Если бы Ямадзоэ Уки спросили, что принесли те несколько лет её жизни, ей было бы очень трудно подобрать слова. Даже сейчас, спустя достаточно времени, она всё ещё не могла понять, что именно ей нужно вынести из своего прошлого, чтобы с ним смириться — чтобы исцелиться.

 Уки там была заточена — это неоспоримый факт. Для других это должно кричать о том, что она прожила ужасную жизнь, в страданиях, под гнётом тех, кому плевать даже на самые базовые права человека. И всё же сама Уки так никогда не считала.

 В те годы она жила в маленькой, тесной комнате в больничном подвале. В те годы вся её жизнь сводилась к одной-единственной задаче: ухаживать за пациентами, над которыми ставили эксперименты.

 Подвал был полностью отрезан от внешнего мира. Дни всегда были одинаковы. Но для Уки это не было проблемой. Для неё эта жизнь была идеальной. Для неё это было местом, где она нужна.

 За время работы в больнице один поциент оставил в её памяти особенно глубокий след. Это была пожилая женщина. Хотя Уки не знала её точного возраста, у той, казалось, уже должны были быть внуки.

 Это была поистине красивая женщина с чёрными волосами до груди — она, должно быть, ими очень гордилась, раз настаивала на том, чтобы их красили в конкретный оттенок чёрного минимум раз в неделю, и не терпела ни единого секущегося кончика. Поскольку пациентам запрещалось давать острые предметы, Уки приходилось подстригать ей волосы, дабы избежать каких-либо осложнений.

 Одну фразу эта женщина повторяла особенно часто: «Мы идём в зоопарк?» Вернее, она говорила только это. Когда Уки красила ей волосы, она говорила это. Когда Уки стригла её, она говорила это. Когда была голодна, когда хотела в туалет, когда хотела возразить против отхода ко сну — независимо от действия или желания она говорила это. Естественно, Уки часто не понимала, что та пыталась донести. Всякий раз, когда это случалось, в знак недовольства женщина прокусывала до крови тыльную сторону своей правой руки.

 Но в своих мучениях та женщина была далеко не одинока — каждый пациент в больничном подвале страдал от той или иной формы психического расстройства.

 Огорчённая своей неспособностью общаться с женщиной, Уки обратилась к одному из исследователей, заведовавших подвалом, — хотела узнать, что именно для пациентки, за которой она ухаживала, значил зоопарк. Исследователь сначала не хотел отвечать, но, подумав, что склонность пациентки к самоповреждению может усугубиться, уступил.

 «До того, как сюда попала, она всегда ходила в зоопарк Уэно со своей семьёй», — сказали ей.

 В следующий раз встретившись с женщиной, Уки ей кое-что предложила: «Давай при первой же возможности вместе сходим в твой любимый зоопарк Уэно». Разумеется, Уки не могла знать, осуществится ли это когда-нибудь, но всё равно сделала это предложение. И всё же женщина не дала должного ответа — всё, что она сказала: «Мы идём в зоопарк?»

 Мгновение подумав, Уки решила сказать нечто иное. «Ты хотела сходить туда со своими внуками?»

 Услышав этот вопрос, женщина дала совершенно иной ответ: она протянула руку и нежно коснулась щеки Уки. Их взгляды встретились, и Уки увидела, что отражавшиеся в глазах женщины эмоции явно изменились.

 Не раздумывая ни секунды, Уки подняла свою руку, чтобы накрыть ей ладонь женщины. «Прости. Я не твоя внучка», — сказала она.

 Её слова были случайны — она просто посмотрела в глаза женщине и сказала правду. Даже если ложь принесла бы той утешение, Уки охватило чувство, что она не могла ей солгать.

 В тот миг, когда эти слова сорвались с губ Уки, женщина стряхнула её руку. А затем, прежде чем Уки успела среагировать, поднесла свою руку ко рту и вонзила в неё зубы.

 «Мы идём в зоопарк?» — повторяла она снова и снова. Она кусала себя гораздо сильнее обычного, начав отрывать куски плоти. В панике Уки пришлось остановить её силой.

 Спустя две недели женщина скончалась.

 Когда Уки спросила, что с ней случилось, исследователь сообщил, что ей была назначена неправильная дозировка лекарства. Делился этой ужасной новостью исследователь разочарованным тоном — словно просто уронил чашку с кофе.

 Если уж на то пошло, Уки хотела увидеть её тело. Её бывшая пациентка всегда настаивала на том, чтобы её волосы были окрашены, не терпя даже единого седого волоска. Поэтому перед уходом Уки хотела просто в последний раз покрасить ей волосы. Но ей не позволили этого сделать. Тело уже было утилизировано, и Уки велели не тратить больше времени на мысли об умершей.

 На подушке теперь пустой кровати осталась прядь длинных волос женщины — словно последний догорающий уголёк воспоминания. Искусственный чёрный цвет сразу бросился ей в глаза, его блеск требвал внимания.

 Оказавшись перед выбором — выбросить её или смыть в унитаз, — Уки не могла принять решение. Она размышляла: «Что приблизит её к месту, где она должна быть?»

 На следующий день она обнаружила, что прядь исчезла — возможно, её сдул ветер. В тот миг Уки поняла, что этот выбор не имел смысла — ведь прядь бы в действительности никогда не вернулась владельцу.

 После того дня Уки перестала расспрашивать исследователя о своей бывшей пациентке. Хотя она не винила себя в смерти женщины, мысль о том, что всё могло бы быть иначе, если бы она притворилась её внучкой — хотя бы на мгновение, — не давала ей покоя.

 Что чувствовала та женщина, находясь в этой больнице? Тоже жила в прекрасном мире, скрытом от посторонних глаз? В маленьком уголке рая, неспособном быть совершеннее? Если она видела свою жизнь именно так, то, возможно, её действия были способом защиты. Для неё мир был поистине счастливым... И Уки не могла не чувствовать, что пришла и проткнула в нём глубокую, зияющую дыру.

 Внезапный шум пробудил Уки ото сна. Поднеся руку к глазам, она обнаружила, что они слегка влажные. Она плакала — это часто случалось после её снов о прошлом.

 Тихо вздохнув, Уки вытерла текущие по щекам слёзы. Лампы над ней были выключены, позволяя свету просачиваться сквозь щели в двери.

 «Так вот что это был за шум», — подумала Уки.

 Поднявшись с кровати, она надела свои любимые тапочки в виде котят, обхватила себя руками, чтобы защититься от внезапного холода, и медленно вышла из комнаты, стараясь не издавать ни единого звука.

— Господи, я тебя разбудила?

 Когда Уки спустилась с третьего этажа, её подозрения быстро подтвердились: на кухне стояла Сэнри.

— Не совсем... — намеренно избегая прямого ответа, Уки двинулась помочь сестре приготовить чай, но Сэнри её прервала:

— Не бегите вперёд паровоза, юная леди. Хочешь помочь — надень сначала куртку. Здесь ужасно холодно, — сказала она. — Забирайся под котацу. Я сейчас подойду, — Сэнри жестом указала на обогреваемый столик в гостиной, и Уки уступила.

 Сняв куртку со спинки стула, на котором та висела, Уки надела её и села прямо напротив дивана — на место, ставшее для неё излюбленным, когда наступало время собираться в гостиной. Присмотревшись, Уки поняла, что её предусмотрительная сестра уже включила котацу, а значит, там уже было приятно тепло.

 Зелёный чай, который Сэнри заварила им обеим, был как всегда восхитителен. Отпивая из своей чашки, Уки сокрушалась в собственном недостатке таланта. Она всегда знала, что никогда не сравнится с сестрой в кулинарии, поэтому взялась за заваривание чая. И всё же, несмотря на все её старания, её чай мерк на фоне сестринского.

— Как Ю? — спросила Уки.

— Надеюсь, в порядке, — ответила Сэнри с мягкой улыбкой.

 Их младший брат, Юто, боялся темноты — этот страх часто заставлял его просыпаться среди ночи. Всякий раз, когда это случалось, Сэнри оставалась с ним, пока тому не удавалось снова заснуть, а затем проводила в гостиной около часа, прежде чем наконец вернуться в свою комнату.

 Уки никогда её не спрашивала, почему же она не сразу идёт обратно в постель, но была почти уверена, что это ради Юто. Скорее всего, она переживала, правда ли их брат хорошо спит. Это предположение подкреплял и тот факт, что Сэнри никогда не позволяла по ночам оставлять телевизор включённым, и всё же в такие ночи Уки часто видела из коридора его отчётливое свечение. Но Сэнри недолго бодрствовала по ночам в одиночестве. В какой-то момент, когда Уки случалось проснуться, она составляла сестре компанию в гостиной.

 Внезапно Сэнри кое-что вспомнила:

— А, чуть не забыла. Вот, возьми, — она достала книгу с одной из украшавших дом дешёвых полок и протянула её Уки. Это была толстая рабочая тетрадь для тех, кто собирается поступать в школу медсестёр. Сэнри последние несколько дней её читала.

— Уже прочитала? — слегка удивлённо спросила Уки.

— Ну, я купила её в букинистическом магазине, чтобы на всякий случай повторить — бережёного Бог бережёт, — так что там могут кое-где быть пометки... Но да, уже прочитала, — ответила Сэнри. (прим. пер.: букинистический магазин — магазин б/у книг)

 Пролистав рабочую тетрадь, Уки обнаружила, что от корки до корки все вопросы в ней были отмечены карандашом — вероятно, это были пометки, на какие вопросы она ответила. Уки попыталась понять несколько попавшихся на глаза задач, но поняла, что совершенно на это не способна.

 Увидев напряжение на лице Уки, Сэнри со смешком сказала:

— Не волнуйся, ты будешь лучше понимать, когда пойдёшь в старшую школу.

— Правда?

— Конечно. Неважно, в какую школу медсестёр ты поступишь. Там всегда основы, а они как раз на уровне старшей школы. То есть английский, японский, математика и так далее.

— Там ещё эссе надо писать, да?..

 Сэнри воодушевлённо кивнула. Судя по её лицу, она почему-то была довольна. Тем временем лицо Уки, напротив, всё больше мрачнело.

 Уки и Сэнри разделяли общую цель — стремились в будущем стать медсёстрами. Но Уки путь в будущее казался намного, намного круче, чем её сестре. Она почти не могла поверить, что когда-то сможет решить эту толстую рабочую тетрадь с сейчас кажущимися ей непостижимыми вопросами — не говоря уже о том, чтобы, как её сестра, сделать это за несколько дней.

— Ох, Уки... Честно, если бы я дала её тебе и ты смогла бы ответить на вопросы твоего класса, это бы, наверное, изрядно подорвало мою уверенность в себе. Так что не вешай нос, — мягко сказала Сэнри, слегка подталкивая Уки локтем. Затем она достала учебник и ещё одну рабочую тетрадь, открыла их и принялась заниматься, как и в любую другую ночь.

 Уки же уже сделала домашнее задание на сегодня, поэтому вместо того, чтобы последовать примеру сестры, она достала ручку и бумагу с другой полки — места, ставшего её личным хранилищем, — и принялась писать письмо Такуру. В нём будет простое описание обычных, повседневных вещей, произошедших с ней в последние дни.

 Когда она впервые написала ему письмо, её беспокоило, что его могут подвергнуть цензуре при пересылке, но она уже давно привыкла обходить это ограничение.

 В её голове звучали слова Сэнри: «Пиши проще, Уки. Просто представь, что ведёшь дневник». Когда Уки впервые писала письмо Такуру, именно Сэнри помогла ей облечь её чувства в слова.

 Со временем Уки научилась понимать, о чём она может говорить, а о чём — нет. В основном не могла она писать о том, что могли знать только её друзья, — что могли знать только обладающие правдой об этом деле. И среди тех, кто ей обладал, был и сам Такуру — её брат. Брат, впервые отправивший ответ на её последнее письмо.

— Я так рада, что он в порядке... — пробормотала Сэнри. Уки в ответ слегка кивнула — не было никаких сомнений, о ком она говорит.

 Не поднимая глаз, Сэнри продолжила:

— Ты написала о том, как мы ходили покупать котацу?

— Да, — тихо ответила Уки.

— Хорошо.

 Уки правда нравилось проводить время за письмом своему старшему брату. Время летело незаметно, пока она писала о нём, о младшем брате, о сестре, о школе и просто о том, что придёт в голову. Как ни странно, хотя только проснулась, она не чувствовала ни малейшей сонливости — напротив, пребывала в состоянии глубокого комфорта, словно только что очнулась от лёгкой дремоты.

