Чирик-чирик.

Мягкое птичье щебетание вырвало Рейрин из объятий сна.

Свет, робко пробивавшийся сквозь крошечное, затянутое слюдой оконце, едва брезжил, но неопровержимо возвещал о скором рассвете.

Окончательно стряхнув остатки дрёмы, Рейрин бесшумно, стараясь не скрипеть старыми досками, поднялась с постели.

— Доброе утро… — сорвался с губ едва слышный шёпот.

Пожелание предназначалось самой себе: сегодня довелось проснуться не в сыром, пропахшем плесенью сарае.

Вчера вечером, когда к Кейко присоединился Главный шукан Шинъу и нагнал на похитителей нешуточного страху, Рейрин милостиво «разрешили» ночевать не в заброшенном амбаре, а в жилом доме самого Унрана. Называя вещи своими именами — бандитов попросту припёрли к стенке и заставили потесниться.

Из-за неожиданного переезда пришлось с лёгкой грустью попрощаться с сараем, где только-только начали налаживаться тёплые, доверительные отношения с местной популяцией мышей и многоножек.

Сейчас в тесной, покосившейся хибаре ютилось целых шесть человек: полноправные хозяева Унран и Горо; живущая на птичьих правах старуха Кё, занимавшаяся стряпнёй; а также сама Рейрин и двое бессменных, грозных спутников.

«Все так крепко, безмятежно спят…» — с лёгким умилением подумала Рейрин, оглядывая помещение в сером полумраке.

На убогой, жёсткой постели из потёртых циновок, расстеленных прямо на холодном земляном полу, вповалку, громко храпя, лежали Горо и старуха Кё. С самого краю, у стены, свернувшись плотным калачиком, словно уличный кот, спал Унран.

(А я-то, грешным делом, думала, что они попытаются подкрасться под покровом ночи и перерезать нам горло во сне… но этого почему-то не произошло).

Рейрин в искреннем замешательстве нахмурила тонкие брови, машинально прикоснувшись к совершенно невредимой шее.

Однако, переведя взгляд на «соседей» по циновке, всё поняла и многозначительно, с облегчением кивнула:

— А, ну теперь всё абсолютно понятно.

По правую руку, скрестив ноги по-турецки, сидел Кейко, а по левую — Шинъу. Оба ровно дышали с закрытыми глазами.

(При таком раскладе сил даже самые отбитые головорезы, не говоря уже об обычных крестьянах, вряд ли осмелились бы сунуться с ножом).

Несмотря на плотно сомкнутые веки, Шинъу небрежно, но крепко опирался ладонью на эфес длинного боевого меча, а Кейко — на рукоять трофейной мотыги. Ни один даже во сне не позволил себе сгорбиться или расслабить мышцы спины.

Сделай чужак хоть один неверный шаг в невидимую зону досягаемости, как оба рефлекторно нанесли бы смертельный ответный удар — такой густой, пугающей аурой первобытной опасности веяло от их неподвижных фигур.

Вероятно, подсознательно раздавленные этим непрерывным, тяжёлым давлением, Горо и старуха Кё то и дело жалобно стонали и ворочались во сне.

Унран, вернувшись в хижину глубокой ночью, несколько раз пытался незаметно присмотреться к спящим охранникам, выискивая уязвимости, но каждый раз в бессилии цокал языком и отступал — Рейрин прекрасно слышала эти тихие звуки в темноте. В конце концов, парень резонно рассудил, что здоровый сон сейчас важнее суицидальных попыток убийства, и сдался.

(Наверное, ходил в горы по своим шпионским, разбойничьим делам. Боги, как же сильно мы их стеснили своим присутствием…)

Глядя на Унрана, даже во сне болезненно хмурившего привлекательное, породистое лицо, Рейрин виновато и с искренним сочувствием пожала плечами.

По трезвому, агрономическому мнению Рейрин, положение в деревне казалось далеко не столь безнадёжным и патовым. Да, рис на полях ещё не созрел и не налился, это факт. Но ведь совсем рядом высились невероятно богатые, плодородные горы! Если не лениться, а углубиться в лес, организовать охоту и начать массовый сбор питательных кореньев и плодов, голода легко избежать. Однако слепой, иррациональный страх перед так называемым Лесом Бедствий сковывал местных по рукам и ногам, не позволяя сделать и шага к спасению.

Более того, будучи презренными, они влачили столь бесправное, унизительное существование, что совершенно не могли рассчитывать на помощь и защиту официальных властей.

Пасмурная, холодная погода неизвестно когда закончится; колосья риса никак не желали наливаться соком, а впереди дамокловым мечом нависало неминуемое повышение и без того грабительских налогов. Хронически, из года в год страдая от недоедания, не имея ни малейшей возможности восстановить силы после каторжного труда и ежедневно сталкиваясь с откровенной враждебностью окружающего мира… Как вообще в таком аду продолжать жить с надеждой на лучшее завтра?

И как же невыносимо тяжело, должно быть, управлять этим загнанным в угол поселением, насквозь пропитанным липкой тревогой и звериным напряжением.

Вспомнив пустой, невыразимо горький взгляд Унрана перед убогой могилой приёмного отца, Рейрин с щемящей тоской прижала руку к груди.

(Могу ли я хоть что-нибудь сделать для них? Хотя бы просто накормить всех досыта вкусным мясом, чтобы хоть ненадолго, хоть на один вечер развеять их чёрные тревоги?)

Вплоть до вчерашнего дня Рейрин настолько опьянела от счастья вновь своими руками заняться любимыми сельскохозяйственными работами, что так всерьёз и не задумалась о реальном, катастрофическом положении деревни.

Но теперь, вдоволь удовлетворив многолетнюю жажду копания в грязи за два дня ударного труда, она с горечью осознала, что вела себя слишком эгоистично и легкомысленно.

(Хотя нет. Раз уж речь зашла о горьком раскаянии, оставалась и ещё одна, куда более серьёзная и срочная забота).

Лицо Рейрин вмиг сделалось предельно собранным и серьёзным. Стараясь не дышать, она на цыпочках направилась в сторону закопчённой кухни.

(Нужно как можно скорее, кровь из носу, доложить о происходящем госпоже Шу Кейгецу).

Да. Под круглосуточным, неусыпным наблюдением Унрана и Горо, к которым позже присоединился ещё и подозрительный Шинъу, Рейрин так ни разу и не удалось остаться в полном одиночестве перед открытым огнём, чтобы сплести нити магии. Особенно трудно оказалось ускользнуть от Главного шукана, с пугающей регулярностью выраставшего за спиной в самые неподходящие моменты. И уж конечно, этому проницательному офицеру категорически нельзя давать ни малейшего повода заподозрить подмену тел или использование запретных даосских искусств.

(Но сейчас, пока все спят…)

Ради проверки она осторожно помахала грязной ладошкой прямо перед самым носом Шинъу, но тот и не шелохнулся — спал глубоким, мёртвым сном.

Рейрин решилась. Бесшумно, словно кошка, спустилась с деревянного настила на холодный земляной пол кухни.

К великому счастью, верная Тосэцу и неугомонные братья в своё время в совершенстве обучили её древнему искусству передвигаться, не тревожа половиц. Если сейчас тайком, без единого скрипа выскользнуть за дверь хижины, быстро развести небольшой костерок в кустах и поговорить с подругой снаружи, то наверняка удастся провернуть всё незаметно для спящих охранников.

Тихо позаимствовав немудрёные инструменты для розжига, небрежно валявшиеся рядом с остывшим очагом, она тенью выскользнула за хлипкую дверь и в густой серой предрассветной темноте с исследовательским интересом уставилась на свои руки.

— Так, посмотрим… огниво — это вот эта железка, кремень — вот этот камушек. А трут… ого, неужели это сушёные древесные грибы?

Чтобы превратить слабые искры в ровное пламя, необходим сухой трут, и Унран со своими людьми с успехом жгли особо обработанные грибы, собранные в лесу. Их суровый, примитивный быт, так гармонично сплетающийся с дарами дикой природы, стал для столичной аристократки поистине увлекательным открытием.

— Эй, гори же, ну!

Вчера, когда дружно тушили пойманного фазана, нудная обязанность поддержания огня легла на плечи Кейко, так что самой Рейрин не доводилось разводить костёр с нуля с тех самых пор, как её с позором изгнали жить в заброшенный дворцовый склад. Разведение огня требовало сноровки и сил, но первобытная, детская радость согревала грудь сладким волнением.

Осознание собственной способности выживать в дикой природе исключительно умом и силой пьянило. «А что, если бы в результате кораблекрушения меня выбросило совершенно одну на необитаемый остров?» — эта будоражащая кровь тайная фантазия жила в сердцах всех неугомонных потомков великого дома Ко.

Рейрин присела на корточки в сырую траву и с силой ударила куском кремня по железному огниву.

Чирк!

Но жёлтые искры получались слабыми и никак не желали высекаться в нужном объёме, чтобы поджечь грибной трут.

— Наверное, этому дешёвому металлу критически не хватает углеродистой твёрдости. Какая, однако, упрямая и капризная вещь… — пробормотала девушка, утирая пот со лба.

Качественные, дорогие огнива, выдаваемые служанкам во Внутреннем дворе, выковывались столичными мастерами из лучшей стали, поэтому давали сноп жарких искр от малейшего касания. Но здесь, в нищей провинции, всё оказалось совершенно иначе. Впрочем, эта преграда лишь сильнее разожгла упрямый, исследовательский азарт.

(Мне определённо нужен кусок более закалённого, качественного металла. Что бы сюда подошло? Твёрдый, высокоуглеродистый металл…)

И пока она лихорадочно соображала, чем заменить тупое огниво, прямо перед носом, с тихим свистом рассекая воздух, внезапно мелькнуло остриё боевого меча, заставив вздрогнуть и отшатнуться.

— Ой? Какая великолепная сталь.

— И что же это мы делаем в такую рань?

Заворожённая блеском клинка, она невольно потянулась пальцами к заточенному лезвию, но, подняв глаза и увидев мужчину, непринуждённо державшего тяжёлый меч одной рукой, испуганно замерла.

— Господин Главный шукан…

Прямо перед ней, расслабленно скрестив руки на широкой груди, возвышался Шинъу. Как бы старательно она ни скрывала свои шаги по всем правилам шпионажа, этот монстр давно заметил её отсутствие на циновке и бесшумно последовал следом.

— Д-доброе утро. Вы… вы так рано проснулись сегодня…

— Не смей разгуливать по вражеской территории без спроса и сопровождения. Так ты пыталась развести костёр?

Судя по цепкому взгляду, предельно настороженный из-за возможных атак убийц из леса Шинъу с тяжёлым, осуждающим вздохом элегантно убрал меч в ножны. Не спрашивая разрешения, он ловким, неуловимым движением выхватил кусок кремня и огниво прямо из перемазанных сажей ладоней.

— С твоими жалкими девичьими силами солнце успеет сесть за горизонт, прежде чем ты высечешь нормальную искру и разведёшь этот костёр.

— Ах…

Шинъу, едва заметно шевельнув кистью, с пугающей лёгкостью высек сноп ярких, жарких искр, мгновенно поджёгших трут — видимо, корень проблемы крылся не в плохом металле, а именно в недостатке мышечной массы и технике удара. Рейрин невольно вытянула лицо, точь-в-точь щенок, у которого из-под носа нагло отобрали любимую мозговую кость.

(А я ведь так хотела сделать это сама, своими руками…) — мысленно заныла она.

Вовремя вспомнив о своей роли, она поняла: открыто демонстрировать детскую досаду и разочарование совершенно не в духе изнеженной Шу Кейгецу. Ведь истинная Кейгецу всегда выглядит искренне счастливой и польщённой, когда мужчины о ней заботятся и выполняют грязную работу. Если бы холодный и неприступный Шинъу вдруг так услужливо и по-рыцарски развёл огонь, она наверняка бы жеманно ахнула, захлопала ресницами и залилась густым румянцем. Классическая, очаровательная девушка, нуждающаяся в опеке.

