспоминаний, которые хотелось бы назвать детством.

Двенадцать проклятий окончательно отгородили её от людей.

Одно выжигало чувство пустоты. Другое глушило желания. Третье заставляло получать удовольствие от боли во время тренировок.

Еда перестала что-либо значить: вкус исчез, и Лахайна просто выбирала то, что полезнее телу. Люди тоже стали не нужны — одиночество больше не мучило. Боль превратилась в награду: чем сильнее болело, тем отчётливее ощущался рост, и вскоре она сама стала искать боль.

При дворе тогда любили повторять: чтобы создать одно Созвездие, нужно потратить средства целой страны.

Это было преувеличением, но не ложью. Ради Лахайны боковая ветвь императорской семьи почти разорилась, а сама девочка всё меньше напоминала человека.

К двадцати годам Лахайна получила ранг [Челленджер] — раньше, чем кто-либо до неё.

Талант у неё действительно был чудовищный. Ни среди живых, ни в летописях Кван не знал воина одарённее.

«А потом... да».

После сверхчеловеческой трансформации Лахайна вернулась домой в новом теле.

Поздравлять её было некому.

Всю семью вырезали по приказу прямой ветви императорского дома.

«Вряд ли она тогда много почувствовала. Проклятие, притуплявшее привязанность, ещё действовало».

Но вместе с семьёй исчезла цель.

Лахайна всю жизнь делала то, что ей велели. Никто за пределами рода не знал ни о её ранге, ни о том, каким убийцей она стала: девочку выращивали как тайное оружие.

За одну ночь наследница боковой ветви превратилась в безродную простолюдинку.

Она просто исчезла с чужих глаз. Сверхчеловеческое тело почти не требовало еды, поэтому Лахайна заперлась в маленькой комнате, которую прежде снимала для тренировок, и провела там в одиночестве не меньше года.

«За это время проклятия и начали слабеть. Каким бы сильным ни было чужое намерение, оно не вечно».

Воля умирает, если не остаётся никого, кто её поддерживает. С проклятиями произошло то же самое.

И тогда вернулись чувства.

Сначала пустота.

Потом отвратительный вкус пищи.

К вечеру одиночество загоняло Лахайну в постель и давило на грудь так, что становилось трудно дышать.

Всё, что годами копилось внутри, разом вышло наружу и накрыло её.

Она начала задыхаться.

«Где же её увидели потом?»

Кван ещё раз потёр подбородок.

«Точно».

На императорском приёме для бойцов ранга [Челленджер].

Не выдержав затворничества, Лахайна сама вышла к людям и впервые открыто показала свой ранг.

За этот год она почти перестала мыться. Волосы спутались, кожа покрылась грязью, на руках остались воспалённые расчёсы. Для благородного общества она выглядела не несчастной, а отталкивающей.

«Я тогда сам был в зале».

Способности Квана позволяли улавливать не только действия, но и чужие чувства. Поэтому тот вечер он запомнил особенно хорошо.

Лахайна сидела одна в самом тёмном углу.

Под потолком горели люстры. На шеях Созвездий сверкали драгоценности, по паркету скользили подолы дорогих платьев. Люди танцевали, смеялись, пили вино, легко касались друг друга руками.

На Лахайне была простая чёрная рубашка.

Она смотрела на всё это и едва дышала.

Все вокруг казались красивыми. Все знали, куда поставить ногу, когда улыбнуться, кому что сказать. Их счастье было таким явным, что почти светилось.

А в центре зала стоял мужчина, рядом с которым меркло даже это великолепие.

Волосы зачёсаны назад. Лицо обычно серьёзное. Но стоило кому-нибудь поймать его взгляд, как уголки губ мягко поднимались, в улыбке сверкали белые зубы — и весь зал будто становился светлее.

Его знали все.

Женщины одна за другой просили танец. Мужчины, хоть и поглядывали с завистью, всё равно тянулись чокнуться с ним бокалами.

Лахайна же получала совсем другие взгляды.

«Она тоже [Челленджер]?»

Одна дама демонстративно прикрыла нос. Мужчина рядом повёл её прочь, будто советовал не смотреть на неряшливую девушку в углу.

Рядом со светом всегда появляется тень.

В тот вечер Лахайна чувствовала себя этой тенью — уродливым пятном на чужом празднике.