 Продолжая писать, Уки подняла взгляд на сестру. Обычно заплетённые в две косы волосы Сэнри, свисающие до самой талии, сейчас были собраны в пучок на макушке, и её обычно скрытое чёлкой лицо было хорошо видно.

 В тот миг Уки не могла не подумать о том, насколько красива её сестра. Она думала об этом далеко не впервые — она всегда считала свою сестру невероятно милой девушкой. Её подруга Хинаэ часто говорила: «Серьёзно, меня бесит её дурацкое лицо. Это просто нечестно. Если ты младше, она выглядит как старшая сестра, которой можно всё рассказать, а если старше, — то как милая младшая сестрёнка, за которую умереть готов. То есть, она в любом случае выигрывает. Нечестно!» И, по правде говоря, Уки могла с этими чувствами отчасти согласиться, какими бы они ни были преувеличенными.

 И всё же, несмотря на такую колоссальную разницу во внешности, в первую очередь Уки чувствовала, что никогда не сравнится со своей старшей сестрой именно во внутренней силе.

 Три месяца назад Уки, Сэнри и Юто были выписаны из больницы после завершения реабилитсации от Синдрома Дитя Хаоса. Вскоре после возвращения к жизни в общежитии Аоба, однажды ночью у Юто случился приступ паники. Это был первый приступ после возвращения из больницы.

 Первые несколько минут он в одиночку терпел сильную гипервентиляцию и учащённое сердцебиение, но в какой-то момент скатился с кровати и с грохотом упал на пол. В ту же секунду, услышав шум, Уки и Сэнри быстро бросились в его комнату и, всё поняв, остались с ним, пока он не успокоился.

 На следующее утро Сэнри спросила Юто, почему он пытался терпеть такое в одиночку. Сначала он не мог ответить — подыскивая слова, он выглядел так, будто его что-то сильно мучило, пока наконец не ответил: «Я просто... Я чувствовал, что не могу вечно на вас полагаться. Я не могу вечно на вас полагаться. Я должен взрослеть и делать всё сам...»

 Внезапно Сэнри повысила голос. Она говорила негромко, но её ответ был столь резким и пронзительным, что Уки от неожиданности вздрогнула. «За кого ты нас держишь, Юто?!» — воскликнула она и, прежде чем кто-то успел среагировать, обняла его. Юто попытался возразить, но было бесполезно — она и слушать ничего не желала.

 Не отпуская его, Сэнри снова и снова повторяла вопрос: «За кого ты нас держишь?..»

 С тех пор всякий раз, когда у Юто случался приступ паники, он сразу же звал Сэнри, пока не становилось хуже. Но, как бы плохо ему не было, он никогда не звал Уки. Причина ей была неизвестна.

 Уки не знала, почему Юто стал пояться темноты. Ей говорили, что во время землетрясения в Сибуе семь лет назад его на очень долгое время оставили в темноте, но она не знала, что тогда произошло и как его удалось спасти. В отличие от Сэнри.

 Помимо этого было и несколько других причин, по которым Юто не звал Уки, одна из которых заключалась в том, что она была старше него всего на два года. Сэнри была старше Уки, а значит, ему, наверное, гораздо менее неловко звать её. Кроме того, они с ней вместе были просто-напросто гораздо дольше, Сэнри была его старшей сестрой задолго до того, как появилась Уки.

 Но даже при всём при этом Уки считала самой сокрушительной причиной то, что у неё не было той силы, что была у сестры. У неё не было силы вмешаться и спросить Юто, почему он боится темноты, и всё из-за её страха — быть отвергнутой. Но этот страх был не одинок — больше всего её пугало то, что если бы она вмешалась, то могла бы вскрыть все раны, что Юто так старательно пытался преодолеть. Этот страх родился из врезавшегося в её память дня — дня, когда она неосторожно вмешалась и сказала то, чего не следовало.

 С этими размышлениями в её голове промелькнула искусственная темнота волос той женщины.

— Что такое, Уки? — спросила Сэнри.

— А? — сказала Уки, приходя в себя.

— Ты, кажется, о чём-то задумалась. Какая муха тебя укусила? Котацу недостаточно тёплый?

 Пока Сэнри встревоженно всматривалась в её лицо, Уки взмахнула рукой перед собой, давая знак, что всё в порядке.

 Сэнри сидела с близкой к кухне стороны котацу. Поскольку она часто перебегала между ними, это место под обогреваемым столиком естественно стало её собственным.

 Глядя на сестру, Уки продолжала колебаться в своих чувствах. Она была так любима, поддерживала и дом, и семью своей, казалось, безграничной силой... Уки никогда не сможет с ней сравниться.

— Уки, я знаю, что что-то не так, — сказала Сэнри, отложив карандаш.

 Несколько мгновений поколебавшись, Уки начала:

— Я уже несколько месяцев хотела тебе сказать.

 Слегка разволновавшись, Сэнри посмотрела Уки прямо в глаза.

— И что же?

— Сестрёнка... Не думаешь, что в последнее время выражаешься немного... старомодно?

— А?

— Ты сейчас спросила, какая муха меня укусила.

— Ну да... Разве это не обычное выражение? Наверняка так не только я говорю... — смутившись, Сэнри схватила край накинутого на котацу одеяла и стала им себя обмахивать. Хотя Уки и раньше слышала эту фразу, она не знала никого младше шестидесяти, кто всё ещё её использовал.

— И ещё помнишь, ты сказала: «Не беги вперёд паровоза»?

— Что? Это нормальная фраза. Все так говорят... — Сэнри на мгновение запнулась, явно смущённая. — Ч-что ещё я говорила?

— Например, «господи».

 Уки услышала, как у Сэнри перехватило дыхание.

— А ещё ты сказала: «Бережёного Бог бережёт».

— Ну, я сама решаю, как говорить. Да, может, старомодно, но так говорит Такахаси-сан, а она учит меня шить, так что... — щёки Сэнри порозовели, пока она сваливала на соседку свою манеру речи.

 Уки, конечно, не хотела так сильно смущать сестру, но Сэнри всё равно, пристыженная, на несколько мгновений замолчала.

— Надеюсь, в школе так никто не думает, — простонала она, уронив голову на котацу.

— Не волнуйся. Увеена, заметили только мы с Юто, — сказала Уки с лёгкой ироничной улыбкой, и Сэнри вновь простонала. Это касалось не только речи — дома Сэнри вела себя как пожилая домохозяйка.

— О нет... Кажется, я могла написать «Господи» в последнем письме Такуру... — сказала Сэнри, и в голосе её слышался ужас.

— Н-не волнуйся, это не так страшно, — успокоила её Уки. Говоря это, она поняла, что они с Сэнри провели в гостиной гораздо больше времени, чем обычно. Прошло целых два часа, как она спустилась.

 Вскоре Сэнри снова заговорила, видимо, придя к тому же выводу.

— Ну, пора спать, — сказала она.

 Коротко кивнув, Уки оторвала взгляд от листка и посмотрела в сторону комнаты Юто. Ничто не указывало на то, что он проснулся. Увидев это, Сэнри залпом допила остатки чая, словно пытаясь насильно отключить своё настороженное, бдительное состояние.

— Спокойной ночи, Уки. Увидимся утром. Помни, тебе надо вставать ровно в девять. Я знаю, что у тебя завтра нет занятий, но ожидаю, что к тому времени уже проснёшься и оденешься, — сказала Сэнри.

 Уки тихо вздохнула. Она совсем забыла, что должно быть завтра. Уже даже поставила будильник, но всё равно забыла. От осознания этого её рот слегка приоткрылся.

— Поэтому Ю не мог уснуть? — спросила Уки.

— Боюсь, он очень переживает из-за завтрашнего дня. Но я его заверила, что волноваться не о чем, — сказала Сэнри с мягкой улыбкой.

 Когда Уки последовала за Сэнри обратно в свою комнату на третьем этаже, она задумалась, почему раньше не поняла, что на Юто могли влиять мысли о завтрашнем дне. Возможно, поэтому Сэнри и оставалась в гостиной гораздо дольше обычного.

— Спокойной ночи, Уки, — коротко сказала Сэнри и тихо закрыла дверь. В тот миг Уки не могла не заметить, что её сестра казалась сильнее, чем когда-либо прежде.

 ***

— Здравствуйте. Меня зовут Комори Аюми, я ваша новая воспитательница. Отныне я буду проводить с вами много времени и с нетерпением жду возможности узнать вас получше.

 Сказавшей это Комори было около тридцати. На ней был серый костюм, а волосы доходили до плеч. Её лицо казалось тёплым и мягким, хорошо сочетающимся с её гладкими волосами. Она была примерно одного роста с Сэнри, но, несмотря на худобу, у неё было крепкое телосложение опытной легкоатлетки.

— Приятно познакомиться, — сказала Сэнри, склонив голову. Уки и Юто, стоявшие рядом, последовали её примеру.

 Общежитие Аоба, где жила Уки с семьёй, было региональным учреждением, групповым домом. Целью его было обеспечение ухода за детьми, у которых нет живых родственников или которые не могут оставаться с родителями из-за жестокого обращения, пренебрежения или других неблагоприятных условий. Конечной задачей было вырастить их в способных взрослых, способных самостоятельно функционировать. В отличие от детских домов, в групповых домах обычно проживает гораздо меньше людей, и они часто расположены в жилых домах. Общежитие Аоба не было исключением — представляло собой трёхэтажное здание, рассчитанное максимум на шесть человек.

 Как правило, к каждому из таких домов должен быть прикреплён как минимум один обученный воспитатель, но в течение примерно трёх месяцев после возвращения семьи Уки в общежитие Аоба никого официально назначено не было. Вместо этого их заходили проверять разные люди, от обычных работников по уходу за детьми до диетологов. А когда семья думала, что перебрала уже весь запас работников, заглядывали даже врачи и полицейские.

 Каждый раз, когда кто-то посещал учреждение, они наблюдали за тем, как семья проводит свой день, задавали вопросы как об их медицинской истории, так и о деле, а затем уходили. Даже Уки, очень мало знавшая о том, как работают детские и групповые дома, и о касающихся их законов, могла сказать, что условия их жизни у посещающих вызвали большую озабоченность.

 Когда Сэнри вела Комори к столу на кухне второго этажа, женщина внезапно остановилась перед ними.

— Уверена, вас уже проинформировали, но меня назначили в этот дом... Единственную, — сказала она. — Обычно должен быть ещё кто-то на ночную смену, но... Ну, вообще-то, должно быть ещё несколько людей. Может, два или три. Но, боюсь, не тут...

— Всё нормально. Мы привыкли, — сказала Сэнри.

— Приятно слышать... — Комори на мгновение заколебалась. — Итак, полагаю, Вы Минамисава Сэнри-сан?

 Сэнри быстро кивнула.

— Вы, должно быть, здесь старшая. Если мне что-то понадобится, обращусь к Вам. Уверена, к этому Вы тоже привыкли, да? Приятно познакомиться.

— Мне тоже очень приятно.

 Повернувшись к Уки, Комори сказала:

— А Вы, полагаю, Ямадзоэ Уки-сан?

— Да. Приятно познакомиться, — ответила Уки, слега поклонившись.

— Взаимно, — сказала Комори и повернулась к Юто. — А Вы — Татибана Юто-сан?

— Ага... Приятно познакомиться, — робко сказал он, нервно кланяясь рядом с Уки. Когда он говорил, его голос слегка дрожал. Возможно, заметив это, Комори тихонько рассмеялась.

— Мне тоже, Юто. Надеюсь, мы подружимся, — сказала она. — Уверена, вам говорили, но я не могу быть здесь всё время. Очевидно, я буду заходить каждый день, но только с завтрака до ужина.

 Уки услышала как Юто тихонько вздохнул с облегчением. Он уже знал об этом, когда услышал, что к ним присоединится какая-то незнакомая женщина, но подтверждение действительно ограниченного её присутствия, должно быть, успокоило его гораздо больше. Хотя Уки этого и не показала, чувствовала она то же самое.

— В какое время вы обычно завтракаете? — спросила Комори.

— Чуть позже семи. А время ужина меняется изо дня в день, но почти всегда после семи вечера, — ответила Сэнри.

— Готовите Вы?

— Нет, в последнее время на кухне все помогают, — с улыбкой сказала Сэнри. Уки и Юто тоже улыбнулись, но их улыбки были гораздо более натянутыми. Хоть они и правда все втроём были на кухне, в подавляющем большинстве случаев всю работу делала Сэнри, пока младшие выполняли гораздо более простые задачи.