— Ого… Какое мастерство! Огромное вам спасибо…

Когда Рейрин, мастерски подавив пацанские чувства, выдавила из себя эту жеманную благодарность, Шинъу резко прикрыл рот рукой в кожаной перчатке и поспешно отвёл взгляд в сторону леса. Возможно, просто пытался скрыть неуместный зевок от недосыпа.

— Может, вам стоит пойти в хижину и ещё немного отдохнуть перед тяжёлым днём, господин Главный шукан? — участливо предложила девушка.

— Нет, в этом нет ни малейшей нужды. Меня куда больше интересует другое: лучше скажи мне, что госпожа Шу Кейгецу, славившаяся на весь Девичий двор привычкой спать до часа Дракона, собиралась делать в кустах, разводя костёр на самом рассвете?

— А? Ой…

Застигнутая врасплох его подозрительным, пронзительным взглядом, Рейрин инстинктивно отступила на шаг назад. Не могла же она честно признаться: «Знаете, я тут просто собиралась связаться с настоящей госпожой Кейгецу с помощью секретной даосской магии огня».

— Г-готовить… — ляпнула первое, что пришло в голову.

— Ого, готовить? Сама? Своими руками? Госпожа Шу Кейгецу, известная на весь дворец суровым, брезгливым отношением к слугам и чёрной работе, вдруг решила заняться стряпнёй? Да ещё и в походных условиях, на улице.

— Я… я просто собиралась разбудить и заставить этих ленивых жителей дома готовить мне завтрак! Да, именно так! А ну, просыпайтесь все, живо!

Покрывшись холодной испариной от того, как легко её ловят на лжи, Рейрин резко развернулась на каблуках и, спасаясь бегством, с грохотом распахнула хлипкую дверь хижины.

(Г-господин Главный шукан почему-то слишком технично и безжалостно загоняет меня в логический угол!..)

Неужели этот монстр дедукции окончательно раскусил маскировку?.. Нет, невозможно. У него нет ни единой веской причины сознательно закрывать глаза на преступный обмен телами. Зная, как маниакально, до безумия Гёмей опекает кузину, фанатично преданный офицерскому долгу Шинъу немедленно силой забрал бы Рейрин обратно во дворец, заподозри он хоть на секунду подмену. А значит, не раскусил. Или же… или же просто слегка подозревает неладное, подмечая нестыковки в поведении.

(Отлично! Значит, самое время продемонстрировать на практике блестящие результаты мысленных тренировок и виртуозно выкрутиться из положения!)

Ступив на утоптанный земляной пол хижины, Рейрин, словно настоящая мегера, угрожающе сверкнула глазами в темноту.

— Что вы тут разлеглись и прохлаждаетесь, дармоеды?! Я уже давно проснулась! А ну-ка живо отрывайте задницы от циновок и готовьте горячий завтрак! Кто рано встаёт, тому сам Бог подаёт, не слышали такую поговорку?! Боги, как же бодрит и радует рассвет! Ну же, просыпайтесь, ленивые свиньи!

Безумно трудолюбивая от природы Рейрин весьма недурно подражала надменным интонациям Кейгецу, но, к великому сожалению, её светлой душе на фундаментальном уровне не хватало искреннего, злобного духа издевательства над нижестоящими.

Услышав эти сбивчивые вопли — то ли угрозы казнью, то ли радостные призывы к трудовым подвигам, — Шинъу, доселе сохранявший идеальную непроницаемость статуи, не выдержал. Отвернувшись, он мелко затрясся от беззвучного, душащего смеха.

— Чёрт подери, ну и шум с утра пораньше…

Грубо вырванный из сна визгливыми криками, наполовину сонный и злой Горо с кряхтением приподнялся на локте.

— Какого хрена ты разоралась, девка… ещё даже не рассвело толком… Я убью тебя, клянусь…

Вялым, хриплым голосом он продолжал сыпать площадной бранью в адрес стоящей на кухне Рейрин, но…

— Похоже, жизнь тебя ничему не научила. Так и не отвык распускать свой грязный язык.

— Хик!

Стоило Горо заметить, как из-за хрупкой спины Девы медленно вырастает мрачная фигура Шинъу с рукой на эфесе меча, как он вздрогнул, мгновенно протрезвел и вытянулся по струнке, словно новобранец на плацу.

— Д-доброе утречко, господин офицер! Вы… так рано проснулись сегодня.

— Мне твои жалкие любезности ни к чему, смерд. Дева ясно сказала, что голодна. Живо исполняй.

— Но… господин, помилуйте, в доме же и впрямь еды кот наплакал…

Горо на одних инстинктах смекнул: ему ни за что не одолеть Главного шукана, который прошлой ночью с пугающей, нечеловеческой лёгкостью и грацией обезвредил молодого и сильного Унрана. Лишённая всякого человеческого выражения, ледяная красота его пронзительных голубых глаз внушала животный страх, заставляя здоровяка Горо жалко дрожать.

— Эй, Унран! Выручай, а? Ведь так же дело обстоит?

— …Чего тебе надо, дядя?

Стоило отчаявшемуся Горо дёрнуть племянника за край лохмотьев, как спавший рядом Унран с крайне недовольным видом поднялся с циновки. Страдая от жёсткого недосыпа, он вяло прищурился, протёр глаза и исподлобья свирепо уставился на Рейрин и возвышающегося за её спиной офицера.

— С таким жалким урожаем, что зреет на полях, после уплаты налогов в казну к зиме почти нечего будет жрать. Придётся давиться пустой, безвкусной кашей из гнилого прошлогоднего риса да речной воды. Ты что, аристократка, всерьёз думаешь, что находишься в том положении, чтобы нагло требовать горячий завтрак?!

— Кто тут, я погляжу, ещё не до конца понимает своего плачевного положения? — ледяным тоном процедил Шинъу, обнажая клинок на пару дюймов. — Хочешь стать ржавчиной на моём мече, щенок?

— Пожалуйста, умоляю, успокойтесь, господин Главный шукан! Не убивайте его! Мы ведь здесь пленники!

Рейрин с предельно серьёзным, трагическим видом бросилась наперерез Шинъу, который рефлекторно, повинуясь армейским инстинктам, начал давить дерзкого мальчишку убийственной аурой.

— Мы не можем вести себя в чужом доме столь нагло, диктуя условия! Нужно быть гораздо скромнее, тише воды, и вести себя так, как подобает смиренным пленникам. Верно?

— Да уж, чья бы мычала, а твоя молчала, — злобно огрызнулся Унран.

Искреннее, идущее от самого сердца раскаяние за чрезмерно вольное поведение вплоть до вчерашнего дня лишь болезненно перекосило лицо Унрана — он воспринял это как лицемерный бред.

— Ну, раз с едой напряг, почему бы нам снова не сходить в лес и не завалить какого-нибудь жирного зверя на завтрак?

Бодрый, хрипловатый голос со стороны расстеленных циновок вмиг разрядил искрящуюся напряжением обстановку. Это был Кейко — видимо, проснулся одновременно со стонущим Горо, но до поры до времени предпочитал наблюдать за перепалкой молча. Он сладко, с хрустом потянулся, разминая затёкшее на жёстком полу мощное тело, и легко спрыгнул с деревянного настила на землю.

— Идея — огонь! Деревня вплотную граничит с дикими горами. Можно бесплатно собирать фрукты, коренья и охотиться на крупного зверя. Так мы, будучи благородными гостями, не ударим по и без того скудным запасам деревни, да и на обещанные каторжные работы это вполне похоже. А если вы, господа похитители, боитесь, что мы под шумок сбежим — пойдёмте на охоту вместе, дружной компанией! И вы при деле, и мы при мясе.

Небрежно, с широкой ухмылкой он указал через плечо на покрытые утренним туманом горы, виднеющиеся в распахнутой двери.

— Мужики, я страсть как хочу сочной, тушёной кабанятины с чесноком!

— Ого! Тушёная кабанятина с пряностями — звучит так романтично и аппетитно!

Лицо Рейрин мгновенно просияло от предвкушения, но Горо в животном ужасе вжал голову в плечи.

— Да вы что, больные?! Издеваетесь?! Там, где водятся жирные кабаны, начинается проклятый Лес Бедствий!

— Лес Бедствий…

Опять это жуткое название. Рейрин и Кейко многозначительно переглянулись.

— Что это вообще за Лес Бедствий такой, о котором вы без конца шепчетесь и трясётесь от страха?

Услышав этот невинный вопрос, Горо мучительно скривился, словно раскусил вонючего лесного клопа. Но под тяжёлыми, сверлящими взглядами Кейко и Шинъу нехотя сглотнул ком в горле и начал свой мрачный рассказ.

— Как и следует из дурного названия, это гиблое, проклятое богами место. На любого, кто по глупости или отчаянию осмелится туда сунуться, обрушатся страшные беды. В голодные годы находились обезумевшие дураки, шедшие в лес за дичью, но все они мучительно погибали — либо их рвали на куски взбесившиеся звери, либо бедолаги подхватывали в тумане странную хворь и гнили заживо. Наш предыдущий староста… тоже сгинул там.

Из путаного рассказа Горо выходило, что Лес Бедствий — аномальное, мрачное место, где круглый год стоит густой туман. Пересеки невидимую границу, и со всех сторон обрушатся леденящие кровь звуки: тоскливый плач и вой невидимых призраков. Парадокс заключался в том, что чаща манила сказочным изобилием: фруктовыми деревьями, грибами, кристально чистыми родниками и непуганым, упитанным зверьём. Но стоило голодному охотнику поднять оружие, как его, словно по команде невидимого кукловода, окружали и рвали на куски свирепые твари.

Самое страшное: даже те чудом уцелевшие, кому везло избежать звериных клыков, падали в обморок на обратном пути — туман явно кишел ядовитыми миазмами. Придя в себя от сжигающей боли, бедолаги обнаруживали, что их тела чудовищно опухали, а кожа плавилась и слезала кусками, словно от кипятка. Умирая в агонии, они совершенно не помнили, что с ними произошло. Необъяснимый кровавый кошмар с пугающей регулярностью повторялся многие годы, отчего суеверные крестьяне до истерики боялись леса и наложили строжайшее табу даже на приближение к опушке.

— Но несмотря на все запреты, предыдущий староста, приёмный отец Унрана, видя, как люди пухнут от голода, безрассудно сунулся туда один и чудом вынес тушу оленя. Оголодавшая деревня пировала недолго: через несколько дней староста и все, кто отведал мяса, скончались в страшных муках, покрывшись язвами. Увидев этот ужас своими глазами, все окончательно уверовали: принеси хоть травинку из Леса — кровавое проклятие пожрёт всю деревню, — мрачно, с дрожью в голосе поведал Горо.

— Зайдёшь в Лес Бедствий — без проблем добудешь зверя, дичи там навалом. Но мы в здравом уме туда ни ногой. Боимся сгнить заживо от проклятия.

Глядя на побледневшего, потеющего Горо, напуганного байками до глубины души, воспитанная на рационализме Рейрин лишь скептически склонила голову. Она никогда не придавала мистического значения деревенским суевериям.

(Эти люди, исторически связанные с эмоциональным домом Шу, такие… впечатлительные, экзальтированные и пугливые).

Прагматики из дома Ко, вскормленные стихией стабильной земли, с детства верили лишь тому, что могли логически объяснить, потрогать руками, увидеть собственными глазами и испытать на своей шкуре. Жуткие байки о ядовитых миазмах, плачущих призраках и кровавых отёках вызывали у них лишь научный скепсис: «А правда ли всё это? Или просто отравление спорыньёй, природные газы да банальная инфекция?».

Когда на пороге стоит осязаемая смерть от голода, отчаянный поступок благородного старосты выглядит логичным, геройским и разумным. Но забитые, необразованные жители Южной провинции страшились мифической кары и абстрактных проклятий куда сильнее реальной смерти.

— Плевать я хотел на ваши сказки. Хочу сочную, тушёную кабанятину, и точка. Я всё решил. Мы идём в горы. Мне нужны крепкие мужские руки тащить тушу, так что собирайтесь.