Она заставила дрожащие ноги подняться и направилась к выходу.

И тут зал вдруг стал ещё светлее.

Лахайна ходила, глядя себе под ноги, поэтому поняла не сразу. Сначала заметила, что вокруг стало тихо. Потом — что все смотрят в её сторону.

Перед ней стояла пара безупречно чистых туфель.

Лахайна замерла.

Она очень медленно подняла голову.

Это был тот самый человек из центра зала.

На руке — белая перчатка. Ладонь протянута к ней. На лице — та самая спокойная, светлая улыбка.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. По залу уже шёл шёпот.

Лахайна снова опустила голову. Смотреть прямо на него было почти страшно.

— Э-э...

Нужно было что-то сказать, но она не знала, что именно. Губы нервно дёрнулись.

Перед ней стоял опытный [Челленджер], старше её на несколько десятков лет. Он ничего не говорил, только держал руку.

— Я... у меня руки грязные...

Голос сошёл на шёпот.

Мужчина лишь подал ладонь ещё ближе, так что спрятаться от неё уже не получалось.

— Потанцуешь со мной?

Вопрос не укладывался в голове.

Почему со мной?

— Д-да.

Лахайна сама не поняла, как вложила пальцы в его ладонь.

Он повёл её к центру.

— Я... я не умею танцевать.

В ответ прозвучал негромкий смех — тёплый, совсем не насмешливый.

— Я тоже.

— Ч-что?

— Никогда не танцевал. Но с тобой, кажется, смогу.

— Но я... у меня даже одежда...

Щёлк.

Он щёлкнул пальцами.

По телу Лахайны прокатилась полоса света.

На ней оказалось роскошное платье. Кожа стала гладкой, без шрамов, на шее вспыхнуло ожерелье. Лахайна почти сразу поняла, что всё это [иллюзия]. А ещё через миг — что платье и украшения красивее тех, которые носила любая женщина в зале.

— Ну что, леди. Потанцуем?

Музыка уже звучала.

Под светом люстр, в самом центре зала, Лахайна сделала первый шаг.

Потом второй.

Назад. В сторону. Поворот.

Она просто следовала за его движениями и позволяла ему вести.

Когда музыка стихла, Абраксас вывел её чуть вперёд и представил всем присутствующим:

— Прекрасная леди Лахайна.

Зал взорвался аплодисментами.

Кто-то хлопал искренне, кто-то смотрел ошеломлённо. Для Лахайны всё происходящее было слишком похоже на сон.

Позже, когда вечер был уже в разгаре, они вышли подышать холодным воздухом. Вернее, Лахайна сама потянула Абраксаса за рукав: ей во что бы то ни стало нужно было спросить.

— П-почему... почему вы заговорили именно со мной?

Кван помнил этот вопрос. Возможно, это вообще был первый настоящий вопрос, который Лахайна когда-либо задала другому человеку по собственной воле.

Абраксас улыбнулся.

— Почему?

А потом ответил:

— Потому что мы спасём друг друга.

* * *

Лязг!

Летящий клинок отлетает в сторону.

Обычный удар дал бы лишь россыпь искр, но этот меч, выпущенный из 『Арсенала небесного воинства』, нёсся как ракета. Ведьма встретила его собственным клинком.

Лязг! Лязг! Лязг!

В воздухе один за другим вспыхивают взрывы; на сотни метров тянется огненный след от трения и ударов.

Лахайна атакует длинным мечом.

Лязг!

Невидимый клинок ○ пытается остановить её.

Бесполезно.

С такой разницей в силе она сносит даже оружие гигантского боевого автомата и прорывается к Данте.

Свист!

Лезвие полосует щёку.

На настоящем, открытом лице появляется порез — на том самом лице, которое он годами скрывал от мира, пока одной улыбкой заставлял всех верить любой своей лжи.

Они всё ещё несутся в небе быстрее звука, когда Данте передаёт мысль прямо в сознание ведьмы:

— Ответь на один вопрос.

Лахайна молчит.

Кровь срывается с его кожи и тут же уносится назад.

Данте улыбается.

— Почему ты пришла меня убить?

Их отношения всегда строились на вопросах и ответах.

Теперь спросил он.

Лахайна моргнула и посмотрела на него красными глазами.

На этот раз ей не понадобилось ни секунды на раздумья.

— Потому что мы должны убить друг друга.