— Тогда... Простите за это, но, боюсь, мне уже кое-что от Вас нужно... — внезапно Комори поклонилась и сложила руки, чтобы высказать искреннюю просьбу. — Дело в том, что в готовке я полный ноль, так что мне понадобится, чтобы Вы взяли это на себя... Но, конечно, я буду помогать, если понадоблюсь! — смущённо сказала она.

 Ребята на мгновение опешили, но, переглянувшись, вскоре улыбнулись и рассмеялись.

— Всё нормально. Мы привыкли, — повторила Сэнри.

— А, и о деньгах не беспокойтесь. Понимаю, до сих пор у вас с этим было сложновато, но теперь я буду покрывать расходы на продукты и другие траты.

— Хорошо, что Вы об этом заговорили, — с этими словами Сэнри положила на стол толстую стопку бумаг. Скреплённая большой скрепкой, она содержала подробный список различных цен, позиций и прочего.

 Увидев недоумённое лицо Комори, Сэнри объяснила, что это:

— Это наш домовой реестр.

— А? — озадаченно спросила Комори.

 Заметив, что замешательство на лице воспитательницы не проходит, Сэнри взяла стопку и перевернула страницу. Выражение лица Комори быстро сменилось на шокированное.

— Это Вы всё это составили?

— Да. Хотя это далеко не всё. Это учреждение финансируется за счёт сбережений, оставленных нашим отцом, к сожалению, пропавшим без вести. Пока продолжаем посещать Школу Хэкихо, мы освобождены от платы за обучение и медицинских расходов по Синдрому Дитя Хаоса, так что с этим проблем не будет. Но, к сожалению, все остальные расходы должны покрываться за счёт наших ограниченных сбережений. Есть фонд для бывших пациентов с Синдромом Дитя Хаоса, но я не подавала на него заявку, так как неясны предлагаемая сумма и конкретные критерии.

— Хм...

— Поэтому, хоть мы и не на широкую ногу живём, раз дом принадлежит нашему пропавшему отцу, нам, к счастью, не нужно беспокоиться об арендной плате, а сбережения не особо маленькие. И вскоре я буду поступать в школу медсестёр со стипендией и собираюсь устроиться на подработку. Я знаю, что должна по закону покинуть групповой дом, когда мне исполнится двадцать, но меня проинформировали, что сейчас ведётся активная кампания за разрешение особых исключений для учреждений с пациентами с Синдромом Дитя Хаоса. И даже если она не увенчается успехом, отдельные лица всё равно могут делать пожертвования в групповые дома на выбор.

 Подавленная сидящей перед ней девушкой, Комори могла только кивать и запинаться.

— К-кажется, Вы всё очень хорошо продумали.

— У Уки и Юто есть чёткие цели на будущее, и они оба надеются получать стипендии, чтобы продолжать обучение. Конечно, я не знаю, что нам принесёт будущее, но я уже всё рассчитала: даже если мы будем получать доход только с моей будущей подработки, мы сможем сводить концы с концами. Так что без крайней необходимости нам не нужна будет финансовая поддержка. У нас и так всё в порядке.

 Выслушав такое долгое и подробное объяснение, Комори замолчала и стала медленно просматривать составленный Сэнри реестр. Когда она наконец закончила, то спрятала лицо за ладонями.

— Минамисава-сан, Вы сказали, что Вам только девятнадцать? — сказала она, не убирая рук.

— Да. Мне девятнадцать, — спокойно ответила Сэнри.

— Как, чёрт возьми?.. — продолжила Комори, не опуская рук от лица, голосом, полным чистого изумления. — Ладно, я, наверное, понимаю, к чему Вы клоните... Я не могу принять решение прямо сейчас, но почти уверена, что ваше желание исполнится. Наш бюджет довольно скромный, и у остальных такая же проблема.

 Сэнри в ответ быстро кивнула. Выглядывая сквозь щели между пальцами, Комори посмотрела на Уки и Юто.

— У вас впечатляющая сестра, — сказала она, и те сразу же с улыбкой закивали. С этими словами Комори слабо улыбнулась, убрала стопку бумаг в свою сумку и медленно встала. — Так. Ну, я здесь только, чтобы представиться, так что не буду вам мешать... Но перед уходом можно бегло осмотреть это место? Можете мне его показать? Хотелось бы увидеть комнаты.

 Затем Уки и остальные стали сопровождать Комори по общежитию Аоба, с первого по третий этаж. Чем дальше она заходила, тем больше поражалась, насколько всё здание было чистым. Возможно, у неё была особая любовь к чистоте, раз каждый осмотренный ею уголок удостаивался одобрительного кивка.

— Чистая ванная — главный признак хорошего места, — сказала она под конец.

 Минут через десять Комори осталась довольна.

— Хорошо, думаю, я увидела достаточно. До завтра, — сказала она и сразу же вышла. Скорость её шагов заметно возросла по сравнению с тем, когда она только пришла в общежитие.

 Когда дверь закрылась, на брата и сестёр опустилась странная тишина. Они переглянулись, пытаясь понять, как себя чувствуют после произошедшего.

— Ну... она очень энергичная, да? — сказал Юто. И, когда тишина была нарушена, Уки и Сэнри, охваченные облегчением, радостно рассмеялись.

 ***

 Всё было именно так, как он сказал, — Комори была очень напористой, энергичной и жизнерадостной молодой женщиной, ставшей для них отличной воспитательницей. Каждый день она приходила чуть позже половины седьмого, когда все уже готовились к завтраку. Завтракала вместе с ними, а когда заканчивали, провожала их в школу. Затем, ближе к вечеру, когда они возвращались домой, встречала их, ужинала с ними и уходила на ночь.

 Как она уже призналась в день знакомства, она не очень хорошо готовила. Однако в тот же день она купила подробную поваренную книгу и с тех пор усердно практиковалась. Так усердно, что казалось, будто на кону стояла её репутация воспитательницы.

 Кроме того, она даже иногда оставалась в общежитии до десяти вечера, чтобы поболтать с детьми. Даже когда веки Юто тяжелели от сонливости, они вместе обсуждали истории из жизни, множество случившихся в школе неприятностей и многое-многое другое, и по всему общежитию разносился громкий смех. По мере тього, как они сближались, она даже придумала ласковые прозвища для каждого из детей: Сэнни, Юки и Юю. Она даже вызвалась помогать Уки и Юто с уроками после ужина, сказав: «Пока они не закончат среднюю школу, я, наверное, справлюсь?» — но вскоре обнаружила, что совершенно не разбирается в домашних заданиях Уки. Сэнри никак не могла ожидать, что и Уки, и Комори придут к ней в слезах просить о помощи.

 По мере течения дней время, которое она с ними проводила после ужина, становилось всё больше и больше. Всякий раз, когда Уки её спрашивала, правда ли ей можно оставаться так поздно, она всегда со смехом отвечала одинаково: «Для воспитателей это обычное дело».

 Днём, пока Уки и остальные были в школе, Комори брала на себя всю домашнюю работу — стирку, уборку пылесосом, общую уборку и поддержание порядка. До её появления эти обязанности были поровну разделены между братом и сёстрами, поэтому им не хотелось перекладывать всю тяжесть на плечи новой воспитательницы. Однако когда они выразили ей своё беспокойство, она сказала лишь: «Я должна что-то делать по дому. Не хочу быть нахлебницей». Даже после этих слов они всё ещё сомневались, но она быстро пресекла все возражения.

 Сначала Уки чувствовала некоторый дискомфорт от того, что её распорядок слегка нарушился, но это чувство быстро сменилось благодарностью. Несмотря на её собственные переживания, это облегчало нагрузку на Сэнри и Юто, чему она не могла не радоваться.

 Прошло около десяти дней с тех пор, как Комори стала воспитательницей в общежитии Аоба. Тем вечером Уки и Юто вышли из школы довольно рано и, вернувшись в общежитие, вместе с ней сразу же отправились в любимый супермаркет.

 Обшарив магазин в поисках молока и яиц по самым низким ценам, они просмотрели список покупок, который им дала Сэнри, и заметили двух девушек, издалека украдкой за ними подглядывающих.

 «Опять?» — подумали про себя Уки и Юто. Делая вид, что не замечают их, они сразу же направились к выходу из магазина. Однако Комори отказалась сдвигаться с места.

 Схватив Уки за руку, она прошептала:

— Что происходит? — в её голосе чувствовалась заметная резкость. Должно быть, она уловила напряжение в воздухе.

— Так часто бывает, — ответила Уки, стараясь говорить достаточно тихо, чтобы женщины не услышали.

 Быть предметом любопытных взглядов окружающих для Уки с семьёй было обыденностью. Одним из основных симптомов Синдрома Дитя Хаоса было необычное быстрое старение молодых людей. Это означало, что, даже если симптомы значительно улучшались, их внешность гарантировала, что они будут постоянной темой для обсуждения общественностью.

 Но это была не единственная причина, по которой они становились жертвами общественного внимания: Уки и её семья жили в общежитии Аоба — там, где раньше жил Миясиро Такуру, предположительный виновник ужасной серии убийств «Возвращение безумия нового поколения». Кроме того, там же жила и одна из жертв, Татибана Юи, кровная сестра Юто. Из-за всего этого, когда Уки, Юто и Сэнри находились в больнице на реабилитации, в делимую ими комнату нередко врывались средства массовой информации. И даже теперь, когда они вернулись домой, в общежитие Аоба, их постоянно осаждали фотографы, снимающие без их согласия, и репортёры, просящие ответить на вопросы.

 Чтобы не привлекать внимания, Уки искоса посмотрела на двух женщин — и вдруг поняла, что уже их видела. Она не знала их имён, что позволило ей предположить: скорее всего, они просто соседи, которые ходят в тот же супермаркет.

— Может, пойдём уже, Комори-сан? — Уки умоляюще протянула воспитательницу за руку, но Комори снова не сдвинулась с места. 

 Вместо этого она сделала прямо противоположное — стряхнула руку Уки и заслонила собой их с Юто. Она яростно смотрела прямо на двух женщин.

— К-Комори-сан? — сказала Уки. Но Комори не ответила — она просто продолжала сверлить взглядом женщин. Так продолжалось несколько мгновений, а затем Комори сделала ещё шаг вперёд, и те, смущённо отвернувшись, быстро засеменили в другой отдел магазина.

 Расплатившись за продукты, все трое вышли из магазина, и витавшая перед этим тяжёлая атмосфера всё ещё ощущалась.

 По дороге Комори повернулась к детям и спросила:

— Неужели так всегда?

 Её лицо было серьёзным, а по голосу никто бы не подумал, что это та же женщина, рассказывавшая детям забавные истории в общежитии.

— Да, — ответила Уки и слегка пожала плечами, дав понять, что её это не особо волнует. — Но мы на это не обращаем внимания. Всё в порядке.

 Однако выражение лица Комори не изменилось.

— Уверена? Вас никто не обижал? — настойчиво спросила она. — В тот же миг, в ту же секунду, как вы почувствуете хоть какую-то опасность, сразу же говорите мне.

— Д-да, уверена. И никто ничего не делал, честно, — запинаясь, ответила Уки, несколько испуганная переменой в поведении воспитательницы.

 ***

 По пусти домой из магазина Комори не проронила ни слова. Она не сводила глаз с окрестностей, и было очевидно, что она напряжена. Когда они вернулись в общежитие, у входной двери стояла пожилая женщина с хозяйственной сумкой в руке.

— Простите, а Вы кто? — настороженно спросила Комори.

 Старуха, увидев Комори, на мгноверние нахмурилась, но, заметив Уки и Юто, тут же смягчилась.

— Добрый вечер, Такахаси-сан, — поприветствовала её Уки.

— И тебе добрый вечер, Уки. Ходили за покупками? — спросила Такахаси.

— Да. Кое-чего не хватало. Ох, простите, это Комори-сан, наша новая воспитательница.

— Ах, вот как! Значит, это Вы заботитесь об этих маленьких ангелочках? Здравствуйте, меня зовут Такахаси, — сказала она с поклоном. Однако Комори не ответила — она явно ещё не доверяла незнакомке.

— Это она учит старшую сестрёнку разному, — вставил Юто, и спустя мгновение лицо Комори смягчилось. Она поклонилась в ответ и представилась:

— Здравствуйте, меня зовут Комори. Я здесь работаю чуть больше недели. Простите за мою грубость.

— Всё в порядке. Господи, так Вы здесь уже целую неделю? Приятно познакомиться, Комори-сан. Даже не могу передать, скольким я обязана хозяину этой клиники... Когда у меня выдавалось свободное время, я всегда болтала с друзьями в той уютной приёмной. Собственно, там я и встретила этих ребят. Мы всегда замечательно ладили.

