“Значит, это и есть те самые травы, что миледи принесла для усмирения «испытания»?”

“Да. Вообще-то это обычные ингредиенты, подавляющие плотское желание, но священник сказал, что благодаря благословению они станут ещё эффективнее.”

Эзета придвинула корзинку и показала овощи и бобы, лежащие внутри. Эдмонд молча уставился на них, а затем взял горсть и невозмутимо отправил в рот.

“Боже мой! Эдмонд!”

“Магия сохранения работает отлично. Всё такое свежее, будто только что с грядки.”

“Эдмонд, они же ядовиты! Если есть их сырыми, у тебя разболится живот! Я собиралась отварить их и приготовить…”

“Какая разница? В желудке всё равно всё перемешается.”

[Павшие драконы и маги обычно используют ядовитый туман или плевок, чтобы угрожать людям.]

Начинающие наемники, защищенные лишь доспехами, быстро погибали: их кожа гнила, а кости плавились. Но Эдмонд всегда использовал кровь дракона, когда сражался с демоническими тварями. Драконья кровь, это абсолютное очищение, она не подвластна ни одному яду. Благодаря ей он мог без вреда для себя сражаться даже в болотах, покрытых ядовитыми фиолетовыми испарениями.

В то время как аристократы изящно потягивали чай, кофе или вино, Эдмонд пил драконью кровь вместо воды. Благодаря этому его тело сохранило иммунитет к токсинам даже сейчас, когда он оставил ремесло наемника.

Эта «ядовитая» трава была для него не опаснее обычного салата.

“Эдмонд…Ты правда в порядке?”

“Всё хорошо. У меня стойкость к ядам.”

“Вот как? И всё же…”

Эзета, не знавшая, что Эдмонд не умрет, даже если съест целую корзину ядовитых плодов, с тревогой заглядывала ему в лицо, боясь, что у него просто прихватит живот.

[Это была совершенно напрасная забота, всё равно что переживать, не простудится ли полярный медведь или не ушибется ли слон, наступив на придорожный камушек. ]

Но Эдмонду было приятно, что Эзета так заботится о нем.

С довольным видом он пережевал и проглотил коричневые побеги, а затем отправил в рот оставшиеся бобы и плоды.

“Кажется, действует.”

“Что? Правда?!”

Эдмонд кивнул, и Эзета, удивленно моргнув, просияла. Глядя на лицо своей прелестной жены, Эдмонд снова почувствовал знакомое щекотание в груди.

[Раньше, стоило Эзете улыбнуться ему вот так ласково, как его спина каменела, а кровь мгновенно приливала к бедрам. Один только вид жены, беззащитно сидящей рядом, вызывал в нем дикое желание сорвать с неё одежду и подчинить себе.]

[Его самообладание было на пределе всякий раз, когда она плакала в его объятиях. Эдмонд тратил почти все свои душевные силы на то, чтобы не причинить вреда своей хрупкой супруге. Даже во время близости ему приходилось отчаянно сдерживаться, чтобы инстинкты не взяли верх.]

[Хотя он и не показывал своей слабости Эзете, он тоже был человеком и чувствовал усталость.]

[Провести больше месяца, подавляя в себе зверя, было для него суровым испытанием.] 

Он постоянно пребывал в состоянии глухого раздражения, но теперь терпеть стало гораздо легче.

[Всё в порядке.]

Эдмонд, способный контролировать свои нужды, был непобедим. Теперь, приняв мощный «ингибитор», он мог сохранять рассудок, даже сжимая её в объятиях. А сохранение рассудка для него означало лишь одно: он сможет сосредоточенно доводить свою жену до экстаза, пока она окончательно не лишится сил.

[Сегодня ночью я смогу действовать не спеша.]

[Что, если он будет раз за разом доводить её до самого пика, а потом останавливаться? Он увидит, как она плачет и умоляет его не отпускать её. А затем, под предлогом её же разрешения, он заставит её переживать оргазм за оргазмом, пока она не упадет в обморок.]

[Она ведь сама сказала, что была неправа, просила прощения и обещала сделать что угодно.]

[На этот раз я хочу услышать, как она умоляет меня о пощаде.]

Эзета, не подозревая о коварных планах мужа, была вне себя от радости, надеясь, что эта ночь наконец-то пройдет спокойно.

[О чем…он тогда говорил?]

Эдмонда крайне злило, что Даниэль Спенсер так пристально наблюдал за Эзетой, и ещё больше бесило то, что этот юнец неверно истолковал их отношения. Но Эдмонд не собирался оправдываться. Даниэль возомнил, будто он «любит» её, а она просто «вынуждена терпеть» его оковы.

Эдмонд по натуре не был тем, кто пускается в разъяснения. Пусть другие считают его невежественным наемником или жестоким диктатором, ему было плевать. «Думайте, что хотите», таков был его девиз. Но слова Даниэля всё же задели его за живое.

[Чувствительные люди осторожны, они остро реагируют на перемены и боятся рисков. Но, как ни странно, герцогиня Джаксен ведет себя совершенно беззащитно.]

Особенно врезалось в память то, как блеснули эти серо-зеленые глаза, которые он считал невинными.

[Если чувствительный человек перестает защищаться, он подвергается постоянному стрессу. Если это состояние затягивается, наступает финальная стадия - смирение.]

[Смирение? Моя жена?]

[Мне кажется, что герцогиня Джаксен находится в крайне нездоровом эмоциональном состоянии. И виноваты в этом вы, герцог.]

[Подавленная, скованная, запуганная…неужели Эзета на самом деле лишь притворяется, что ей нравится его напор?] 

Эдмонд почувствовал, как на сердце лег тяжелый камень.

[Эдмонд, я тебя не боюсь.]

Сначала она действительно его опасалась, но теперь этот страх исчез. Бывали моменты, когда он вел себя скверно, но она его не ненавидела.

“Что ты чувствуешь, когда я вот так ставлю тебя в неловкое положение?”

“Э-э…”

[Это был серьезный вопрос, а не привычная дерзкая выходка.]

Эзета на мгновение потеряла дар речи. Она не ожидала, что он спросит об этом так внезапно.

“Ну, конечно, это…это…”

“Тебе это не нравится, но ты просто терпишь.”

“Нет, всё немного иначе…”

Эзета слегка повернулась к нему. Платье было наполовину спущено, но она не спешила прикрываться. Ей было стыдно за свой растрепанный вид, но в то же время ей нравилось это чувство легкого смущения перед ним.

“Мне это нравится именно потому, что это - ты, Эдмонд. Мне нравится, когда ты меня смущаешь.”

Эзета всегда мечтала о переменах. В детстве, совершая ошибки, она втайне представляла, как кто-то будет отчитывать её, совсем как он сейчас.

Но в реальности она пугалась, когда на неё сердились. Её сердце сжималось от боли, стоило кому-то указать на её промах. Однако с Эдмондом всё было по-другому.