— Я же тебе ясно говорю, мы туда ни ногой! Самоубийц здесь нет!

— Хватит ломаться. Раз вы столь негостеприимны, мы плюнем на всё, пойдём в проклятые горы одни и попросту сбежим под шумок. И, разумеется, заберём с собой нашу драгоценную Деву.

Кейко вёл себя нарочито по-детски, капризно требуя своего — совершенно не так, как подобает запуганному пленнику. Однако Рейрин, долгие годы знавшая его характер как облупленный, мгновенно всё поняла. Со стороны это звучало пустой болтовнёй зажравшегося аристократа, но уж если Кейко вставал в позу, то ни за что не отступал от задуманного. Упрямый, целеустремлённый воин, выкованный из стали дома Ко.

— Чего?! Слышь, вы, столичные ублюдки, не слишком ли много на себя берёте?! — взвился Горо.

— А вам, господа хорошие, пора перестать молоть чепуху. Даже со мной одним в сарае не справились, а теперь с нами ещё и непобедимый Главный шукан. Славный путь к тушёной кабанятине не остановить. Так что хватит ныть, собирайте снасти и покорно отправляйте нас на принудительные работы. По сути, мы делаем вам одолжение — обеспечиваем видимость сурового наказания для отчёта перед начальством.

— Эй, притормози-ка! А разве уже решено, что я вписываюсь в эту авантюру и иду охотиться на кабанов? — возмутился Шинъу, не ожидавший такой подставы.

— Я же вам последний раз по-хорошему говорю: не суйтесь в проклятый Лес Бедствий! Мало того, что сами подохнете в муках, так ещё и потревоженный древний лес разгневается! Смертельное проклятие чумой пройдётся по деревне! Что вы тогда будете делать, идиоты?!

Пока перепуганный Горо, упрямый Кейко и возмущённый Шинъу на повышенных тонах спорили каждый о своём, старуха Кё жалобно простонала с постели: «У-у-у…». Видимо, от гвалта у неё раскалывалась голова. Унран хранил мрачное молчание, тяжело привалившись к косяку и скрестив руки на груди.

(Боги, мы просто никудышные, самые невыносимые пленники в истории, и нашему поведению нет абсолютно никакого оправдания).

Глядя на этот балаган, Рейрин почувствовала себя ужасно неловко, но…

(Но тушёная, пряная кабанятина…)

Образ истекающего соком шкварчащего на углях дикого мяса полностью захватил мысли, и девушка, сглотнув слюну, до боли прижала руки к груди, пытаясь унять урчание в животе. По правилам здравого смысла стоило немедленно вспомнить о шатком положении пленницы и остановить безрассудного Кейко. Но кабанятина! И сам процесс экстремального восхождения, невозможный без её нынешнего лошадиного здоровья, магнетически манили. Сердце яростно металось между холодным разумом и животными желаниями, готовое разорваться от мук выбора.

И пока Рейрин мучительно кусала губы, Унран нарушил молчание:

— …А почему бы, собственно, и нет?

Главарь похитителей добровольно соглашался на безумный поход. Рейрин в изумлении вскинула голову, не веря ушам.

— Вы ведь, психи ненормальные, всё равно попрётесь в Лес Бедствий, даже если вас связывать. И глаз с этой драгоценной женщины не спустите, верно? Я не позволю вам так легко сбежать, так что пойду следом.

— Чт!.. Ты сдурел?!

На сей раз на визг сорвался перепуганный насмерть Горо. Подскочив к племяннику, он до синяков сдавил его плечи и яростно потряс.

— Совсем спятил, пацан?! Хоть понимаешь, какую ересь несёшь?! А если проклятие…

— А что ещё, скажи на милость, нам остаётся делать?! — огрызнулся Унран, стряхивая его руки.

Услышав этот сухой, полный ледяного отчаяния ответ, Горо обречённо охнул и отшатнулся. Кажется, он понял мрачный замысел племянника.

Ненормальный Ко Кейко со своей компанией всё равно поступят по-своему, плевав на угрозы, и ни на миг не спустят глаз с Девы. Пока её круглосуточно защищает плотное кольцо элитной охраны, причинить Шу Кейгецу вред физически невозможно. Рассуждая логически, лучше добровольно отправиться в горы и попытаться разделить их силы на сложном рельефе, чтобы, улучив миг, когда те отвлекутся на зверей, выполнить кровавую «миссию»…

— Но… Унран… это же верная смерть…

— Я же ясно сказал, что сделаю это. Дядя, просто закрой рот и помолчи.

Острый ум Унрана давно раскусил дядю: трусливо оправдываясь необходимостью «усыпить бдительность», тот на деле поджал хвост и мысленно сдался. Положение зашло в беспросветный тупик. Чтобы вырваться и спасти поселение, оставалось лишь пойти на смертельный риск и шагнуть в проклятое место. Будешь сидеть сложа руки — ни за что не избежать ни ущерба от аномальных холодов, ни убийственного повышения налогов, и деревня попросту не переживёт зиму.

— Эм, Унран… послушайте. Если мы своим эгоизмом заставляем делать то, что пугает вас и не по силам… — мягко начала Рейрин.

— Ничего страшного. Не бери в голову.

Унран ледяным, нарочито расслабленным тоном оборвал девушку, попытавшуюся разрядить повисшее напряжение.

— В отличие от остальных трусов, я с самого детства бродил по горам и знаю их как свои пять пальцев. Сегодня просто зайдём немного дальше обычного, вот и всё. К тому же, где это видано, чтобы похитители молча и с грустью провожали убегающих заложников?

Он презрительно скривил губы в подобии улыбки. Горо с пристыженным видом громко цокнул языком и отвёл глаза.

— Сразу на берегу говорю: я в этот ад не сунусь. С раннего утра живот жутко крутит, спасу нет.

— Ага, конечно. Кто бы сомневался.

Унран брезгливо отмахнулся от дяди, бросившего эту заезженную отговорку трусов.

(Стоит ли мне, как благоразумной Деве, слепо поддаваться этому опасному, безумному течению событий?..)

Наблюдая за перепалкой и чувствуя сгущающиеся тучи, Рейрин испытывала серьёзные сомнения и страх, но…

— Ну так что, аристократы, идёте в лес или нет? Хватит сопли жевать!

— Идём! Конечно, идём!

Стоило Унрану насмешливо приподнять бровь, как Рейрин выпалила согласие без единой запинки. Во всём подлунном мире просто не существовало человека, способного в здравом уме отказаться от столь захватывающего похода.

(К тому же…)

Она мельком, из-под опущенных ресниц изучающе взглянула на напряжённый, точёный профиль юноши.

(У меня ведь есть и ещё одна, куда более важная цель).

У Рейрин, помимо банального гастрономического желания отведать дичи, имелась и скрытая, жизненно важная причина для похода в горы.

＊＊＊
Они уже около получаса пробирались по густому дикому лесу, с трудом расчищая путь от переплетённых ветвей.

Вслушиваясь во влажный шелест шагов по примятой траве, Шинъу не расслаблялся ни на секунду: то и дело цепко оглядывался, сканируя каждый куст.

Многовековые деревья, растущие в несколько плотных ярусов, намертво заслоняли свет, отчего в Лесу Бедствий даже в разгар дня царил густой зелёный полумрак.

Из-за влажного климата и низинного рельефа здесь, вероятно, вечно стоял густой туман. Чем глубже отряд продвигался в чащу, тем чаще попадались участки, плотно затянутые холодной белой дымкой. Ветер, порывисто задувая сквозь кроны, рождал жуткий заунывный вой, похожий то ли на низкое рычание хищника, то ли на предсмертный крик крупного животного — атмосфера и впрямь царила зловещая. Иногда прямо на тропе попадались полуразложившиеся трупы неизвестных зверей. Любой впечатлительный и суеверный человек от такой обстановки мгновенно пришёл бы в первобытный ужас.

Но прошедшему войну Шинъу, от природы скупому на эмоции и давно привыкшему к суровым ночёвкам под открытым небом в гиблых местах, театральное великолепие природы не казалось мистическим или страшным.

Туман — просто физическое явление, испарение влаги. А те самые жуткие звуки, судя по всему, издавал ветер, под определённым углом задувающий в пустые дупла старых деревьев и узкие расщелины скал, подобно гигантской флейте.

Если уж на то пошло, опытного офицера куда больше беспокоило обилие плодовых деревьев, манящих диких зверей: обходить их осыпанные плодами кроны оказалось хлопотно и долго. Раздави кто-нибудь по неосторожности перезрелый плод сапогом — и на резкий сладкий запах из чащи мигом сбежалась бы стая голодных хищников.

«Вероятность, что на нас нападёт стая голодных волков или мы банально сорвёмся с осклизлой скалы в ущелье, в тысячу раз выше мифического риска нарваться на древнее проклятие духов», — прагматично рассудил Шинъу, с самого начала пути сохраняя предельную боевую осторожность. Раз уж местные так упорно твердят о жутком воспалении кожи и гнойниках у жертв леса, вполне возможно, в этом стелющемся тумане кроются неизвестные науке ядовитые насекомые или витает токсичная пыльца экзотических растений.

— Ого! Боги, только посмотрите на это чудо! Умоляю, давайте ненадолго остановимся! Неужели этот невзрачный гриб на поваленном дереве — тот самый легендарный, целебный рейши?!. Ой, а вот эта прелесть — чистейший ядовитый гриб, бледная поганка... Ах, какая красота, а здесь, в тени, цветёт дикая герань! И аконит, и его редчайшие сородичи, да в таком фантастическом количестве!

А бодро шагающая в авангарде Шу Кейгецу — точнее, запертая в её теле Ко Рейрин — совершенно не обращала внимания на мрачную настороженность и хмурые взгляды Шинъу. Завидев редкое растение или гриб, она с безумным, фанатичным блеском в глазах тут же приседала на корточки прямо в грязь. Затем профессионально, с хирургической точностью выкапывала их с неповреждённым корнем и бережно складывала в плетёную корзину за спиной, вес которой даже на намётанный взгляд Шинъу казался весьма внушительным для хрупкой девушки.

Идущий впереди Кейко несколько раз с улыбкой предлагал понести тяжёлую корзину, но Рейрин решительно, с негодованием качала головой и прижимала ношу к груди, всем видом показывая: об этом не может быть и речи. Она вела себя не скромно и чинно, а как жадный ребёнок, до одури боящийся, что взрослые отнимут самое дорогое сокровище.

Даже когда ей вежливо посоветовали облегчить неподъёмную ношу, чтобы не надорвать спину, она лишь обернулась к хмурому Унрану с сияющей, святой улыбкой и звонко произнесла:

— Но послушайте, ведь если эти редчайшие целебные растения удачно приживутся на ваших полях, деревне больше никогда в жизни не понадобятся дорогие столичные врачи! Правда же, чудесная перспектива?!.

Унран, вынужденно шедший по пятам за Ко Рейрин, в ответ на такие восторженные, наивные высказывания не смеялся, не издевался и не злился — лишь сухо, с каменным лицом пожимал плечами, пряча глаза.

Этот парень, куда более изворотливый, хитрый и смелый, чем остальные забитые крестьяне, всё же оставался коренным жителем Южной провинции и впитал эти суеверия с молоком матери. Его кошачья походка оставалась бесшумной и лёгкой, но лицо побледнело и слегка напряглось от ужаса.

И всё же, пересилив страх, он упрямо пошёл следом. Вероятно, исключительно ради того, чтобы улучить момент в суматохе и навредить ненавистной «Шу Кейгецу».

Однако из-за невидимой, но мощной и глухой защиты Шинъу и Кейко он пока не мог подобраться на расстояние удара.

Более того, сама Ко Рейрин, несмотря на кажущуюся мягкость, неуклюжесть и постоянные остановки у каждого куста, не давала ни малейшего тактического повода для внезапного нападения.

(Она двигается по пересечённой местности гораздо искуснее, экономнее и быстрее, чем я ожидал).

Наблюдая, как хрупкая Ко Рейрин играючи сохраняет идеальное равновесие даже в самых густых, переплетённых корнями зарослях и интуитивно поддерживает походку, требующую минимальных затрат энергии, Шинъу с удивлением размышлял об этом феномене.