— Под хозяином Вы имеете в виду доктора Ватару Сакуму?

— Да, именно. Господи, куда же он только запропостился? — задумчиво произнесла Такахаси. — Скажите, Комори-сан? Можно Вас попросить об одной услуге? Если когда-нибудь получите весточку от нашего доброго доктора, будьте любезны, позвоните мне. Мы с подругами очень бы хотели снова с ним выпить чаю.

 С этими словами пожилая женщина вручила Уки пакет с хурмой — угощение, каким она обычно с ней делилась, — и удалилась.

 Поскольку оставаться снаружи больше не было причин, все трое вошли в общежитие. Но прежде чем они успели даже разуться, Комори захотела задать им пару вопросов.

— Она не врёт? Вы правда с ней знакомы? — сказала она, с громким щелчком заперев дверь.

— Да. Я встретил её, когда только сюда попал, — ответил Юто.

 Комори на мгновение замолчала, но вскоре ответила:

— Хорошо.

 Заметив, что их воспитательница глубоко задумалась, Юто счёл нужным подчеркнуть:

— Она хорошая, Комори-сан.

 Комори быстро покачала головой.

— Нет-нет, я в этом не сомневаюсь. Просто... — она поставила на пол продукты из супермаркета и села на небольшую ступеньку, ведущую в здание.

 Прижав ладонь ко лбу, она подняла взгляд на детей. В её глазах читалась тревога.

— Юки. Юю, — начала она, переводя взгляд с одного на другого. — Я не собиралась снова поднимать эту тему, раз вы, кажется, сами неплохо справляетесь, но... как бы сказать... у вас довольно необычная ситуация. Нет, даже не необычная — сложная.

 Пока Комори старательно подбирала слова, Уки поставила пакет с хурмой. Она сглотнула скопившуюся в горле слюну.

— Не знаю, как сформулировать... В общем, вы все бывшие обладатели Синдрома Дитя Хаоса, но учитывая, что в вашей семье были и жертва, и преступник... На второе люди часто обращают внимание, а значит, ходит куча слухов. Особенно если случай такой странный и чудовищный...

— Пожалуйста, хватит, — перебил Юто. По одному его тону было ясно, что он сильно разгневан. — Не надо говорить плохого о братике, — его голос звучал твёрдо, в каждом слове чувствовалась непоколебимая убеждённость, когда он пояснял, что именно хотел донести. И хоть он не повышал голоса, его слова всё равно эхом разнеслись по всей комнате.

 Потрясение на лице Комори было очевидным, но оно стало ещё сильнее, когда она взглянула на Уки — та тоже теперть сверлила её взглядом.

 В комнате повисла тишина. Сиделка тревожно надеялась, что кто-то из детей что-то скажет, чтобы снять давящее на неё напряжение, но вскоре поняла, что ей его не избежать.

 Спустя мгновение она нарушила молчание.

— Хорошо, — сказала она, медленно поднимаясь. — Я просто хочу, чтобы вы поняли. С вами может что-то случиться... Поэтому я волнуюсь. Вот и всё. Так что, пожалуйста... просто будьте осторожны.

 ***

 Примерно через неделю Юто позвал Уки и Сэнри в гостиную, чтобы кое-что обсудить. Было около одиннадцати вечера, то есть Комори уже ушла на ночь, а Уки и Юто должны были быть в постели.

 Как только Сэнри заняла своё привычное место за котацу, она сразу перешла к делу:

— Это из-за Комори-сан?

 Уки посмотрела на Юто, и он коротко, слегка резко кивнул. Уки ещё до встречи пришла к тому же выводу, что и Сэнри, и, похоже, они обе оказались правы.

 После того происшествия с Комори у двери Юто от воспитательницы достаточно отстранился. Он не игнорировал её открыто, но и не прилагал никаких усилий, чтобы сократить явную, возникшую между ними дистанцию. До той единственной перепалки они ладили замечательно, но теперь почти не разговаривали. Казалось, они вернулись к статусу чужих.

 Но это касалось не только Юто. Несмотря на то, что причину разлада даже нельзя было назвать ссорой, Уки вела себя так же. Комори, в свою очередь, по-прежнему относилась к ним так же, как и раньше, однако и с её стороны чувствовался явный дискомфорт.

— Тебя до сих пор беспокоит то, что она сказала? — мягко спросила Сэнри, уже зная от них с Уки о произошедшем.

— Нет, дело не в этом... Хотя, наверное, и в этом тоже, — пробормотал Юто. Недолго помолчав, он слегка подался вперёд, словно собирался поведать им большой секрет. — Я думаю, Комори-сан может расследовать это дело, — сказал он почти шёпотом.

 Уки и Сэнри удивлённо приподняли брови.

— Почему ты так думаешь? — спросила Сэнри.

— Ну, вы же знаете, что она убирается в наших комнатах? — начал объяснять Юто.

 Уки кивнула. В этом не было ничего удивительного — во многих групповых домах воспитательницы уделяют особое внимание чистоте в комнатах детей. Это было не просто для поддержания порядка, но и чтобы убедиться, что дети должным образом заботятся о своём жилом пространстве. Однако, поскольку Сэнри можно было назвать настоящей чистюлей, всё общежитие Аоба никогда даже близко не подходило к состоянию нечистоты.

— Когда убираешь чью-то комнату, обычно заглядываешь в ящики, — продолжил Юто.

 Лицо Сэнри исказилось в хмурой гримасе.

— Их трогали?

— Да.

— Уверен? Когда?

— Не знаю... Но я уверен, что она там убиралась сегодня днём. Мне это показалось подозрительным, поэтому я оставил ластик в конкретном месте для проверки.

— И ты что-то узнал?

— Да. Он был чуть сдвинут влево, на сантиметр. Так что я точно знаю, что она туда заглядывала.

— Ты правда до такого додумался? — сказала Уки, в голосе которой смешались восхищение и тревога. Но выражение лица Юто не изменилось.

— Но дело не только в этом, — сказал он. — Сегодня приходила Такахаси-сан, и пока она была здесь, она сказала, что Комори-сан на днях к ней заходила... и расспрашивала о нём.

 Уки посмотрела на Сэнри. Лицо сестры внезапно стало очень суровым. Юто мог говорить только об одном человеке.

 Ватару Сакума. Бывший глава общежития Аоба, а также клиники Аоба на первом этаже. Он также был приёмным отцом Сэнри и Юто и какое-то время заботился и об Уки — тогда она стала видеть в нём отца.

 Правда о его причастности к этому делу ребятам рассказали чуть больше полугода назад, во время их реабилитации в больнице. Когда они услышали новости от Такуру, то просто не могли в это поверить — они не хотели в это верить. Но, пока он им всё рассказывал, его глаза давали понять, что, как бы сильно они ни противились принятию этого, это была неоспоримая правда.

 О причастности Сакумы Такуру, Хинаэ и другие знали ещё до того, как об этом узнали трое из общежития Аоба, и они сильно мучились вопросом, говорить ли им об этом, вплоть до того, как эти слова сорвались с губ Такуру. Если бы Уки и Юто не согласились с просьбой Сэнри рассказать им правду, вполне возможно, что её от них скрыли бы навсегда.

 По данным полиции, Сакума был объявлен пропавшим без вести вскоре после последнего убийства. По сей день ни его самого, ни его тела так и не нашли — но Уки и остальные знали, что с ним случилось на самом деле. Они также знали, кто заставил его тело исчезнуть — вероятно, ради того, чтобы скрыть правду.

— Что она ещё у неё спрашивала, Юто? — поинтересовалась Сэнри, и её голос стал чуть тише.

— Она спрашивала, каким он был, когда жил здесь, что он за человек, говорил ли он, что куда-то собирается... — ответил Юто. — Она ещё спрашивала про Такуру.

— Понятно... Юто, ты проверил свои ящики? Что-нибудь пропало?

— Вроде нет.

— Проверь ещё раз, на всякий случай, — сказала Сэнри. Затем повернулась к Уки. — Ты тоже проверь свои, Уки, а я проверю свои.

 Все трое отправились осматривать свои комнаты, но ничего странного не обнаружили. Особенно Уки и Сэнри — даже при подозрении, что несколько вещей могло сдвинуться на пару сантиметров, у них не было такой предусмотрительности, как у Юто, так что они не могли сказать наверняка. Насколько они поняли, из их комнат ничего не пропало.

 Закончив осмотр своей комнаты, Юто подошёл к Сэнри и сказал:

— Да, ничего не пропало.

 Она кивнула и направилась осматривать комнату рядом с её собственной — ту, что была напротив комнаты Юто. Комнату Такуру. Сейчас она не использовалась, но все трое регулярно в ней убирались до присоединения Комори.

— Ничего не пропало, но... вот эти папки лежат не в том порядке, какой я помню... — пробормотала Сэнри, разглядывая книжные полки, каждый ряд которых был до отказа заполнен книгами, журналами и различными папками.

— Ты помнишь, в каком порядке они лежали? — удивлённо спросила Уки.

— После того, как полиция забрала большую часть, я взяла остатки из коробки и разложила их здесь. Вы с тех пор ничего не переставляли?

— Нет... Значит, это она их переставила? — голос Уки всё больше наполнялся тревогой.

 Не отрывая взгляда от книжной полки, Сэнри ответила:

— Скорее всего. Да, наши комнаты выглядят как обычно, но если догадка Юто верна и она приложила усилия, чтобы так казалось, значит, она хотела что-то скрыть. Если бы она не хотела ничего прятать, то просто убралась бы как обычно. Например, странно, что ластик Юто оказался сдвинут всего на сантиметр, а не дальше. Такая мелочь при уборке не должна иметь значения. А почему комната Такуру не соответствует этому правилу... Наверное, она не ожидала, что кто-то заметит.

 Сэнри говорила отстранённо. В отличие от неё, в голосе Уки явно слышалось беспокойство.

— Зачем она это делает? — спросила она.

— Может, она журналист? — предположил Юто, в голосе которого даже послышался лёгкий энтузиазм. — Типа, она расследует это дело, а когда соберёт достаточно информации, продаст историю. Поэтому она так странно нас опекает — чтобы никто другой не смог заполучить сенсацию и она могла оставить её себе.

 На лице Уки появилась недоверчивая улыбка.

— Ну, это же неправда, — сказала она.

 Но лицо Сэнри такого же веселья не выражало.

— Сэнри? — позвала её Уки, пытаясь добиться ответа, но та лишь покачала головой.

— Я так не думаю, Юто. Вряд ли она журналист — уверена, она официально назначена воспитательницей... Хотя, наверное, любой может сливать информацию заинтересованным сторонам и получать за это вознаграждение. И мы уже несколько раз с таким сталкивались, — сказала она.

 Наблюдая за тем, как Юто кивает, Уки вспомнила множество устремлённых на них за последние полгода взглядов. Взглядов невинного любопытства, возникших в периоды скуки и застоя, с которыми столкнулась публика. Взглядов, а также журналистику в целом, взявших всю её семью в плен, не осознавая, что их пристальное внимание не только ранит тех, на кого оно направлено, но и полностью их парализует.

— Кстати, я об этом не думала, но сейчас поняла, что она забрала реестр. Если бы она хотела показать его начальству, то могла бы просто попросить выслать ей электронную копию, но она намеренно унесла с собой довольно толстую стопку бумаг, — сказала Сэнри.

— Т-ты думаешь, она с ним что-то сделала? — спросил Юто. Он уже начинал злиться.

— О нет... Наверное, не стоило использовать его для блефа... — с расстроенным вздохом Сэнри достала с книжной полки папку. Встревоженная Уки попросила её объяснить, о чём она говорила. — Я просто хотела чётко показать им наше финансовое положение. Хотела продемонстрировать, что мы делаем всё правильно, и хотела, чтобы это было в удобоваримом формате. Но раз это не помогло... Сколько же бумаги я перевела... А у нас и так осталось мало чернил...

 Услышав истинную причину расстройства Сэнри, Уки рассмеялась. Чего ещё можно было ожидать от девушки, бежавшей из школы с полностью растрёпанными волосами, чтобы успеть на распродажу? С ней во главе бюджет дома всегда был на удивление сжатым.

 Юто, должно быть, чувствовал то же самое, раз на его лице появилась кривая улыбка.

— Хе-хе. Ты не меняешься, да, сестрёнка?

— И что это значит? — возмущённо сказала Сэнри. Затем, после короткой паузы, она подняла взгляд от папки, которую держала в руках. — Ладно, здесь тоже ничего не пропало. Хотя я и не думала, что должно.

 Закрыв папку, она поставила её обратно на полку. Затем мягко положила руку на голову Юто.

— Пока ничего не пропало, мы не можем возрожать Комори-сан и спрашивать, что она ищет. У нас нет доказательств, а значит, эти выводы могут быть безосновательными. Если бы мы с ней об этом заговорили, она бы могла на это сослаться и просто сделать вид, что не понимает, о чём мы.

— Ты права... — сказал Юто с поражённым видом. Естественно, рука Уки тоже легла ему на голову. Она слегка погладила его по волосам. Юто был умным мальчиком и понимал, что Сэнри говорила правду — что, несмотря на его опасения, сейчас эту тему лучше не поднимать.

— Я тоже не буду её спрашивать о реестре. Только если он каким-то образом не станет общедоступным. Но пока давайте вести себя так, будто ничего не было. Мы всё равно не сможем запереть наши комнаты снаружи, так что если она хочет что-то выяснить — пусть.

 Сделав паузу, Сэнрои посмотрела на брата и сестру, а затем положила свободную руку на голову Уки.

— Уки. Юто. Мы должны вести себя так, будто нас ничто не может вывести из равновесия. Никто из нас не сделал ничего плохого и не собирается. Поэтому давайте не будем его разочаровывать, хорошо?

 Уки и Юто ответили сияющими улыбками — кого именно она имела в виду, никому из них спрашивать было не нужно.

 ***

 Со следующего дня Комори говорила всё меньше и меньше. Она всё ещё приветствовала детей и поддерживала лёгкую светскую беседу, но было ощущение, что их отношения из тёплых и радушных превратились в холодные и официальные.

 Прошла неделя. Она шутила уже не так часто, как в первые дни, и смеялась крайне редко. Кроме того, она не задерживалась после ужина и часто уходила сразу же по окончании уборки.

 Уки, как и Сэнри с Юто, просто вела себя как ни в чём не бывало. Однако иногда она не могла избавиться от чувство, что за словами и действиями Комори стоит какой-то скрытый мотив. Даже мелочи вроде «С возвращением. Вы поздновато, всё в порядке?» или ежедневные заполнения журнала — неотъемлемые элементы работы воспитательницы — теперь казались Уки подозрительными. И, возможно, такое подозрительное отношение просачивалось и в слова Уки, так как атмосфера между ней и Комори стала заметно холоднее и отстранённее.

 Сэнри, казалось, тоже чувствовала эту перемену. Однажды ночью, сразу после ухода Комори, Уки облегчённо вздохнула, но Сэнри тут же её одёрнула.

— Уки, — резко сказала она.

— Прости. Я не должна была, — робко ответила Уки. Сэнри мягко улыбнулась и погладила её по голове.

 Несмотря на всё прошедшее время, Комори так и не сказала ничего касающегося инцидента, а реестр, беспокоивший Сэнри, похоже, не был обнародован.

 Но однажды вечером, во время ужина, как раз когда Уки стала надеяться, что её опасения были напрасны, их трапеза была внезапно прервана:

— Знаете, мне вот всё интересно... Кто раньше сидел на этом месте?

 Прямо посреди наслаждения горячим набэмоно слова Комори заставили руки каждого замереть. (прим. пер.: набэмоно — японские блюда, готовящиеся в горшке на манер фондю. Это могут быть разные конкретные блюда)

 Уки сидела на привычном месте. Сэнри и Юто сидели рядом друг с другом со стороны кухни. А Комори — напротив неё, рядом с диваном, где обычно сидел Юто. Но место рядом с Уки — напротив Сэнри и Юто — было пустым. По неписаному правилу, установленному ребятами, оно должно было оставаться пустым. И касалось оно не только их — когда бы ни приходили Хинаэ и Хана, частые гости общежития, они никогда на это место не садились. Разумеется, и на Комори это тоже распространялось.

— Не говорите глупостей. Это место не для кого не предназначено. Просто я недавно купила этот котацу, так что мы ещё не определились с местами, — объяснила Сэнри. Её голос звучал бодро и весело, и ещё до окончания речи она уже вернулась к еде. Она даже улыбалась. И всё же, несмотря на внешние признаки радости, её глаза были тёмными, опущенными. Она не смотрела на Комори, а сверлила взглядом поверхность котацу.

 Следуя её примеру, Уки и Юто тоже вернулись к еде, но ничего не сказали. Пока они ели, звон их столовых приборов в ушах отдавался оглушительно громко.

— Это было место Юи? Я заметила, что вы и на кухне всегда оставляете свободный стул, — продолжила допытываться Комори. Уки намеренно не переставала есть, изо всех сил пытаясь скрыть, что у неё сердце ушло в пятки.

— Нет, не её. И не оставляем.

 Вместо того, чтобы дать слово Сэнри, Юто сам опроверг это предположение. Его голос звучал твёрдо и непоколебимо.

 Комори отложила палочки и перестала есть. Теперь она смотрела прямо на детей.

— Тогда... это было место Такуру?

— Мне показалось, Юто Вам только что сказал, что мы не оставляем стул свободным ни по какой причине, — ответила Сэнри, и в её голосе едва заметно проступило раздражение. Это был первый раз, когда из уст Комори прозвучали имена Юи и Такуру.

— Раз это не специально, то почему он всегда пустует?

 Сэнри едва не начала говорить, но остановилась. Молча наблюдавшая за ней Уки понимала её чувства так, будто сама их испытывала. Лицо Сэнри было, бесспорно, ещё детским, и всё же в тот миг оно сияло максимально возможной зрелостью. Казалось, в этой ситуации она была взрослой.

 Наступила тишина... Но вскоре Сэнри снова заговорила:

— Боюсь, это Вас не касается, Комори-сан.

— Простите, я знаю, что для вас эта тема болезненная, но я очень хочу знать. И, конечно, мне хочется больше узнать о Юи, но особенно я хочу понять, кем для вас был Такуру. Потому что, если честно, я не могу думать о нём хуже. То, что он с вами сделал... Это непростительно, — выпалила Комори.

 Когда Уки это услышала, внутри неё поднялось чувство, которое она не могла описать, — которого она раньше никогда не испытывала. Не в силах с ним совладать, она резко опустила тарелку, которую держала в руках, на стол.

— Вас это не касается, — чётко сказала она.

 На этом ужин продолжился в молчании. Когда все закончили есть, Комори сказала, что сама всё уберёт, и ребята позволили ей это сделать. Никто из них не был в состоянии завязать хоть какой-то разговор, сколь бы незначительным он ни был.

 Вернувшись в свою комнату на третьем этаже, Уки села за стол — скорее, по привычке, — но не смогла сосредоточиться на домашнем задании. По какой-то странной причине тишина, сопутствовавшая ей в одинокой комнате — которая обычно её вовсе не беспокоила, — теперь её невыносимо раздражала. Она забралась в кровать и попыталась уснуть, но сколько бы ни лежала, веки неё даже не отяжелели.

 В конце концов Уки сдалась и вышла из комнаты. Спускаясь вниз, она заметила, что из гостиной на втором этаже в коридор просачивается свет. Должно быть, Комори всё ещё была там. При сложившихся обстоятельствах Уки меньше всего хотелось туда заходить, поэтому она просто продолжила спускаться.

 Когда она вошла в смотровой кабинет ныне несуществующей клиники Аоба, она увидела сидящую за компьютером Сэнри — она даже не включила свет, оставив тусклое свечение монитора единственным источником освещения. Казалось, она вводила данные в реестр.

 Скорее всего, она знала, что Уки вошла в комнату, но всё равно продолжала молча работать. Ничего не говоря, Уки села на смотровой стол, свесив ноги с края.

 Несколько минут она просто наблюдала за тем, как сестра, освещённая монитором, работает.

 Наконец, Сэнри нарушила тишину:

— Где Юто? — спросила она.

— В своей комнате, наверное, — ответила Уки.

— Хорошо, — мгновение Сэнри промедлила, а затем снова заговорила: — Прости, Уки.

— Нет, не извиняйся. Это я должна извиниться.

 Разговаривая, они услышали голос Комори наверху. Похоже, она с кем-то говорила по телефону. Затем её голос начал становиться громче, и они услышали, как она спускается вниз.

 Сэнри немедленно выключила монитор. Уки удивилась внезапной темноте, окутавшей комнату, но прежде чем она успела что-то сказать, Сэнри взяла её за руку и они обе скользнули в кабинет томографии, примыкающий к смотровой.

— Молчи, — прошептала Сэнри ей на ухо, и Уки кивнула. Темнота была такой густой, что она не видела даже собственной руки перед лицом.

 Комори не заставила себя долго ждать: она вошла в комнату, заняв место, где до этого стояли девушки.

— Да... Да. Я знаю. Но теперь они точно настороже. Честно, понятия не имею, что у них в голове, — говорила она в телефон.

 Тон её голоса отличался от того, к которому привыкли Уки и остальные. Он был гораздо ближе к тому, которым она говорила с Уки и Юто о двух женщинах в супермаркете.

— Теперь будет довольно трудно за несколько дней сократить дистанцию между нами, — продолжила она. — Так что нет, о Миясиро я ничего нового не узнала.

 Уки почувствовала, как Сэнри напряглась. Она задержала дыхание, не желая пропустить ни единого слова от доносившегося через дверь приглушённого голоса.

 Человек на другом конце провода говорил с Комори целую вечность. Ни Уки, ни Сэнри не могли разобрать, что он говорил, но было ясно, что голос у этого человека был повышен.

— Я же говорю, они не такие. Но даже так, обещаю Вам, чего бы мне это ни стоило, я не успокоюсь, пока не добьюсь от них того, что нам нужно. Да... Да... Понимаю. Простите, что это заняло столько времени, но, пожалуйста, подождите ещё немного.

 После этих слов Комори, похоже, повесила трубку. Наступила короткая пауза, а затем она издала долгий, тяжёлый вздох.

 Она ещё какое-то время была в смотровой, но в конце концов послышались звуки её шагов по направлению к выходу — она вышла через приёмную, а не по лестнице. Должно быть, она собиралась уходить.

 Даже после того, как стих звук запирающейся двери, Сэнри всё ещё не двигалась. Уки тоже не издавала ни звука, просто сжимая руку сестры.

 Наконец, когда прошла целая минута, Сэнри жестом предложила Уки выйти из кабинета томографии. Несмотря на почти полное отсутствие в комнате света — единственным его источником был просачивающийся через окно одинокий луч, — Уки привыкшими к темноте глазами видела выражение лица Сэнри. Никогда прежде она не видела её такой опустошённой.

— Даже спустя столько времени... — тихо сказала Сэнри.

— Что? — растерянно переспросила Уки.

— Уки. Ты знаешь, чьё это было место?

 Уки замолчала, её лицо исказилось гримасой. Сэнри же улыбнулась — улыбкой такой же опустошённой, как и выражение её лица. Казалось, она точно знала, как отреагирует сестра.

— Я чувствую то же самое. Когда она меня об этом спросила, я... я не смогла ей ответить. Или... скорее, не хотела отвечать... Поэтому я сказала... Даже спустя столько времени... Даже спустя столько времени я не могу занять это место...

 Уки не знала, как ответить на слова сестры. Что же мешало им садиться на то место? Ностальгия? Сожаление? Или, может, тепло делимых ими воспоминаний?

— Сэнри, она говорила о Такуру... И она сказала, что пытается что-то от нас узнать... — сказала Уки.

— Знаю, — ответила Сэнри. — Интересно, был ли Юто прав... — опустошённость на её лице уже исчезла, сменившись твёрдым, решительным взглядом. Повернувшись к Уки, она дала ей те же указания, что и раньше, — вести себя так, будто ничего не произошло.

 ***

 На следующий день.

 Уже наступал закат, и Уки с Сэнри только вернулись из школы домой, когда услышали раздавшийся снизу голос Комори:

— Сэнни! Юки! Скорее идите сюда!

 Девушки поспешили вниз по лестнице и увидели Комори, стоящую у входа прямо рядом с Юто. Присмотревшись, они с шоком обнаружили, что у Юто на лбу красовался большой кровоподтёк. Из области вокруг него сочилась кровь.

— О нет, Ю! — закричала Уки, подбегая к нему. Он прижимал к кровоточащей ране носовой платок, и его губы дрожали, пока он изо всех сил старался терпеть боль.

— Чёрт, что случилось?! — воскликнула Сэнри.