Дева Империи — женщина высшего, рафинированного сословия. Большинство из них не только хронически страдает от недостатка движения во дворцах, но и понятия не имеет, как правильно, физиологично ступать по неровной земле. Опытный Шинъу не сомневался: оказавшись в диких горах, эта изнеженная кукла выдохнется быстрее чем за четверть часа. Но Ко Рейрин уже который час ни на секунду не теряла бодрости и не сбивалась с дыхания.

Он подсознательно ждал, что она вот-вот начнёт ныть от усталости, и тогда он с чистой совестью взвалит безрассудную, капризную Деву на плечи и силой вернёт в безопасную деревню. Но пугающая выносливость девушки вызвала у Шинъу странную, сосущую неудовлетворённость, а затем он и сам искренне удивился нелепому чувству.

С какой стати расстраиваться, что охраняемый объект не стал обузой в походе?

— Ух... моя корзинка всё-таки тяжеловата. Наверное, от жадности оставила слишком много сырой земли на корнях, — спустя ещё немного времени непрерывного подъёма она всё же тяжело задышала и скромно пожаловалась на усталость. Шинъу, не раздумывая, силой, почти грубо забрал у неё тяжёлую ношу: — Давай сюда. Не надрывайся.

— Ах, но вы же...

— Меня совершенно не интересует грязное содержимое корзины. Я её не отберу и не выброшу, так что просто давай сюда и иди налегке.

— Д-да, вы абсолютно правы. Простите мою слабость, тогда я полностью полагаюсь на вас.

Вежливая, воспитанная девушка с искренней благодарностью поклонилась Шинъу.

Они стояли на узкой тропе так непозволительно близко, что он отчётливо услышал тихий шорох её шелковистых волос, скользнувших по плечам.

(…Слишком близко).

Вдруг, словно обжёгшись, подумал Шинъу, отводя взгляд.

Между ней, официальной кандидаткой в жёны Наследного принца Гёмея — причём, как упорно поговаривали во дворце, главной и любимой кандидаткой — и простым, пусть и Главным шуканом Шинъу, по всем законам этикета должна была существовать почтительная дистанция в несколько шагов. Его вчерашний собственнический жест в сарае, когда он обнимал её за талию, защищая от бандита, и нынешний разговор на столь интимном расстоянии считались строжайшим табу и немыслимым преступлением по меркам строгого Девичьего двора.

Равно как и то, что он с замиранием сердца наблюдал, как она с живо меняющимся выражением лица и по-детски сияющими от восторга глазами подбегает к очередным ядовитым кустам.

— А... ну, хотя, если подумать логически, это вполне естественно. Ты можешь просто безропотно прислуживать мне и нести вещи, словно обычный вьючный слуга, вот так. Не отставай.

Поймав взгляд Шинъу и заметив его странное выражение, Ко Рейрин, видимо, в панике вспомнила о суровой необходимости маскироваться под стерву. Она мгновенно вздёрнула точёный подбородок и сузила глаза.

Ледяной тон и высокомерное выражение лица оказались технически безупречны, но она, похоже, абсолютно не осознавала, что сквозь эту дешёвую картонную маску всё равно ярким светом проступает её истинная, светлая сущность.

(И вот это нелепое создание она на полном серьёзе называет опасной злодейкой).

Шинъу поджал губы, чтобы не рассмеяться в голос.

Интересно, почему?

Офицер, которого подчинённые и враги считали ледяным истуканом, при одном взгляде на неуклюжую Деву то и дело невольно расплывался в тёплой улыбке.

— Боже правый, какая отвратительно крутая, ухабистая горная тропа! — громко, капризно заныла Рейрин, продолжая играть роль. — Одно только хождение по этим камням отлично, до боли тренирует икроножные мышцы. Разве это не прекрасно для поддержания формы? Эта чёртова гора хочет, чтобы благородные люди собирали здесь целебные травы, или чтобы они тупо тренировали выносливость, как солдаты, что из этого?!.

— Может быть, она просто хочет, чтобы мы поскорее нагнали и убили тех жирных кабанов, о которых я мечтаю, — хмыкнул идущий впереди Кейко.

— Хм, как алчно и жадно с её стороны.

Освободившись от тяжёлой ноши, Ко Рейрин с удвоенной энергией продолжила ломать комедию и играть роль избалованной злодейки, втянув в этот абсурдный диалог даже подыгрывающего брата Кейко. А мрачный Унран, плетущийся позади, с полнейшим недоумением и подозрением наблюдал за цирком сумасшедших аристократов.

(И вот эту светлую, наивную душу она на полном серьёзе называет интриганкой Шу Кейгецу).

Шинъу поспешно отвёл взгляд в чащу и подавил рвущийся из груди смешок.

(Слава богам. Кажется, мне виртуозно удаётся обмануть этого проницательного Главного шукана).

Рейрин мельком, из-под опущенных ресниц взглянула на Шинъу, который сейчас даже не пытался установить с ней зрительный контакт, и с огромным облегчением мысленно выдохнула.

Шинъу, как и подобает элитному Главному шукану, обладал пугающей интуицией и аналитическим умом, но, похоже, благодаря тщательной актёрской игре ей пока удавалось водить его за нос и скрывать истинную личность.

(Но расслабляться ни в коем случае нельзя. Нужно быть предельно осторожной, следить за каждым словом, чтобы не дать ему ни малейшего повода для подозрений).

Стоило только мысленно похвалить себя и расслабиться, как нога в шёлковой туфельке чуть не зацепилась за коварно торчащую из сырой земли толстую ветку. Едва не упав лицом в грязь, Рейрин снова внутренне подобралась и сконцентрировалась на дороге.

Когда час назад в хижине зашла речь о безумном походе в горы, именно Шинъу до последнего отчаянно сопротивлялся этой идее, резонно утверждая, что это смертельно опасно для хрупкой женщины. И сейчас она кожей отчётливо чувствовала его твёрдое намерение немедленно развернуть отряд и вернуть её в деревню при малейших признаках усталости или недомогания. Рейрин, которую с рождения круглосуточно окружали чрезмерно опекающие родственники, няньки и суетливые фрейлины, на животном уровне чувствовала подобную гиперопекающую, душную атмосферу.

А вот Кейко, который в обычной дворцовой жизни буквально носил Рейрин на руках, сдувал с неё пылинки и каждые несколько секунд с тревогой спрашивал о самочувствии, после обмена телами внезапно перестал проявлять эту удушающую заботу. Более того, он даже не пытался остановить её порывы, будь то изнурительная работа в поле по колено в грязи на протяжении всего дня или суицидальное желание отправиться вместе с вооружёнными мужчинами в проклятые горы.

Вероятно, именно такой естественной выносливости и такого ровного, партнёрского отношения Кейко изначально ожидал от окружающих. Он был опекающей наседкой исключительно в виде вынужденного исключения, только потому, что прежняя, настоящая Рейрин была слишком хрупкой и болезненной.

Подумав о том, что благодаря этому обмену телами она наконец-то смогла установить равные отношения с любимым братом, Рейрин до слёз обрадовалась походу в горы. К тому же, здесь буквально на каждом шагу росли редчайшие целебные травы, стоящие в столице целое состояние, и это ботаническое исследование оказалось до одури увлекательным.

(К тому же…)

На этот раз она незаметно перевела взгляд чуть назад, за спину Шинъу.

На небольшом расстоянии от их группы, стараясь держаться в тени деревьев, мрачно и молча шёл Унран.

(Интересно, смогу ли я пробить его броню и перетянуть на нашу сторону, воспользовавшись тем, что мы отдалились от негативного влияния остальных жителей деревни?)

Второй, скрытой целью, ради которой она так легко согласилась на этот опасный поход, было желание поговорить по душам и убедить Унрана отказаться от мести.

По глубокому убеждению Рейрин, Унран сейчас так сильно раздражался и злился исключительно из-за того, что их план кровавого наказания шёл совсем не по графику. В то время как остальные, слабовольные жители деревни уже смирились с судьбой, решив: «ничего не поделаешь, мы обречены», он один упрямо и отчаянно думал: «Несмотря ни на что, мы обязаны что-то сделать, чтобы выжить».

(Какая несгибаемая, стальная сила воли. Как официальный представитель великого дома Ко, я выражаю этому простолюдину Унрану своё глубочайшее, искреннее уважение).

Каким бы колючим, жестоким и циничным он ни казался перед односельчанами, она не могла отделаться от навязчивой мысли: на самом деле он — глубоко раненый человек с невероятно сильным, обострённым чувством ответственности за свою стаю. Возможно, эта мысль крепла в ней потому, что она видела, как он втайне от всех посещал заброшенную могилу приёмного отца. Этот тяжёлый, сосредоточенный и полный боли взгляд юноши не давал впечатлительной Рейрин покоя.

К тому же, феноменально быстрый отказ остальных жителей деревни от идеи жестокого наказания Девы наводил на логичную мысль: по природе своей они не склонны к немотивированной агрессии и садизму. Возможно, они легко поддались массовой панике, животному страху перед голодной смертью и от безысходности искали спасения в нападении на слабых чужаков. Так или иначе, это был лишь временный, истеричный порыв толпы. В глубине души они, вероятно, оставались обычными, дружелюбными людьми, загнанными в угол обстоятельствами.

Если бы это было хоть чуточку возможно, Рейрин хотела бы открыть им глаза и заставить добровольно отказаться от злого, бессмысленного умысла. И для достижения этой смелой цели ей в первую очередь, как воздух, нужно было перетянуть на свою сторону негласного лидера — Унрана.

(Ведь как ни посмотри, дикая идея, будто пасмурное небо вдруг волшебным образом прояснится и потеплеет, если запытать невинную Деву, звучит как полнейший бред, не так ли?)

Поначалу она наивно думала: если Унран и остальные так сильно этого хотят для отчёта, то можно просто совместно составить и отправить в уезд фальшивый, красочный отчёт об успешном наказании и тем самым добиться обещанного снижения налогов. Но в итоге, поразмыслив, поняла: эта ложь не решила бы глобальных проблем, а лишь отсрочила бы гибель деревни. По законам железной логики и справедливости, им следовало категорически отвергнуть преступный приказ о пытках и публично разоблачить преступление коррумпированного клана Ко, планировавшего чужими руками погубить официальную Деву провинции.

Хотя формально это была внутренняя, политическая проблема совершенно другой провинции, в дела которой ей, как представительнице дома Ко, категорически не следовало вмешиваться, за эти три сумасшедших дня Рейрин стала настолько глубоко беспокоиться о дальнейшей судьбе нищей деревни, что готова была пойти на дипломатический риск.

(В народе мудро говорят: те люди, кто вместе, преодолевая опасности, поднимается в дикие горы, накрепко, навсегда сплачиваются между собой!..)

Воодушевившись этой простой мыслью, Рейрин тайком, полная решимости, сжала кулаки.

— Ого!.. Да ладно! Вы только гляньте: это же свежие следы крупных кабанов! Причём, судя по глубине отпечатков, их тут было целое стадо, несколько особей! Похоже, где-то совсем рядом находится их постоянное лежбище, — внезапно, нарушив тишину леса, радостно и азартно воскликнул шедший в авангарде Кейко, приседая на корточки.

Место, куда они вышли, примыкало к шумящей горной реке, и почва там была каменистой — обточенных водой валунов здесь оказалось гораздо больше, чем мягкой земли. Вероятно, это широкое, открытое пространство, где резко заканчивались густые деревья леса, служило регулярным водопоем для крупных зверей. На светлых камнях отчётливо виднелись свежие влажные пятна грязи в форме характерных раздвоенных следов копыт.

— Судя по направлению примятой травы и следов, их лежбище находится где-то вон там, в тех густых зарослях? Отлично, просто идеально. Я пойду один, тихонько посмотрю и разведаю обстановку.

— Господин Кейко. Вы в своём уме? Неужели вы на полном серьёзе собираетесь оставить охраняемую Деву здесь, в лесу?!.