— В него бросили камень. Кажется, это был младшеклассник, — обяснила Комори.

— Уки, отведи его в смотровой кабинет. Посади его под свет. Я сейчас подойду, — сказала Сэнри.

— Да! — Уки немедленно последовала её указаням и отвела Юто в смотровой кабинет. Он вполне мог идти, но время от времени издавал короткие стоны, когда через его рану проходила волна боли.

 Не говоря больше ни слова, Сэнри усадила его на смотровой стол и пристально посмотрела ему в глаза.

— Юто, тебя ударили куда-нибудь ещё? — спросила она, осматривая его.

— Нет, — ответил он.

— Тебя тошнит? В глазах не двоится? — продолжила она. Юто настаивал, что с ним всё в порядке, но Сэнри заставила его убрать носовой платок, чтобы осмотреть рану. — Вроде, чисто... Не помнишь, какого размера был камень? — спросила она.

— Не уверен... Думаю, не очень большой, — ответил Юто.

— Что ж, как бы то ни было, он тебя изрядно поранил. Уки, нужны влажная салфетка и вода. И ещё марля и пластырь.

— Да, — немедленно ответила Уки.

— Я-я знаю, что это похоже на царапину, но это всё равно травма головы. Ты уверена, что ему не нужно в больницу? — настаивала Комори, в голосе которой явно слышалась паника.

 Но Сэнри покачала головой.

— Ладно, тогда, может, хотя бы продезинфицировать?

— Рана не очень глубокая, и внутри я ничего не вижу. В такой ситуации лучше избегать дезинфекции. Просто промыть тёплой влажной салфеткой, чтобы остановить кровотечение, — объяснила Сэнри. 

 Пока она говорила, Уки принесла всё необходимое. Сэнри взяла вещи и стала обрабатывать рану брата.

— Уки? Не позаботишься о Комори-сан, пока я занимаюсь братом? — сказала она.

— Что? — растерянно переспросила Уки.

 Не убирая давления с влажной салфетки, Сэнри указала глазами на ногу Комори.

— Не скажу наверняка из-за её джинсов, но судя по тому, как она прикрывает ногу, полагаю, она тоже ранена. Так ведь, Комори-сан?

 Неловко переминаясь с ноги на ногу, Комори ответила:

— Я просто упала. Ничего страшного.

 ***

 Всё произошло, когда Юто возвращался домой после встречи с другом в библиотеке. Вскоре после того, как они разошись, к нему внезапно подошла группа из трёх учеников начальной школы. Примерно четверо- или пятиклассники, и их одежда соответствовала самым популярным на тот момент тенденциям.

 Трое мальчишек спросили, не из общежития ли Аоба Юто. Он проигнорировал вопрос, решив, что не стоит связываться. Но после короткого молчания он внезапно почувствовал удар прямо по лицу. В тот самый миг, когда он понял, что в него бросили наполовину полную плачтиковую бутылку, следом тут же последовал и твёрдый камень.

 Один из троицы замахнулся, чтобы бросить в Юто ещё один камень, как вдруг кто-то заслонил его собой. Это была Комори, которая случайно проходила мимо. Камень отскочил от неё, но из-за того, что она так резко бросилась вперёд, чтобы заслонить Юто, она потеряла равновесие, упала на колени и сильно ободрала одно из них о землю. Затем она яростно закричала на мальчишек, и они быстро убижали.

 Эту историю Комори рассказала Уки и Сэнри за обеденным столом. В тот день они решили поесть за ним, а не за привычным котацу. Обе сестры низко ей поклонились в знак благодарности.

— Ой, не стоит. И вы же меня перевязали, так что мы квиты, — сказала она. С этими словами Комори выставила колено из-под стола и постучала по пластырю, который наклеила Уки. — Что важнее, Юю, ты точно в порядке?

— Не волнуйтесь. Я проверю его сегодня вечером, и если боль усилится или появятся другие симптомы, я сразу же его отведу к врачу, — немедленно ответила Сэнри.

 Юто легонько дотронулся до марли, прикреплённой пластырем к его голове, проверяя, не пропиталась ли она кровью. Убедившись, что она сухая, он мягко улыбнулся и сказал:

— Я в порядке.

— Такое часто с вами? — спросила Комори. Боль на её лице в тот момент намного превосходила любую боль, которую она могла чувствовать от своей травмы.

— На нас постоянно глазеют и отпускают колкости... Но это первый раз, когда кто-то правда попытался нам навредить, — ответила Сэнри.

— Ты их знал? — спросила Уки.

 Юто покачал головой.

— Нет... Наверное, они были из четвёртого или пятого класса, и, думаю, живут рядом... — сказал он. Затем на мгновение замолчал, а после повернулся к Сэнри. — Эй, сестрёнка? Даже после всего этого... я не сказал им ничего плохого...

— Что? — растерянно спросила Сэнри.

— Убегая, они говорили много гадостей о Такуру... Но даже после этого, честно, я не сказал им ничего плохого, — глядя на Сэнри, Юто пояснил, что он имел в виду. В его глазах виднелись слёзы.

 Стараясь не задеть его рану, Сэнри мягко погладила Юто по голове.

— Горжусь тобой, — прильнув к её руке, Юто вытер глаза. Уки медленно одобрительно ему кивнула. Хотя внутри неё кипел гнев, его перевесила огромная гордость за своего брата.

— Почему вы так поступаете? — нарушила молчание Комори. Её взгляд скользил между детьми. — Как вы можете быть такими взрослыми? Они делают с вами такие ужасные вещи, а вы просто принимаете это как должное — и даже не жалуетесь! Я думала, вы должны быть детьми? Почему вы ведёте себя как взрослые? Я бы в вашем возрасте, наверное, с ума сошла... Нет, даже сейчас я бы сошла с ума. Так почему? Почему вы позволяете этому сходить с рук?

 Комори снова замолчала. В конце концов, её взгляд упал на пустое место за столом.

— Это как-то связано с ним? Поэтому вы просто стискиваете зубы и терпите, даже когда плачете от боли? Он правда для вас так много значит?

 Этот вопрос повис над головой Уки. Судя по тому, как Комори его сформулировала, её беспокойство о детях было слишком велико, чтобы они могли просто отмахнуться привычным «Это вас не касается». И всё же у Уки было чувство, что, как бы они ни ответили, Комори воспользуется этим как возможностью копнуть глубже. Из-за этого гнетущая тишина только разрасталась.

 В конце концов, молчание нарушила Сэнри.

— Знаете, раньше я не очень умела подбирать слова, — сказала она с болезненной улыбкой. Было ясно, что она чувствовала, будто у неё нет иного выбора — только говорить. Уки и Юто смотрели на неё с лёгким удивлением. — Комори-сан, как Вы думаете, что значит быть взрослым? — спросила она.

— Что? — переспросила Комори.

— Как Вы знаете, мы трое, а также Такуру... и Юи — все мы бывшие пациенты с Синдромом Дитя Хаоса. Я не знаю, кто именно так назвал этот синдром, но уверена, что он был прав, используя слово «дитя». В конце концов, все мы без исключения тогда были детьми. И физически... и умственно.

 Сэнри положила руку на грудь.

— Общеизвестно, что Такуру был первым, кто излечился от Синдрома Дитя Хаоса. И хотя я не знаю, как ему это удалось... думаю, что он победил его, потому что стал взрослым. В полном смысле этого слова. Я считаю, что он излечился от синдрома, когда перестал быть ребёнком... И он сделал это раньше, чем кто-либо из нас.

— Уверена, даже если вы не взрослые физически, вы уже можете считаться таковыми, — сказала Комори.

— Интересно... — задумчиво произнесла Сэнри. — Что на самом деле значит быть взрослым? Как Вы это определяете? Это тот, кому больше двадцати лет и кто юридически считается взрослым? Тот, кто финансово независим? Тот, кто перестал расти физически? Тот, чей ум полностью созрел? Если что-то из этого, то я не понимаю, почему Такуру излечился первым. Он был эгоистичным, самодовольным, самоуверенным болваном, который искренне верил, что логика превыше всего. Он всегда лишь заставлял нас волноваться.

 Уки смотрела на сестру. С того места, где она стояла, ей не было видно глаз Сэнри, так что ей было трудно понять, о чём она думает. Но, несмотряя на это, она не могла отвести от неё взгляа.

— И несмотря на все эти недостатки, он старался больше всех сделать что-нибудь с тем, что причиняло нам боль. Может, это прозвучит странно, но я считаю, что Такуру пострадал больше всех нас. Даже когда он сталкивался с такими хаосом и болью, расследуя то дело... он всё равно изо всех сил старался быть к нам добрым. Таким добрым, и всё же... таким, таким эгоистичным... Он никогда не останавливался подумать, что из-за его поступков почувствуют другие... Но он всё равно их совершал. Вот почему... — Сэнри замолчала, подыскивая нужные слова. Она подняла взгляд на Комори и печально улыбнулась. — Вот почему я считаю, что быть взрослым — значит изо всех сил стараться быть добрым, несмотря ни на что. И если это так, то Такуру взрослее, чем кто-либо из нас может только желать стать. И мы должны следовать его примеру. Мы — дети, и какие бы испытания ним ни встретились — что бы мир нам ни бросал, — мы тоже должны стать настоящими взрослыми.

 Комори просто смотрела, поражённая этой юной девушкой. Услышав её ответ, она больше не желала задавать вопрос, на который Сэнри так прямо и не ответила: «Действительно ли Такуру так много для них значит?»

 ***

— Прости, ненавижу такие моменты, — обратилась Сэнри к Уки. — Позвони мне, если что-то понадобится. Надеюсь, мне разрешат оставить телефон включённым, — с этими словами Комори и Сэнри покинули общежитие Аоба и отправились в больницу.

 Сэнри нужно было пройти несколько обследований по Синдрому Дитя Хаоса. Даже после выписки пациенты, ранее страдавшие от синдрома, обязаны время от времени проходить осмотры. Хотя это было обязательно, ради помощи в исследованиях синдрома Уки и остальные добровольно оставались на ночь в больнице раз в месяц, и там во время сна у них отслеживали мозговые волны.

 Сэнри не хотела ехать, так как беспокоилась о Юто, — она даже просила персонал больницы разрешить ему остаться с ней, — но Юто заверил её, что с ним всё будет в порядке. Итак, проводив их, Юто вернулся в свою комнату — он, должно быть, очень устал, — и Уки вскоре тоже поднялась к себе.

 Закончив домашнее задание, а также некоторое время поразмыслив, правильно ли она обработала рану Комори, Уки легла в постель. Но как только к ней наконец пришла сонливость и она перестала читать, она услышала, как через стену доносится едва слышный стон.

 Сорвав с себя одеяло, Уки побежала к комнате Юто и постучала в дверь. Но ответа не последовало. Не желая ждать, Уки открыла дверь и увидела Юто, сидящего на своей кровати в полной темноте, прижимыющего колени к груди.

— Нет... Всё в порядке, Ю. Я здесь... — тихо сказала она.

 Это был один из приступов паники, к которым, к сожалению, они все уже привыкли. Уки быстро включила свет, села на кровать и обняла Юто за плечо, прижав его к себе.

— П-прости... — выдавил он сквозь слёзы.

— Всё нормально. Тебе не за что извиняться, — прошептала Уки.

 На мгновение она подумала позвонить Сэнри, но, раз он не задыхался и не бился в конвульсиях, решила, что справится сама. Пока кто-то из членов семьи остаётся рядом с ним, приступ паники вряд ли усилится. А если симптомы и станут серьёзнее, Уки будет знать, что делать, чтобы их смягчить.

— Всё хорошо, Ю... Всё хорошо... — обхватив его плечо рукой, она ритмично похлопывала его по спине, снова и снова повторяя эти слова.

 Она посмотрела на руки Юто. Во время приступов паники он всегда держался за локти и прижимал руки к груди так сильно, как только мог. Если бы он поднёс руки к голове, чтобы закрыть уши, это бы означало, что симптомы усиливаются. Но ослабевшая хватка, напротив, означала, что приступ паники отступал.

— Всё хорошо... Всё будет хорошо... — примерно через десять минут Уки увидела, что его руки стали расслабляться, и облегчённо вздохнула. Взглянув на его лицо, она заметила, что в его рассеянных, блуждающих глазах снова появилась жизнь. — Ты в порядке? — спросила она.

 Юто неловко кивнул.

— Прости... Теперь в порядке... — сказал он.

 Кивнув в ответ, Уки встала с кровати и направилась к выходу из комнаты. Её взгляд упал на пустую кровать рядом с кроватью Юто. Это была кровать Юи. Простыни были сложены и убраны, матрас был голым. Его белый, неживой вид напомнил Уки о больнице, где она когда-то лежала.

 Прежде, чем она успела это осознать, её глаза автоматически стали искать знакомую голову с длинными волосами.

— Уки?.. — раздался сзади голос Юто. Вслед за его словами в голове Уки прозвучал вопрос Сэнри:

 «Как думаешь, что значит быть взрослым?»

— Ю... — сама того не замечая, Уки так сильно сжала руку, что ногти впились в кожу. Когда ладонь пронзила боль, вместе с ней пришла и волна решимости.

 «Сделай шаг. Не отступай», — приказала она себе.

 Внезапно Уки заговорила:

— Я знаю, что об этом трудно говорить, но... Я хочу, чтобы ты рассказал мне об этих приступах, — Уки снова села на его кровать. — Что случилось во время землетрясения?

 Юто выглядел удивлённым, застигнутым врасплох такой внезапностью. Уки молча ждала его ответа, и в конце концов он слегка кивнул. Судя по его лицу, он, похоже, решил, что от вопроса не уйти.

— Прости... Если тебе правда тяжело, то не стоит...

— Нет, всё нормально, — заверял её Юто. — Наверное, я тебе никогда не рассказывал, что тогда произошло...

 Уки кивнула. Раньше она никогда не могла спросить его о прошлом. Наверное, они оба избегали этой темы.

 Юто медленно начал рассказывать:

— Я мало что помню о том, что было до землетрясения. Мы с Юи шли по Сибуе с мамой и папой. Я шёл рядом с папой, а Юи — рядом с мамой. Она держала маму за руку, а я держал за руку папу. Помню, я тогда очень устал. Потом началось землетрясение. Я упал, и вся моя усталость сразу прошла. Люди бегали вокруг нас в разные стороны. Они кричали. Я пытался втать, но как бы ни старался, у меня не получалось.

 Должно быть, это было из-за всеобщей паники, возникшей сразу после землетрясения в 22:28. В то время вокруг пострадавшей больше всего станции Сибуя была куча людей.

— Я помню звук разбивающихся окон и низкий скрип отовсюду. Как будто повсюду были барабаны, — продолжил Юто. — Здания вокруг падали. Когда я внезапно очнулся, то понял, что упал и больше не держу папу за руку — я держался за Юи. Люди продолжали нас топтать, но Юи всё кричала, чтобы я ни в коем случае её не отпускал. Когда земля наконец перестала трястись, я смог встать... но тут же понял, что мы потеряли маму и папу.

— Ю...

— Мы звали их снова и снова, но вокруг кричало так много людей, что они нас не слышали. Люди вокруг нас смыкались... Они были как стены... Я знал, что нам нужно бежать, но не знал, как. Но Юи внезапно потянула меня за руку. Она провела меня сквозь толпу, говоря, что нам нужно найти безлюдное место.

— Она была такой храброй... — прошептала Уки, и Юто кивнул. Когда произошло землетрясение, Юи ещё была во втором классе, а Юто должен был пойти в школу только в следующем году. Она была очень маленькой.

— Я не мог перестать плакать, — продолжил Юто. — Но что бы ни случилось, она никогда не плакала. Что бы ни происходило, пока мы шли, она всё повторяла: «Просто держи глаза закрытыми, Ю! Не открывай глаза!» Она защищала меня... И это означало, что она видела всё это, чтобы я не видел... Она не смогла бы тянуть меня за собой, если бы не видела... А я просто плакал и плакал, ничем ей не помогая. Я ничего не мог сделать!..

— Ты как, Ю? — голос Уки переполняло беспокойство. Юто сидел, обхватив колени руками, вспоминая всё, что произошло. Не задумываясь, Уки снова его обняла. Но Юто не шевелился.

— Нам обоим очень хотелось пить... И ноги ужасно болели... Мы думали, что они вот-вот подкосятся, но... Как раз когда мы думали, что упадём, из ниоткуда за нами погналась куча взрослых. Это были мужчины. Мы убегали так быстро, как могли, и в конце концов вбежали в разваливающееся здание. Именно тогда Юи впервые попыталась отпустить мою руку. Она завела меня в комнату со сломанной дверью и повторяла, чтобы я оставался там и не двигался... Я хотел закиричать — умолять её не отпускать меня, — но горло сильно болело... Я мог лишь хрипеть... Т-та комната... была такой... такой тёмной... Я...

 Уки чувствовала, как руки Юто начинают дрожать, а кулаки на его коленях сжимаются всё сильнее. Встревоженная, она начала говорить Юто, что ему не обязательно продолжать, но он взялся за её руку на его плече. Он крепко сжал её.

— Я остался в той комнате, а Юи убежала... Но они последовали за ней... Я ничего не мог сделать... Я слишком боялся, чтобы двигаться... — продолжил он. — С-спустя минуту я услышал, как мужчины говорили и кряхтели... И её тоже услышал...

— Ю, всё нормально... Можешь остановиться... — умоляла Уки. Но Юто не остановился.

— Я не мог пошевелиться... Я знал, что они прямо рядом со мной... Но было так темно... Я ничего не видел... Я слышал только её голос — она всё плакала и плакала... — выдавил он из себя. Когда по его лицу потекли слёзы, Уки обняла его так крепко, как только могла. Она слышала, как он всхлипывает у неё на груди, как из его губ вырываются стоны боли. И всё же его кулаки всё не разжимались. — Иногда... когда очень темно... я всё ещё слышу её... Она спасла меня... но я... я не смог спасти её... Я ничего не мог сделать... — пока Уки обнимала плачущего брата, она поняла, что и из её глаз потекли слёзы. Вытирая друг другу слёзы пижамами, они оба некоторое время сидели неподвижно.

 Почувствовав, что в комнате стало прохладно, Уки укрыла себя и Юто одеялом, и они легли. Юто продолжал всхлипывать у Уки на груди, но время от времени он звал свою сестру.

— Сестрёнка... — бормотал он. И каждый раз Уки отвечала ему: «Что такое?» — но затем понимала, что обращался он не к ней.

 Он обращался к Юи.

— Сестрёнка...

 Он говорил лишь это.

— Что такое?

 Она говорила лишь это.

 Юто продолжал её звать. Уки продолжала ему отвечать. Брат с сестрой держали друг друга, пока в конце концов не устали от слёз и не уснули в объятиях друг друга.

 ***

 Когда Сэнри на следующее утро рано вернулась из больницы домой, она была очень удивлена, увидев Уки и Юто.

— Почему вы так неважно выглядите? — спросила она голосом, полным беспокойства.

 Глаза обоих детей были сильно опухщими. Повернувшись к Уки, Юто слабо улыбнулся. Улыбнувшись в ответ, Уки коротко кивнула ему, а затем сказала:

— Да просто.

— В смысле? Вы от сестрёнки что-то скрываете? — пошутила Сэнри. Счастливо улыбнувшись, она не стала дальше допытываться.

 Позже в этот день Уки вернулась из школы и со всеми — включая Комори — обсуждала планы на ужин, когда к ним пожаловал гость.

— Простите, что так внезапно, но можно вас на минутку?

 Когда Уки открыла дверь и увидела лицо посетительницы, её внезапно осенило. Это была та женщина, которую она время от времени встречала в супермаркете. Та женщина, которая быстро покинула магазин после того, как Комори разозлилась на неё и её спутницу.

 Пока Уки стояла в оцепенении от шока, женщина сказала:

— Всего на минутку, — и протиснулась внутрь, не дожидаясь разрешения. Её сопровождал мальчик, выглядевший как ученик начальной школы.

 Проводив их в прихожую, Уки поднялась наверх, чтобы позвать Сэнри. Когда она вернулась с ней, то поняла, что сестра тоже узнала женщину, поскольку при первом взгляде слегка нахмурилась.

— Чем могу помочь? — с опаской спросила Сэнри.

— О, здравствуйте. Должно быть, Вы его старшая сестра. Не волнуйтесь, я здесь просто из-за того, что стряслось между Вашим братом и моим сыночком, — улыбаясь, женщина взяла за руку прятавшегося за ней мальчика и подвела его к себе.

 Мальчик тут же отвернулся, оказавшись на виду, и на его лице было ясно видно раздражение от того, что он здесь оказался.

— Видите ли, мой ангелочек вчера играл на улице. Ну, камнями кидался — знаете же мальчишек — и, боюсь, случайно попал в Вашего брата.

— Ах!.. — Уки ахнула от удивления и поняла, что на мальчике была одежда, очень популярная среди его сверстников.

— Боюсь, здесь какая-то ошибка. Юто сказал, что камень бросили в него, — сделав шаг вперёд, Сэнри ещё сильнее сократила расстояние между ней и женщиной. Её голос был спокоен, но Уки видела, что её руки сжаты в кулаки.

— Ну, я же сказала, мой мальчик просто играл. Он не хотел. Правда, дорогой? — она наклонила голову, чтобы посмотреть на мальчика, и он несколько виновато кивнул. Его руки были глубоко засунуты в карманы. — Хотя, если честно, это же просто дети. Мальчишки есть мальчишки, понимаете? Честно, я даже не считаю, что нам стоит с этим заморачиваться... Мы же взрослые люди, и это не такая уж большая проблема, так ведь?

— Боюсь, я не понимаю, — сказала Сэнри.

— Ну, я говорю: не думаю, что это такая уж большая проблема.

— Простите. Я всё ещё не понимаю. Что именно не является большой проблемой?

 С лица женщины на мгновение исчезла улыбка, сменившись свирепым взглядом. В её глазах явно читалась искра презрения. «Да кем ты себя возомнила?» — кричали они на Сэнри.

— Хм. В любом случае, я была бы признательна, если бы вы не стали поднимать из-за этого шум.

— И о чём же именно Вы говорите?

— Ну, знаете, всякие глупости вроде... рассказа персоналу больницы. Было бы просто замечательно, если бы мы могли просто оставить это между нами.

— Так, если я Вас правильно поняла, Вы хотите, чтобы я проигнорировала, что Ваш сын намеренно запустил камнем в лицо моему брату?

— Ой, ну что Вы. Он просто играл. Он не хотел в него попасть.

 Гнев Уки становился всё сильнее, но когда она уже собиралась дать волю своей ярости, Сэнри рукой её остановила. Рука дрожала.

 Сэнри глубоко вздохнула — должно быть, ей требовались все её силы, чтобы держать эмоции под контролем.

— Я не собираюсь никому об этом рассказывать. Я лишь хочу, чтобы он извинился перед моим братом.

— Зачем? Он просто играл, как мальчикам и положено.

— Пожалуйста, извинитесь перед моим братом, — повторила Сэнри.

 Женщина приблизилась.

— Боже, почему ты такая истеричка? Тебе не стыдно? Вести себя как ребёнок из-за мальчишеских шалостей...

— Извинитесь!

 Из-за спины Сэнри раздался гневный крик. Это была Комори.

 Держа Юто за руку, она быстрым шагом подошла к женщине и встала прямо перед ней.

— Я была там с ним, — сказала она. — Мне совершенно ясно, что Ваш сын намеренно бросил камень в Юто. Немедленно извинитесь.

— Ну, знаете... Какой смысл устраивать такую истерику?

— Если бы камень попал чуть ниже, он мог бы лишиться глаза! Извинитесь! Сейчас же!

 Женщина вздрогнула от угрожающего взгляда Комори, но не прошло и мгновения, как она расплылась в насмешливой улыбке.

— А Вы кто? Их воспитательница, или что?

— Да.

— О, дорогуша... Я знаю, что это Ваша работа, но, боюсь, Вам нужно поумерить свой пыл. Раздражаться из-за таких глупостей, как то, было ли это специально или мог ли он лишиться глаза, просто глупо. Правда, это неуместно. К тому же, в конце концов, получите вы одно маленькое извинение или нет — это неважно, — сказала женщина, и её улыбка становилась всё шире, а рука легла на плечо Комори. Очевидно, она ожидала, что воспитательница с ней согласится. — Итак... Если Вас это обрадует, полагаю, я должна извиниться перед Вами.

— Да что Вы... Не передо мной надо извиняться, — сказала Комори. Тяжело вздохнув, она обернулась и посмотрела на Уки с остальными. На мгновение бросила взгляд, не говоря ни слова. Казалось, она пыталась в чём-то себя убедить. Уки тоже не издала ни звука.

 В конце концов Комори с досадой почесала затылок и сказала:

— Раз до такого дошло... — она снова повернулась к женщине. — Если Вы прямо сейчас не извинитесь перед Юто, я подам заявление в полицию.