Видимо, посчитав это заявление верхом непрофессионализма и слишком неосторожным шагом, Шинъу сурово нахмурился, бросив многозначительный, предупреждающий взгляд на напрягшегося Унрана. Но Кейко лишь беспечно, раскатисто рассмеялся, словно услышал удачную шутку, и сделал ещё более нелогичное, дерзкое заявление:

— Конечно, оставлю. Чего тут сомневаться и трястись, когда на кону стоит свежая, тушёная кабанятина? И вообще, господин Главный шукан, не стойте столбом, пойдемте-ка со мной в загонщики.

— Что?

Невероятно, но факт: этот безумец предложил Шинъу тоже уйти оттуда, оставив Деву наедине с похитителем.

— Что вы вообще такое несёте, это трибунал...

— Ну-ну-ну. Остыньте и не будьте вы таким нервным и правильным! Если подумать логически и оценить риски, случайно столкнуться в кустах с целым стадом агрессивных, диких кабанов для хрупкой девушки гораздо, неизмеримо опаснее, чем остаться с этим парнем. — Сказав это с обезоруживающей улыбкой, Кейко стальной хваткой сгрёб опешившего Шинъу за локоть и потащил за собой: — Эй, Унран! Смотри у меня, не вздумай выкинуть тут с Девой что-нибудь странное или глупое! Я тебе доверяю её жизнь, понял?!.

— Господин Кейко... вы преступаете закон!

Играючи отражая попытки разъярённого Шинъу вырваться, Кейко с треском ломающихся веток скрылся в густых кустах, утаскивая шукана за собой.

— Эм...

Оставшись в звенящей тишине леса наедине с Унраном, Рейрин почувствовала невыразимую, тяжёлую неловкость.

Свободолюбивый, открытый и безрассудный характер всегда был главным достоинством старшего брата, но сейчас ей отчётливо казалось, что он слишком уж пренебрежительно, почти оскорбительно отнёсся к Унрану как к угрозе. Всем своим поведением дал парню понять, что абсолютно недооценивает его как мужчину и похитителя.

— П-простите его, ради богов... как бы помягче сказать... он иногда чересчур волен и безрассуден в спонтанных порывах...

— ...И не говори. Безумец.

Когда она робко, опустив глаза, извинилась за брата, Унран неожиданно тепло улыбнулся, но по этой тонкой, загадочной улыбке было совершенно невозможно прочесть его истинные эмоции и мысли.

— Эм, но поймите правильно: это совершенно не значит, что он насмехается над вами как над мужчиной, Унран. Наоборот, это означает, что он как воин вам глубоко и искренне доверяет мою безопасность.

— Да неужели. Какая честь.

Когда Рейрин, желая сгладить углы, поспешно подалась вперёд, Унран лукаво, с нечитаемым выражением лица приподнял одну бровь. Его глубокие, красновато-карие глаза в полумраке блеснули опасным светом, словно у готовящегося к прыжку дикого кота.

— Конечно. Он абсолютно уверен, что Унран не сделает мне ничего странного или плохого, и это — высший показатель мужского доверия с его стороны.

— ...Вот как. Значит, доверяет.

Хотя затянувшаяся, тяжёлая пауза перед ответом немного настораживала и холодила кровь, ей искренне показалось, что она впервые с момента похищения видит Унрана с такой открытой, приветливой и мягкой улыбкой.

Рейрин с неподдельным энтузиазмом, как ребёнок, закивала головой, отчаянно пытаясь ещё больше расположить этого сложного юношу к себе и начать конструктивный диалог.

— Да-да, именно так всё и есть!

— Тогда послушай меня внимательно, Дева. Если я прямо сейчас скажу тебе это, ты, наверное, очень сильно удивишься...

В следующее, неуловимое мгновение мягкая улыбка полностью исчезла с его красивого лица, и атмосфера вокруг резко, скачкообразно изменилась, наполнившись запахом смерти. Он быстрым, змеиным движением выхватил из-за голенища спрятанный короткий, тускло блеснувший охотничий клинок и без малейших колебаний жёстко приставил острое лезвие к пульсирующей вене на шее Рейрин.

— Раздевайся. Живо. Снимай с себя всё. До последней нитки.

Холодное, безжалостное лезвие, слегка придавив нежную кожу, оставило на ней крошечную, набухающую красную капельку крови.

— Опустись на колени. Прямо здесь, в грязь. И упрись руками в землю, чтобы я видел. Закричишь или позовёшь охрану — перережу глотку, клянусь богами.

— Ох...

Глядя снизу вверх в дикие, расширенные, потемневшие от адреналина глаза Унрана, до жути похожие на глаза загнанного в угол, раненого зверя, готового убивать, Рейрин медленно, не делая резких движений, опустилась на колени.

Сырая земля возле водопоя была густо усыпана острыми камнями. Камень, на который она тяжело, всем весом опустилась коленями, почернел от влаги, и прикосновение шёлка к нему издало неприятный, влажный, зловещий звук.

— ...Признаться честно, сейчас я и вправду... очень сильно удивилась.

На её раскрытых ладонях, жёстко упиравшихся в холодный скользкий камень, мгновенно выступил липкий, ледяной пот животного страха.

＊＊＊

Шинъу повысил голос, обращаясь к Кейко, который с упрямой целеустремлённостью ломился сквозь густые кусты:

— Господин Кейко! О чём вы вообще думаете? Оставить Деву наедине с вооружённым похитителем — вы в своём уме?!.

— Всё будет в полном порядке. Моё чутьё на подобные вещи ещё ни разу меня не подводило, — отмахнулся тот. — К тому же, выслеживание дикого кабана — первейший долг и святая обязанность любого военного офицера. Даже если ради этого приходится на пару минут оставить без присмотра любимую родственницу. Разве не так?

— Что за первостатейный бред.

Окончательно убедившись, что взывать к голосу разума бесполезно, Шинъу брезгливо стряхнул с плеча чужую руку и круто развернулся.

Однако не успел он сделать и шага в обратном направлении, как за спиной раздался непривычно низкий, лишённый всякой дурашливости голос Кейко:

— Бред? Отнюдь. Я говорю абсолютно серьёзно.

В этом ледяном тоне сквозила такая властная, подавляющая сила, что у Главного шукана по спине пробежал холодок. Шинъу инстинктивно обернулся. Кейко смотрел на него, чуть приподняв уголки губ в холодной усмешке.

— Вредных, опасных тварей необходимо истреблять без жалости. В особенности тех зажравшихся зверей, что смеют идти против воли Небес, напрочь забыв о своём месте и здравом смысле.

— ...Господин Кейко?

— Вон там, впереди, виднеется зев пещеры, — не обращая внимания на подозрительно нахмурившегося Шинъу, Кейко кивнул в сторону чащи. — К ней ведёт едва приметная, но вытоптанная тропинка. Люди ходили здесь, и не раз.

С этими словами он бесшумно скользнул сквозь кусты. Ведомый необъяснимой, сосущей тревогой, Шинъу последовал за ним. Вскоре перед ними и впрямь открылся скрытый среди нагромождения скал глубокий грот — слишком сухой и просторный, чтобы служить обычным кабаньим логовом.

— Вот оно. Нашёл.

— ...Что всё это значит?

Вновь проигнорировав вопрос, Кейко уверенно шагнул под каменные своды. Опустившись на корточки у самого входа, он намётанным взглядом просканировал полумрак, затем решительно сунул руку в узкую щель между валунами и потянул что-то на себя.

— Понимаете ли, в чём дело, господин Главный шукан, — задумчиво протянул он, орудуя в темноте. — Мне с самого начала показался крайне подозрительным тот факт, что глава округа Ко отдал местному отребью негласный приказ похитить «Шу Кейгецу». Зачем ему вообще понадобился этот грязный балаган?

Прошлой ночью, коротая часы дежурства у изголовья Рейрин, Кейко вскользь поделился этой информацией. Именно тогда Шинъу и узнал, что за дерзким похищением стоят не голодные крестьяне, а сам глава округа Онсо.

Услышав риторический вопрос, Шинъу задумчиво склонил голову:

— Весь этот округ катастрофически пострадал от аномальных холодов. Разве чиновник не пытался тем самым сделать из «Шу Кейгецу» удобного козла отпущения? Выставить её источником всех бедствий, чтобы отвести от себя нарастающий гнев голодающего народа?

— Но позвольте: если ему так отчаянно требовалась жертва, он мог бы без лишнего шума свалить всю вину на тех же простолюдинов, не так ли? Однако клан этого чиновника пошёл иным путём. Допустим, мы примем на веру, что он действительно, до фанатизма убеждён в виновности «Шу Кейгецу» и люто её ненавидит. Но тогда почему он отдаёт приказ лишь похитить и попугать Деву, даже не требуя её головы? Отчёты от бандитов поступают лишь раз в два дня, исключительно устно, и он даже не требует никаких вещественных доказательств пыток. Как-то слишком уж небрежно и халатно.

Шорх...

С тяжёлым, глухим скрежетом Кейко выволок на свет божий массивный ящик. Тот был на совесть замотан в плотную ткань и щедро обмазан въевшейся грязью — очевидно, для маскировки. Кейко осторожно, стараясь не повредить содержимое, принялся счищать налипший ком.

— Из всего этого напрашивается единственный логичный вывод: само по себе похищение Девы — вовсе не истинная цель. Это грандиозный, шумный отвлекающий манёвр. Глава округа срежиссировал этот скандальный инцидент на государственном уровне лишь для того, чтобы отвести внимание столицы от чего-то куда более серьёзного. По крайней мере, к такому выводу пришёл я. А точнее... мне очень прозрачно намекнули на это. — Пожав плечами и с искренней гордостью пробормотав: «Она и впрямь дьявольски умна», Кейко окончательно сбросил маску добродушного весельчака, сменив её на пугающую, холодную властность высокопоставленного аристократа.

— Отвлечь внимание от чего?.. И кто, позвольте спросить, вам на это указал? — в искреннем замешательстве пробормотал Шинъу.

Впрочем, ответ на первый вопрос материализовался прямо у него на глазах.

— Вещи, которые проворовавшиеся провинциальные чиновники отчаянно пытаются скрыть от столичных властей, всегда до скучного банальны. Либо это подготовка к вооружённому мятежу, либо фатальные ошибки в управлении, либо... — Мощные, покрытые мозолями пальцы ловко развязали тугие узлы и сбросили грязную ткань. Под ней блеснул дорогой, тяжёлый лакированный сундук. — ...банальная, бесстыдная коррупция.

Кейко сдвинул крышку. Та со скрипом поддалась, и в глаза мужчинам ударил тусклый, тяжёлый блеск огромного количества золотых слитков и монет.

— Боги милосердные, это же!.. — выдохнул Шинъу.

— Глава округа Ко, судя по всему, времени даром не терял и сколотил немалое состояние на чужом горе, — хмыкнул Кейко. — Сам сундук, ясное дело, выбрали самый типичный, без гербов и опознавательных знаков, чтобы не оставлять улик. Но вот незадача: узор на маскировочной ткани, выполненный в сложной технике узелкового окрашивания, весьма специфичен. Я имел удовольствие наблюдать точно такие же ткани в его роскошном поместье.

Абсолютно не обращая внимания на затаившего дыхание Главного шукана, Кейко с профессиональной, пугающей сноровкой опытного офицера ощупывал сундук на предмет скрытых отравленных игл, ловушек или двойного дна.

— Похоже, в дело о похищении «Шу Кейгецу» вплетена куда более грязная и многослойная политическая интрига, чем казалось на первый взгляд.

Шинъу до глубины души поразился тому, как этот человек, не меняя небрежного тона, играючи и блестяще распутывает сложнейший клубок заговора. Эксцентричный чудак, который терпеть не может столичный лоск и сутками пропадает в пыльных военных походах. Человек, о котором при дворе гуляют стойкие слухи как о непроходимом глупце, одержимом лишь маниакальной гиперопекой над младшей сестрой и абсолютно неспособном к тонким придворным играм. Но... кровь не водица. Как и следовало ожидать от родного племянника самой Императрицы и брата гениальной Ко Рейрин...

Этот здоровяк был воистину страшен и далеко не прост.

Какое-то время Шинъу молча, со смешанным чувством восхищения и опаски изучал широкую спину воина. Затем, словно стряхнув наваждение, резко вскинул голову:

— Господин Кейко.

— Да, слушаю вас? О, господин Главный шукан, не окажете ли любезность? — Кейко обернулся, не отрываясь от сундука. — Нам совершенно не обязательно тащить эту тяжесть на себе прямо сейчас, но я хочу досконально задокументировать объём и состояние золота. В суде показаний одного лишь меня будет явно недостаточно, так что прошу вас выступить моим официальным свидетелем.

— Это, конечно, похвальное рвение, но прямо сейчас у нас нарисовались дела куда поважнее расследования коррупции.

Услышав этот напряжённый, звенящий металлом голос, Кейко страдальчески закатил глаза и издал долгий стон, словно сетуя: «Ну началось...».

— Опять двадцать пять! Вы что, требуете немедленно бросить улики и мчаться обратно к моей Рейрин? Да бросьте, умоляю. Пока наша девочка в добром здравии, она одной левой раскидает парочку тощих деревенских мужиков. В конце концов, мы с Тосэцу не зря годами натаскивали её в искусстве самообороны и рукопашного боя!

— Нет. Дело совершенно в другом. — Ледяным тоном отчеканил Шинъу. В воздухе с тихим, зловещим шелестом блеснула сталь обнажаемого клинка. — Господин Кейко. Когда вы так целеустремлённо ломились сквозь кусты, вы имели неосторожность хорошенько, от души потоптаться тяжёлыми сапогами по перезрелым плодам актинидии. И на этот сладкий запах пожаловало целое стадо диких кабанов.

— Чего-о-о?!.

Кейко в неподдельном ужасе резко обернулся. Его расширившимся глазам предстала живописная картина: из тумана, тяжело сопя и роя копытами землю, выступало стадо разъярённых массивных секачей, чьё лежбище они только что бесцеремонно растоптали. Из клыкастых пастей капала густая слюна, а налитые кровью маленькие глазки плотоядно сверлили незваных гостей.

＊＊＊

— А ну, живо скидывай одежду! Нижнее бельё тоже, всё до последней нитки!

— Э-это...

Рейрин, к чьей нежной шее жёстко приставили холодный клинок, медленно, не делая резких движений, погладила грязной ладонью шершавую сырую поверхность скалы и мгновенно покрылась липким, ледяным потом.

(Боги, мне казалось, что за свою недолгую дворцовую жизнь я пережила самые невероятные, смертельные передряги, но это... это совершенно новый, незнакомый вид животной опасности).

Так называемая угроза женскому целомудрию?

До этого момента её жизнь пытались оборвать разными, весьма экзотическими способами: подло сажали в одну клетку с дикими зверями на Суде Зверя, пытались убить изощрённым даосским проклятием, но, поскольку к истинной Рейрин во дворце в основном относились с трепетом, как к недосягаемой святыне и Деве Империи, с подобной, грязной и примитивной угрозой она ещё ни разу не сталкивалась лицом к лицу.

Но если отбросить эмоции, грубое насилие над беспомощной пленницей со стороны отчаявшихся бедняков — стопроцентно вероятный, классический сценарий! Увлёкшись агрономией, она непростительно упустила этот риск из виду, и теперь, под лезвием ножа, остро и горько осознала собственную преступную, тепличную наивность.

— Эм, прошу вас, пожалуйста, успокойтесь... То есть, не поймите меня превратно, я, кажется, вполне могу понять ваше спонтанное, животное желание, вызванное видом моего тела, пышущего сейчас молодостью и здоровьем, но... поверьте, подобные интимные действия по всем законам морали должны происходить исключительно по обоюдному согласию, между любящими супругами...

— Ха! Ты серьёзно думаешь, что я вдруг воспылал к тебе дикой, неконтролируемой страстью, аристократка? Не слишком ли много ты на себя берёшь, кусок мяса?

Рейрин по-своему, интеллигентно попыталась его успокоить и воззвать к разуму, но Унран, брезгливо выплюнув эти слова ей в лицо, лишь ещё сильнее, до побеления костяшек сжал рукоять короткого охотничьего меча.

— Пойми ты, тупая курица: если я, грязный, презираемый всеми простолюдин, сейчас силой раздену тебя догола прямо здесь, в грязи, и хотя бы просто, не касаясь, пересчитаю твои интимные родинки, то одного лишь этого неопровержимого факта будет более чем достаточно, чтобы ты навсегда «умерла» как Дева Империи. Так что радуйся и молись мне. Ты умрёшь в одно мгновение, политически, причём совершенно безболезненно для тела.

Вся суть его дьявольского плана заключалась исключительно в том, чтобы раз и навсегда необратимо низвести гордую «Шу Кейгецу» до статуса порченой «женщины, осквернённой низким, грязным людом».

— Так что скажи мне спасибо, дрянь, что я благородно решил обойтись без грубого физического изнасилования.

— И за что именно я должна вас тут благодарить?!.

— А?

Когда она, оскорблённая в лучших чувствах, невольно, рефлекторно огрызнулась, Унран хищно усмехнулся, подсёк её ногу и с животной силой повалил на острые камни скалы.

— Ах вот оно что. Значит, тебе хочется, чтобы я был с тобой по-настоящему груб? Сделаем.

— Нет!..

Она отчаянно забилась под ним, пытаясь вырваться, но он с пугающей скоростью и силой жёстко зажал ей рот широкой ладонью, в которой, рискуя порезать ей лицо, всё ещё мёртво держал кинжал. Другой рукой он грубо сгрёб обе её бьющиеся руки, вывернул над головой и намертво прижал к холодной скале. Унран, тяжело оседлав её бёдра, стальной хваткой зажал ей колени, полностью лишив малейшей возможности пошевелиться.

Её сердце бешено, как пойманная в силок птица, заколотилось о рёбра.

— ...Любую обычную, строптивую бабу на этом моменте я бы уже забил до полусмерти.

Унран, тяжело дыша, смотрел сверху вниз на широко, в животном ужасе раскрывшую глаза Рейрин с такого непозволительно близкого расстояния, что она кожей чувствовала его горячее, прерывистое дыхание. Медленно, издевательски убрав руку, закрывавшую ей рот, он угрожающе, почти касаясь кожи, помахал острым лезвием кинжала прямо перед её глазами.

— Я бы переломал ей кости, безжалостно изрезал в клочья всю одежду и, когда она, захлёбываясь кровью, уже не смогла бы даже кричать от боли, осквернил бы её. И напоследок, как клеймо, даже посадил бы в неё своё грязное, нежеланное семя. — Он опустил потемневшие глаза и тихо, с непередаваемой болью пробормотал, погрузившись в воспоминания: — ...Должно быть, для неё это было очень, очень страшно.

— Ун... ран...

Рейрин, парализованная этой внезапной вспышкой чужой боли, затаила дыхание, а Унран, словно очнувшись, снова вскинул голову и широко, безумно улыбнулся.

— Но, к твоему счастью, поскольку ты неприкасаемая Дева, мне достаточно просто сорвать с тебя шелка и увидеть голой. Какое везение, да? Ты просто родилась под счастливой звездой!

Аура, исходящая сейчас от Унрана, была нестабильной и смертельно опасной. Низкий, вибрирующий угрожающий тон маньяка жутко смешивался с почти по-детски невинным, сломленным голосом. Один неверный вздох, одно неосторожное движение — и она окончательно сорвёт чеку, вызвав его неконтролируемый, кровавый гнев... Это инстинктивное, леденящее чувство опасности напрочь лишило Рейрин дара речи.

Она просто молча, не мигая, смотрела на нависшего над ней Унрана снизу вверх, а он с садистским любопытством склонил голову набок.

— Ого, а ты не плачешь. Как неожиданно.

— ......

— Я-то грешным делом думал, что в подобных пикантных ситуациях высокомерные госпожи Девы тут же поднимают поросячий визг и молят о пощаде. Какая, однако, послушная, хорошая девочка. Но... — Он резко, рывком приблизил своё лицо к её лицу и произнёс необычно низким, вибрирующим от злости голосом: — Плачь. Давай.

От ледяного голоса, насквозь пропитанного концентрированной, многолетней ненавистью и глухим раздражением, по нежной коже Рейрин табуном побежали мурашки.

— Плачь! Цепляйся за меня жалким, убогим образом! Падай ниц, умоляй, извиняйся за всё! Бойся меня, тварь!

Бам!

— !..

Поддавшись внезапному слепому порыву ярости, Унран с размаху, по самую рукоять вонзил кинжал в землю буквально в миллиметре от беззащитной шеи Рейрин. Её лицо рефлекторно напряглось от близости стали. Но Рейрин, вопреки всем его больным ожиданиям, так и не заплакала, и на красивом лице Унрана появилась кривая, откровенно раздражённая усмешка маньяка, у которого сломалась любимая игрушка.

— Надо же, какая выдержка. Всё ещё не плачешь? А ты и вправду толстокожая, непробиваемая стерва.

— ......

— Ещё и улыбаешься... Боги, как же меня от тебя тошнит, аж выворачивает! Тебя похитили, притащили в лес, а тебе хоть бы хны, тебе вообще не страшно, да? У тебя на лице написано: «Ой, мальчики, давайте жить дружно!» Ты что, издеваешься надо мной?! Ну да, конечно, с такой-то элитной охраной за спиной, откуда у тебя вообще взяться здоровому чувству опасности! Ты ведь вообще ни черта не понимаешь в реальной жизни, да?! Не понимаешь, насколько глубоко мы, как крысы, загнаны в угол!

Резко выпустив рукоять вонзённого кинжала, он грубо схватил её за волосы и с животной силой заставил Рейрин запрокинуть голову.

— Ты хоть представляешь, что нам, всему нашему поселению, придётся навсегда потерять, если ты сейчас не падёшь и не сломаешься?!.

— И что же именно вы потеряете, если я не сломаюсь? — Рейрин, несмотря на боль в корнях волос, не мигая смотрела прямо в бешеные глаза Унрана и очень тихо, почти шёпотом спросила: — Ответь мне, Унран. Потери чего именно ты сейчас боишься больше всего на свете?

— Что ты несёшь...

— Ты не причинишь мне вреда. Я это знаю. Потому что ты всё это время лишь отчаянно боишься и мучительно сомневаешься в правильности своих действий.

Застигнутый врасплох этой спокойной констатацией, Унран ошеломлённо, широко раскрыл глаза.

— А?

В тот самый неуловимый момент, когда он ошеломлённо приоткрыл рот, чтобы гневно высмеять её нелепую уверенность... Девушка, до этой самой секунды покорно смотревшая на него и не оказывавшая ни малейшего физического сопротивления, вдруг вскочила, изогнувшись всем телом с нечеловеческой скоростью и...

Хрясь!

...с пугающей, снайперской точностью засунула что-то твёрдое прямо в приоткрытый рот опешившего Унрана.

Жёсткое, шершавое ощущение на нежном нёбе. Что-то невероятно острое, как бритва, замерло на самом краю, готовое при малейшем движении глубоко вонзиться вглубь беззащитного горла.

— Не двигайся. Вообще. Замри. Или ты хочешь, чтобы я прямо сейчас, лёгким движением кисти перерезала тебе горло изнутри?

В изящной руке она железной хваткой сжимала острый, как стилет, осколок скалы.

Кожа Унрана мгновенно покрылась липким, могильным потом. Это было в тысячу, в миллион раз хуже и страшнее приставленного снаружи к горлу лезвия. Животный, парализующий страх от осознания того, что смертоносный «клинок» уже находился глубоко внутри тела. В самом буквальном смысле: одно неосторожное движение, нет, одно слово, один рефлекторный глоток слюны — и самая мягкая, уязвимая часть его горла будет непоправимо, кроваво разорвана в клочья.

Намертво замершему, не смеющему дышать Унрану женщина с нежным лицом Шу Кейгецу вдруг... мило, искренне и смущённо улыбнулась.