— Что, простите? — возмущёно ответила женщина.

— Ваш сын совершил нападение. Мне нужна вся информация о нём: имя, возраст и ваш адрес проживания.

— В-Вы же не серьёзно.

— Серьёзно, — достав руку из кармана куртки, Комори извлекла удостоверение и протянула его женщине. — Я офицер Комори из Отдела общественной безопасности Столичного управления полиции Токио. Я занимаюсь делами несовершеннолетних в этом районе. И теперь, раз уж добилась Вашего внимания, вынуждена сообщить, что деяние Вашего сына бесспорно является уголовным преступлением и попадает под мою юрисдикцию.

 Женщина была ошеломлена. Её глаза были размером с блюдца, когда она смотрела на полицейское удостоверение. Уки тоже была удивлена — да и Юто с шоком смотрел на Комори.

— Если не верите, я дам Вам свою визитку — Вы сможете связаться со мной по указанному там номеру. А теперь, как я уже сказала, мне нужны имя Вашего сына, возраст и адрес.

— Д-дорогой, извинись. Немедленно, — запинаясь, проговорила женщина, тыкнув сына в плечо. Мальчик, возможно, запуганный внезапной переменой в поведении Комори, немедленно выдернул руки из карманов, опустил голову и быстро пробормотал:

— Простите...

— Не мне! Юто! — приказала Комори.

 Мальчик резко повернулся к Юто, продолжая держать голову опущенной.

— П-прости меня!

 Юто с трудом нашёл, что ответить, — но, похоже, он молчал не от каких-то сильных чувств, а скорее потому, что был совершенно сбит с толку.

 Через несколько секунд мальчик поднял голову, но как только он это сделал, Комори внезапно схватила его за воротник модной рубашки и притянула к себе. Сверля его взглядом в упор, она сказала:

— А теперь слушай внимательно, засранец. Я тебя запомнила. Если ещё хоть подумаешь снова что-то такое выкинуть, я упеку тебя в колонию. Так что будь паинькой. Понял?

 И с этими словамит в доме воцарилась полная тишина.

 ***

 По гостиной расносился звук кипящего в котацу горшка. Сидя покруг нагретого стола, Комори и остальные обитатели общежития Аоба молчали. Они могли бы поесть за обеденным столом, но Комори сказала, что в этом нет необходимости, так как её колено уже почти зажило. Но за долгое время это было последнее, что она произнесла.

 Не учитывая, что Сэнри время от времени снимала поднимавшуюся на поверхность горшка пену, в комнате всё было бездвижно.

— Так, ну... а-а... Хм. Я... а-а-а... — Комори то и дело пыталась заговорить, но каждый раз у неё не получалось. Она неловко поглядывала на Уки и остальных, но всякий раз, когда их взгляды встречались, они тут же отводили глаза. Чувствуя себя крайне неловко, Уки посмотрела на Юто, но встретила такой же неловкий взгляд.

 В конце концов Сэнри выключила плиту, вероятно, придя к выводу, что кипело уже слишком долго. Затем она издала громкий, приувеличенно тяжёлый вздох, будто не желая делать то, что должна.

— Комори Аюми. Двадцать восемь лет. Не замужем. Должность: офицер Отдела общественной безопасности Столичного управления полиции Токио. Город проживания: Сайтама, — сказала она.

— Что? — прозвучали хором голоса всех троих.

— Получив сертификат воспитательницы в младшем колледже, Комори переехала в Токио, чтобы работать в детском саду. В возрасте двадцати пяти лет она ушла оттуда и сосредоточилась на работе в полиции. Затем прошла проверку благонадёжности и другие тесты, и благодаря своей квалификации и опыту работы в детском саду была назначена в Отдел общественной безопасности.

 Пока Сэнри продолжала словно зачитывать официальное досье на Комори, лицо воспитательницы напряглось.

— А-а-а, Сэнни, что ты делаешь?..

— Цели назначения Комори в общежитие Аоба. Первая — работа воспитательницей. Вторая — защита семьи преступника, выполнение работы полицейского. И третья, основная... — Сэнри на мгновение замолчала. — Выудить у семьи любую информацию касательно Миясиро, а также поиск любых возможных улик, способных помочь при вынесении ему приговора. Когда настанет время прокурорам принимать решение о мере наказания, они хотят иметь достаточно доказательств, чтобы добиться желаемого вердикта.

— Вердикта... Как пожизненное заключение? Или... даже хуже? — спросил Юто, показывая своё очевидное стремление стать юристом.

 Сэнри лишь покачала головой — она не знала ответа.

— Это непростое дело, — сказала она. — Поэтому Комори-сан забрала распечатку реестра, обыскала наши комнаты, расспрашивала нашу соседку о нашем отце и, кто знает, что ещё делала.

— О-ох... Похоже, я была невнимательна... — закрывшись руками, простонала Комори. — Когда вы узнали?

— Юто узнал о том, что Вы обыскивали наш дом и допрашивали соседку, около недели назад. О том, что Вы полицейский, — два дня назад, — объяснила Сэнри. — Прошу прощения, что скрывались, но на днях мы случайно подслушали Ваш подозрительный телефонный разговор с кем-то, поэтому я попросила проверить этот звонок. Только сегодня утром я получила подробное досье на Вас, а также ваши цели пребывания здесь.

— Боже... Ты, случаем, не связывалась с детективом Синдзё? Из полицейского участка Сибуи?

 Сэнри кивнула. Такэси Синдзё был детективом, оказывавшим огромную помощь Уки и остальным на протяжении всего дела. По словам Сэнри, она связалась с ним в ту же ночь, когда подслушала телефонный разговор Комори из кабинета томографии, и попросила его провести расследование в отношении воспитательницы. Ему потребовалось немного времени, чтобы выяснить, что она из Столичного управления полиции, и в больнице прошлой ночью он поделился с Сэнри этой информацией, а также всем остальным, что удалось узнать.

— Значит, она не журналист... — разочарованно пробормотал Юто. На это Комори криво улыбнулась. «Неужели похожа?» — словно говорила эта улыбка.

 Увидев это, Сэнри примерно так же улыбнулась. Затем она повернулась к Комори.

— Итак, что будет дальше, — начала она. — Я планировала рассказать Юто и Уки о досье, которое получила от детектива Синдзё, когда Вы уйдёте сегодня поздно вечером, и мы все собирались хранить это в тайне. Я не собиралась Вам, что мы знаем, кто Вы.

— Что ж, логично... — сказала Комори.

— Я говорю Вам это только потому, что Вы сами нам сказали, что Вы полицейский. Однако это меня и сбивает с толку. Зачем Вы это сделали?

— Потому что меня достали та мамаша с её ребёночком. Особенно мамаша. Вы же видели, как она себя вела... Поверить не могу, что такие люди вообще существуют! Представляете, быть настолько ужасной! — очевидно, расстроенная этим воспоминанием, Комори стукнула кулаком по столу. Её ответ был быстрым и не требовал размышлений. Возможно, раз её истинная личность уже раскрыта, теперь она почти не скрывала своих истинных чувств.

 Взгляды Уки и Юто метались по комнате, их рассеянность была вызвана смесью изумления и беспокойства.

 Сэнри снова криво улыбнулась.

— Я также слышала, Вы известны тем, что, мягко говоря, довольно агрессивны. Однажды, задерживая группу мальчишек, вымогавших деньги у прохожих, Вы зашли слишком далеко и Вам пришлось писать официальное письмо с извинениями их семьям. И это случилось не один, а два раза.

— Что?! Откуда ты знаешь?! — воскликнула Комори с ярко покрасневшим лицом.

 Уки и Юто, теперь уже слегка напуганные, стали потихоньку отодвигаться от Комори, чтобы её взгляд ненароком на них не упал.

— Ладно, — сказала Комори. Затем сделала вдох. — Вчера ты спросила, Сэнни: «Как думаешь, что значит быть взрослым?»

— Ага.

— Ну, я никогда всерьёз об этом не задумывалась, пока не встретила вас... Вы стараетесь быть лучшими, хотя вы всего лишь дети... А я, взрослая, шныряю по углам, скрывая свою настоящую личность и роюсь в ваших ящиках и шкафах. Что со мной не так?

 Услышав отчаянную самоуничижительную речь Комори, Сэнри улыбнулась, и эта улыбка цепной реакцией разошлась по Уки и Юто.

— Довольно интересный взгляд на ситуацию, — со смехом сказала Сэнри.

— Ну, раз уж мы зашли так далеко, пожалуй, спрошу. Вам что-нибудь известно об этом деле? — спросила Комори.

— Не больше, чем я рассказала полиции во время расследования.

— Уки и Юто это тоже касается?

 Младшие кивнули.

— Ну, мой начальник всё ещё считает, что вы с детективом Синдзё что-то недоговариваете. И хотя я ниикогда с этим детективом не встречалась, я провела с вами достаточно времени, чтобы понять, что, скорее всего, он прав. Так что вы точно ничего не знаете?

— Точно, — чётко произнесла Сэнри, и Уки с Юто тут же последовали её примеру, быстро кивнув. Комори внимательно осмотрела каждое из их лиц, пытаясь понять, говорят ли он правду. Но когда ни один из них не отвёл взгляда, она быстро сдалась.

— Ладно. Теперь мне всё ясно, — пробормотала она.

 Сэнри снова зажгла плиту, подогревая блюдо, которое готовила.

— Ну, раз уж с этим всё, думаю, пора есть, — сказала она.

— Что?.. — переспросила Комори, удивлённо глядя на Сэнри. — Ты... Ты всё ещё хочешь, чтобы я здесь осталась?

— О чём это Вы?

— Вы не собираетесь меня выгонять?

— Не знала, что у меня есть такая власть. Вы же наша официальная воспитательница, так ведь?

— Ну да...

— К тому же, даже если бы я могла, я хочу дать понять, что правда ценю то, что Вы сегодня сделали. Честно, если бы Вы не схватили за шкирку этого сопляка, я бы сама это сделала.

 Затем Сэнри сделала короткую паузу, переключив внимание на миску для Комори. Затем она протянула её сиделке.

 Комори посмотрела на Уки и остальных, её взгляд будто в последний раз спрашивал: «Вы правда уверены?» — прежде чем она с застенчивым видом наконец не приняла миску.

 В этот момент Уки пришла мысль, которую она вскоре озвучит. Мысль, которая должна быть хорошо продумана — обдумываема часами, днями, — но она вылетела из её уст так, будто это было нечто самое естественное.

— Раз Вы собираетесь есть с нами, Комори-сан, то Вам нужно пересесть. Это место Ю, — сказала она без тени колебания. Три широко распахнутые пары глаз немедленно на неё уставились. Однако вместо того, чтобы встречаться с каждой из них по очереди, она ответила только на взгляд Ю. — Ты не против, Ю? — спросила она.

— Конечно, — сказал Юто. Он тоже говорил без малейшего колебания. Убрав ноги из-за стола рядом с Сэнри, он пересел на своё привычное место. А Комори, которую вытеснили с места, теперь стояла напротив Сэнри.

— Ей можно сесть туда, Сэнри? — спросила Уки. Сэнри, немного ошеломлённая, мгновение не отвечала, но вскоре её удивлённый взгляд сменился мягкой, нежной улыбкой.

— Ох, что же мне с тобой делать... — сказала она.

 Затем вздохнула и покачала головой с притворной досадой.

— Я знала. Я знала, что ночью с вами что-то произошло, — сказала Сэнри. Её голос звучал на удивление счастливо. Комори тем временем понятия не имела, что происходит. Не обращая на это внимания, Сэнри жестом предложила ей сесть, и та тихо послушалась.

— Так что происходит? — спросила Комори, совершенно сбитая с толку.

— Комори-сан? Просто чтобы Вы знали, Уки гораздо, гораздо более взрослая, чем я.

— Что? Как? Ты же такая взрослая... Как я могу быть?.. — сказала Уки, так и не закончив.

 Радостно разговаривая вокруг стола, каждый из членов семьи накладывал себе еду, выбирая свои любимые кусочки из корячего горшка в центре.

 Пока ела, Уки смотрела на лица окружавших её людей, и ей в голову пришёл вопрос.

— Хотите в выходные сходить в зоопарк Уэно?

 Неожиданное предлжение заставило три пары палочек замереть.

— Ну, можно, — ответила Сэнри. — Хочешь увидеть панд?

 Уки покачала головой.

— Нет, просто. Я там никогда не была... и мне всегда хотелось узнать, что это такое.