— Ну вот видишь, Унран. Теперь-то ты на практике понимаешь, что всё это время лишь сомневался и играл в злодея? Ведь если человек действительно, твёрдо решит причинить физический вред, он не станет так долго, пафосно распинаться и угрожать на словах, а сразу, без предупреждения перейдёт к делу... Вот именно так, как я сейчас.

Обезоруживающе-мягкая, светлая улыбка и столь радикальные, профессиональные действия киллера. В этом диком, сюрреалистичном контрасте крылась жуткая, неподдельная угроза. Унран с ужасом осознал: эта на вид хрупкая, благородная девица, которая по всем законам природы должна была расти в тепличных условиях и падать в обморок от вида крови, сейчас физически, абсолютно подавляла его своей убийственной аурой, и он ничего, ровным счётом ничего не мог с этим поделать.

(Да когда, демоны её раздери, она вообще успела достать и спрятать такое оружие?!.)

Вероятно, она с лёгкостью прочитала этот панический вопрос Унрана по одному лишь судорожному движению его зрачков. Не вынимая твёрдой правой рукой смертоносный осколок из его рта, она левой рукой плавно, почти нежно погладила землю рядом с собой.

— Интересуешься, откуда у меня вдруг взялось оружие? Всё просто: отсюда, прямо из-под ног.

Её тонкие, перемазанные в грязи пальцы указали на почерневшую, растрескавшуюся скалу, на которой они находились.

Сама скала была почти полностью, монолитно погружена в землю, но её внешняя часть откололась тонкими, острыми слоями, словно скорлупа варёного яйца. Она просто улучила момент, быстро нащупала один из клиновидных кусков и виртуозно использовала вместо ножа.

— Знаешь ли ты, Унран: если такую скальную породу слишком сильно нагреть в одном месте, она вот так характерно, слоисто трескается от перепада температур. Совершенно очевидно, кто-то когда-то развёл прямо здесь, на камне, костёр и, уходя, не потушил его до конца. Горящие дрова со временем превратились в тлеющие угли и медленно, но верно продолжали нагревать камень, разрушая его структуру. Получилось довольно острое, практичное лезвие, не находишь?

Когда женщина, увлечённо рассказывая эту лекцию по геологии, слегка, задумчиво склонила голову набок, острие каменного осколка едва заметно шевельнулось и чуть не вонзилось вглубь его сжавшегося горла.

— !..

— Ой, ради богов, прости мою неуклюжесть, я вовсе не хотела тебя пугать! Ах, но... — Она поспешно, извиняясь, попыталась вытащить лезвие изо рта парня, но вдруг, словно передумав, озорно приблизила своё лицо к его бледному лицу. — А может быть, именно это в народе и называется забавным термином «смена ролей»?

Одновременно с этой фразой её свободная левая рука молниеносно вытащила тяжёлый кинжал Унрана, всё ещё воткнутый в щель между камнями, и небрежным, брезгливым движением отбросила его далеко в сторону, в густые кусты.

— !..

— Я уже давно, на горьком опыте усвоила одну непреложную истину: если просто, по-хорошему попросить агрессивно настроенных мужчин выслушать доводы на словах, они крайне редко прислушиваются к голосу разума... Покорнейше прошу прощения, если мои действия сейчас выглядят как банальная угроза убийством, но не мог бы ты теперь, когда мы в равных условиях, спокойно выслушать мои мысли? Нет?

Женщина, смущённо, виновато опустившая брови, на первый взгляд казалась бесконечно милой и безобидной, но в её руке, железной хваткой сжимающей лезвие у его артерии, не было ни единой капли дрожи или неуверенности.

С напряжённым, как натянутая струна, телом Унран обречённо, не мигая, уставился на неё.

— Послушай меня внимательно, Унран. Неужели ты, выросший в этих местах, сам не замечаешь очевидного? Это скалистое место — не просто поляна. Это отличная, открытая, безопасная площадка с обилием чистой питьевой воды из реки. Наверняка многие лесные существа, как хищники, так и травоядные, регулярно приходят сюда отдохнуть и напиться.

— ?..

Дева начала свою речь с отвлечённых слов, и Унран, чьё горло саднило от камня, категорически не мог уловить вектор её истинных намерений.

— И не только звери. Но и люди. Обычные путники, охотники. Привлечённые журчанием чистой воды и безопасностью открытого места, они садятся здесь, на эти камни, с естественной мыслью перевести дух и набить пустой желудок. Развести здесь, на ровном камне у воды, согревающий костёр — вполне естественное, логичное решение для любого выживальщика. Но задай себе вопрос: кто же именно развёл его здесь в этом проклятом лесу?

Наконец-то догадавшись, к чему именно она клонит, Унран судорожно затаил дыхание, боясь пошевелиться.

Женщина смотрела на него абсолютно непоколебимым, пронизывающим насквозь взглядом — таким же твёрдым и безжалостным, как и рука, держащая лезвие у его кадыка.

— Если верить твоим собственным словам, брошенным у могилы, из всех жителей вашей забитой деревни единственным смельчаком, забравшимся в такую невероятную глубь Леса Бедствий раньше тебя, был именно твой покойный приёмный отец. И тот самый спасительный огонь, который он когда-то развёл здесь, чтобы согреться, расколол эту скалу на острые осколки и именно сейчас, спустя годы, спас мою жизнь.

Её голос был пугающе спокоен, тих и лишён эмоций.

Она совершенно не угрожала ему расправой, но её выверенные слова, словно глас оракула, проникали сквозь броню в самое сердце Унрана, переворачивая там всё вверх дном.

— Скажи мне, Унран: разве это удивительное совпадение не похоже на то, будто сам твой отец сейчас, сквозь время, говорит тебе: «Не убивай эту Деву, сын мой, не бери грех на душу. Замени мою смерть»?

— !..

Унран в потрясении, не веря ушам, широко раскрыл глаза.

Легко поддающиеся мистическим порывам и эмоциям, страстно любящие, люто ненавидящие и свято цепляющиеся за любые проявления чудес и знаков свыше... Та самая первобытная природа жителей Южной провинции, которую он всегда описывал с таким интеллектуальным презрением, разумеется, на генетическом уровне была присуща и ему самому. Действия покойного старосты, совершённые много лет назад, мистическим образом защитили жизнь этой женщины здесь и сейчас. Тот простой, бытовой факт, который, по всей вероятности, был лишь банальной геологической случайностью, отозвался в раненом сердце Унрана сокрушительной тяжестью.

...Его отец защитил женщину, стоящую перед ним.

— Если ты хотя бы на долю секунды допустишь мысль, что это и есть последняя, предсмертная воля твоего отца, посланная тебе через годы... ты, возможно, соблаговолишь хоть немного прислушаться ко мне и опустить оружие?

Женщина плавно, мягким движением отстранила смертоносное лезвие от совершенно окаменевшего, парализованного шоком Унрана и отбросила камень в сторону. Казалось бы, теперь, когда орудие убийства исчезло и его горлу ничего не угрожало, настало идеальное время нанести внезапный ответный удар и свернуть ей шею, но Унран был настолько глубоко ошеломлён и раздавлен этими словами, что физически не мог пошевелить ни одним мускулом.

— Прежде всего, приношу глубочайшие, искренние извинения. Если моё чрезмерно вольное, хозяйское поведение доставляло вам дискомфорт, мне действительно очень жаль... Честно признаю, я сама не заметила, как по-детски увлеклась первой в жизни поездкой за пределы душного дворца и этими бескрайними полями, забыв о вашем горе. — Женщина с лицом капризной Шу Кейгецу покорно склонила голову перед бандитом, а затем с невероятно неловким, трогательным видом приложила испачканную руку к щеке: — Если позволите мне слегка оправдаться: моё жизненное кредо «всегда сохранять позитивный настрой и улыбку» — это не издевательство над вами. Это проявление железной решимости жить дальше. Потому что я... я во что бы то ни стало, назло всему, должна быть счастливой.

Острый, как стекло, осколок скалы в процессе глубоко, до крови поранил и нежные руки самой владелицы. Потрясённый, загипнотизированный тем, как она не обращает ни малейшего внимания на свои ладони, с которых прямо в грязь капала алая кровь, Унран молча смотрел на неё.

Она печально опустила глаза и тихо, доверительно произнесла:

— Я тоже... Давным-давно, когда я только родилась, я потеряла мать. В обмен на свою жизнь. И эту жизнь, полученную страшной ценой, я не имею права оплакивать или проживать в унынии. «Я так счастлива, мне так весело жить на свете!» — если я не буду каждый день искренне так думать и улыбаться, душа моей бедной матери никогда не найдёт покоя на небесах.

Она бесстрашно, открыто протянула к нему окровавленную, дрожащую руку:

— И ты... И ты тоже, не так ли, Унран? Ты ведь каждый день мучаешься из-за того, что полукровка вроде тебя стал преемником великого человека, и ты свято убеждён, будто одним своим существованием запятнал светлую память отца. — Окровавленная, обжигающе тёплая ладонь Девы нежно коснулась грязной щеки Унрана. — И именно поэтому, чувствуя вину, ты сейчас отчаянно, жертвуя собой, пытаешься защитить обречённую деревню и любой ценой смыть с его имени позор. Свято и наивно веря, что это чудовищное преступление — твоё единственное, последнее искупление перед ним.

— ...Ха. Что за сопливая, сентиментальная чушь. — Откуда, демоны её дери, в его гнилой, чёрной душе взяться таким благородным, возвышенным чувствам? — С чего ты вообще, глупая кукла, взяла, что я такой святой праведник?!.

Унран грубо возразил хриплым, срывающимся голосом, отчаянно пытаясь сохранить лицо, но женщина решительно прервала его жалкие оправдания:

— Нет. Неужели ты сам не замечаешь, Унран? Твои глаза... когда ты с болью смотрел на заброшенную могилу отца, они были до краёв полны невыносимой муки и раскаяния. К тому же... — Следующие, тихо произнесённые ею слова заставили ожесточённое сердце юноши содрогнуться и пропустить удар. — Иероглиф, который ты своими руками с таким трудом коряво вырезал на его надгробии... Такой невероятно сложный, многосоставный знак, как «Дракон», простой неграмотный крестьянин ни за что в жизни не смог бы правильно, по памяти написать в одночасье. Это потребовало от тебя часов изнурительного труда и любви.

Видишь ли, в чём дело, Унран... «Дракон» — это не просто красивое слово. Это сакральный иероглиф, обозначающий самого Сына Неба, Императора.

В этот момент в памяти Унрана непрошеным, болезненным эхом всплыл тёплый голос Тайрю, который он слышал давным-давно, ещё в детстве.

— Иными словами, тот, в чьём имени по праву рождения гордо стоит иероглиф «Дракон», — это истинный, благородный правитель этой деревни. Звучит весьма внушительно и гордо, не так ли?

Будучи редким, почти уникальным исключением среди забитых простолюдинов, старый Тайрю всегда отчаянно тянулся к знаниям и книгам. Желая хоть как-то просветить тёмных жителей деревни и вытащить их из грязи, он по вечерам собирал соседских детей в сарае и бесплатно учил их грамоте. Впрочем, самим немытым ученикам это высокое искусство было не особо интересно — они лишь шумели, дрались, ныли, что лучше бы пошли работать в поле, и почти не слушали его увлечённых речей.

— Твоё имя, «У», означает нечто огромное, всеобъемлющее, как само небо. А твоё имя, «Шиба», — это название очень полезной, исцеляющей болезни травы. Ну как, здорово звучит, правда? Смыслом каждого из ваших имён можно и нужно гордиться!

Он терпеливо ловил каждого из чумазых сорванцов, желавших лишь играть в пыли, усаживал рядом с собой и с искренней, отцовской радостью делился крохами драгоценных знаний.

Однако приёмному сыну, Унрану, он таких персональных уроков никогда не давал. И всё только потому, что сам Унран наотрез, до истерик отказывался переступать порог старого склада, который отец с гордостью называл «учебным классом».

Ведь стоило маленькому Унрану лишь появиться на пороге этой комнаты, как остальные дети, впитавшие от родителей животную неприязнь к «чужакам», тут же с брезгливым улюлюканьем разбегались кто куда. Присутствие грязного «полукровки» привело бы лишь к тому, что даже глупые деревенские дети перестали бы ходить на уроки и стали бы открыто презирать доброго отца. Рано осознав эту жестокую социальную пропасть, Унран упрямо, стиснув зубы, отказывался от любых уроков, как бы горячо и ласково Тайрю ни уговаривал его и как бы ни удивлялись этому упрямству окружающие. Только иногда, тёмными вечерами, он тихо подкрадывался, прислонялся спиной к тонкой стене склада снаружи и тайком, жадно слушал приглушённый голос отца.

— Пусть по закону мы и бесправные простолюдины, но у нас есть свои, древние и славные имена. Есть даже имя правителя. Я обещаю вам, дети, что обязательно, ценой жизни защищу деревню от любых бед.

У него никогда не было ни дорогой бумаги, ни деревянных дощечек для письма, ни даже паршивой кисти. Опираясь лишь на силу голоса, он прутиком выводил сложные иероглифы на сырой земле у ног и раз за разом, с улыбкой стирал их, чтобы написать новые.

Когда чёрное, сосущее одиночество переполняло маленького Унрана так, что до боли щемило в груди, он просто срывался с места и убегал прятаться глубоко в горы. Взрослые за спиной злорадно шептались: «Этот грязный полукровка Унран только и делает, что целыми днями прохлаждается в лесу, даже поле не пашет, как все нормальные люди. Да ещё и приёмного отца ни в грош не ставит, не слушает». И его это полностью устраивало. Гораздо, неизмеримо легче было принять горькую мысль о том, что для него нет места в деревне просто потому, что он отпетый лентяй и хулиган.

Ему ни за что на свете не хотелось, чтобы кто-то чужой вдруг узнал... что он всё это время с завистью, до слёз смотрел в щель на широкую спину отца и на смеющихся, счастливых деревенских детей.

— Знаешь, Унран. Мне почему-то кажется, что ты всё это долгое время отчаянно страдаешь в одиночестве.

Мягкий, полный сочувствия голос, раздавшийся совсем рядом, заставил его вздрогнуть всем телом и резко вынырнуть из болезненных воспоминаний в жестокую реальность. Дева смотрела на него снизу вверх невероятно пронзительным, понимающим взглядом.

— Ты ведь всем сердцем любил приёмного отца, не так ли? Тебе ведь было до безумия жаль несчастную мать? Ты ведь, несмотря на показную колючесть, отчаянно хотел, чтобы тебя наконец-то признали своей, неотъемлемой частью этой деревни?

— ......

— Но раз так, ты ни при каких обстоятельствах не должен использовать столь грязные, подлые методы для защиты деревни. Ты и сам это прекрасно, в глубине души понимаешь. И именно поэтому, борясь с совестью, так долго не решался поднять на меня руку, верно?

Её ясные, видящие его насквозь глаза окончательно лишили его дара речи. Окровавленная рука, всё ещё нежно касающаяся его грязной щеки, была обжигающе, невероятно тёплой.

(Надо немедленно ответить ударом. Оттолкнуть её. Или хотя бы зло возразить, высмеять этот бред).

Так он лихорадочно думал, но в итоге, вопреки воле, с пересохших губ слетели жалкие слова, похожие на детские, беспомощные оправдания:

— ...И что же, по-твоему, мне ещё прикажешь делать в таком положении?

Растрескавшаяся скала, которую, возможно, когда-то своим костром расколол сам Тайрю. Спокойный, проникающий в душу рассказ Девы о матери. Болезненные воспоминания о далёком, несправедливом прошлом. Всё это разом, безжалостно смешалось воедино, в кровавое крошево, жестоко терзая и выворачивая наизнанку душу Унрана. У него больше не осталось ни капли душевных сил строить из себя циничного храбреца и злодея, чтобы надменно отвергать правдивые слова.

— Да, чёрт возьми, я просто хотел отплатить старосте за доброту! Что в этом такого плохого?! Этот наивный, святой дурак, который без остатка отдавал всего себя ради гнилой деревни и, вопреки всему, продолжал растить и воспитывать даже такого никчёмного «полукровку», как я... это же в высшей степени несправедливо, что ему после смерти даже человеческую могилу не вырыли и стали относиться к его памяти как к зачумлённому проклятию!

Его голос предательски ломался и дрожал. Перед мысленным взором вновь, как наяву, предстала убогая, засыпанная листьями могила, и это видение вызвало у Унрана удушливый, болезненный ком гнева и невыплаканной печали в горле. Чувства, которые он годами, стиснув зубы, так глубоко и надёжно прятал в самом тёмном углу души, внезапно вырвавшись наружу, хлынули неудержимым потоком, подобно раскалённой лаве, сносящей всё на пути.

— Он ведь просто, искренне хотел защитить деревню от голода... но только из-за того, что пошёл в этот проклятый Лес Бедствий и умер там от болезни, все его многолетние заслуги, всё глубокое уважение в один миг обратились в грязный пепел!

Старый Тайрю всегда, больше жизни заботился о благе деревни. Даже когда на их земли нагрянули аномальные холода, он не стал, как остальные, истерично винить в этом кого-то другого или богов, а попытался хоть как-то, своими руками добыть еду для людей. Бесстрашно отправился в запретный лес и поплатился за это жизнью. Это был акт чистого самопожертвования. Но в тот самый момент, когда он умер, жители вместо слёз благодарности и почестей решили забросать его труп камнями и проклятиями, как последнего глупца и еретика, нарушившего древний запрет. И всё это исключительно из-за безмерного, животного страха перед мифическим проклятием.

— Но я подумал: если сейчас поиздеваюсь над тобой, выполню заказ и тем самым защищу деревню от налогов... тогда, в глазах людей, и я, и староста наконец-то станем настоящими героями!

Ему было невыносимо, до кровавых слёз обидно быть грязным «полукровкой». Обидно быть лишь уродливым пятном на безупречной репутации старосты, не имея ни единого шанса влиться в деревню и стать своим, как бы отчаянно ни старался и ни выслуживался. Разве виновата его бедная мать в том, что её силой осквернил заезжий, пьяный мужчина из округа? Разве виноват он сам в том, что родился нежеланным ублюдком?

Тайрю всегда, несмотря на осуждение толпы, был полон искренней, отцовской любви даже к нему, к Унрану, которого никто другой не желал признавать за человека. Отчаянно хотелось отплатить ему хоть чем-нибудь, пусть даже самой малостью, очистить его имя. Но у грязного, необразованного оборванца, не пользовавшегося ничьим уважением или авторитетом, просто физически не было другого способа сделать это, кроме как пойти на грязное преступление.

— Неужели ты, будучи в здравом уме, и вправду веришь, что, навредив невинной Деве, остановишь природные холода? — тихо, с грустью спросила она.

— А что ещё, чёрт возьми, мне остаётся делать?!

Унран надрывным криком заглушил её тихо заданный, рациональный вопрос. Ведь другого, законного пути у него больше не было. Даже если проклятые холода не отступят, если он не погубит Шу Кейгецу прямо сейчас — если не выставит именно её главным, официальным источником всех бед — слепой, иррациональный гнев деревни по-прежнему будет направлен на память старосты.

— Я... я ведь только на это и способен!..

Тот, в чьём имени нет гордого иероглифа «Дракон». Тот жалкий, никчёмный недоучка, который не унаследовал от великого старосты ровным счётом ничего светлого!..

— Унран. Взгляни на меня.

В ответ на срывающийся крик, полный невыносимой душевной боли, Дева совершила совершенно неожиданный, странный поступок. Снова медленно, плавно села на землю и принялась писать иероглифы прямо на плоском камне. Используя алую кровь, всё ещё капающую с порезанной ладони, она аккуратно вывела всего два сложных знака.

Унран.

— ...Это моё имя, — когда он непонимающе, тихо пробормотал это, её лицо внезапно озарилось такой светлой, радостной улыбкой, словно она совершила великое открытие.

— Смотри внимательно. Второй иероглиф твоего имени — «Ран» (буря). Возможно, для невежественного человека слово «буря» вызывает в воображении лишь свирепый, разрушительный ветер, ломающий слабые колосья риса, но в древних трактатах изначально оно обозначает свежую, мощную, очищающую зелёную энергию диких гор.

— ......

— А первый иероглиф — «Ун» (облако). Элемент «дождь» сверху был добавлен учёными гораздо позже, а изначально, в древности, иероглиф «облако» писался вот так, гораздо проще: «云».

Тонким, изящным пальцем она затёрла кровавый элемент «дождь» и ласково указала на оставшийся, древний знак «云».

— Смотри: вот эта короткая горизонтальная черта сверху — лёгкое облако, безмятежно плывущее по небу. А вот прямо под ней, посмотри на этот изгиб — извивающееся, мощное тело сокрытого Дракона.

— Что?..

— Твоё имя, Унран. Внутри этого облака надёжно, до поры до времени скрывается истинный Дракон.

Услышав невероятные слова, Унран потрясённо, тихо ахнул, отшатнувшись.

Дракон.

Пока он стоял в полнейшем оцепенении, не веря глазам, Дева мягко, завораживающе продолжила:

— Знаешь ли ты, что в столице аристократам строжайше запрещено давать детям имена с прямым иероглифом «Дракон»? Дракон — символ самого Небесного Императора. Этот иероглиф считается слишком великим, тяжёлым и может легко раздавить, лишить обычного ребёнка собственного, простого человеческого счастья.

(Те образованные люди, кто изучал грамоту, наверняка сознательно старались избегать прямого имени «Дракон» для детей, чтобы защитить их).

Услышав логическое объяснение, Унран мгновенно, как вспышку, вспомнил неловко, тепло улыбающегося Тайрю. Его образ, когда он с искренним, благоговейным смущением произносил собственное имя или имена великих предков, казавшиеся ему самому слишком грандиозными и тяжёлыми для простых крестьян.

— Звучит весьма внушительно и гордо, не так ли?

Непроизвольно сжатые до побеления костяшек кулаки мелко задрожали.

— «Облачность» (Унри) в философском смысле означает «наполненность», абсолютный потенциал. То состояние, что до краёв наполнено густой, насыщенной, животворящей энергией. В том самом месте, где перед началом чего-то поистине великого и переломного скапливается и набухает энергия, скрывает истинное тело могучий, благородный и мудрый Дракон.

В плавной речи Девы иногда проскальзывали слишком сложные, книжные слова. Но эта поэтичная, искренняя вереница прекрасных слов неумолимо, капля за каплей растапливала лёд и трогала израненную душу Унрана.

— Поэтому не бойся этих тяжёлых, нависших над тобой облаков, Унран. Ты — невероятно храбрый, сильный человек, который, не раздумывая, добровольно взял на себя самую грязную, неблагодарную работу и попытался защитить деревню раньше всех остальных трусов.

Перед глазами вновь возникло спокойное, доброе лицо Тайрю. Даже в те трудные подростковые годы, когда обозлённый Унран грубо отталкивал его или демонстративно отворачивался, взгляд отца всегда, неизменно оставался бесконечно тёплым и всепрощающим.

Почему он, дурак, не понимал этой простой истины раньше?

— Разве не ты — тот самый сокрытый Дракон, который призван по праву рождения мудро править этими облаками, нависшими сейчас над деревней?

Он, оказывается, был безоговорочно принят в семью уже давным-давно, с самого первого момента незаконного появления на свет. В нём с самого детства видели истинного правителя деревни, того, кто по праву станет достойным преемником отца...

— ...Я...

Это всё произошло только потому, что он, наконец-то, перестал смотреть на неё с привычной, защитной ненавистью. В уголках расслабленных, широко распахнутых глаз внезапно, предательски выступили горячие слёзы. Исказив красивое лицо от прорвавшейся душевной боли, Унран произнёс дрожащим, сорванным голосом:

— Я... я так сильно любил его.

— Я знаю. Да.

— Я всё это чёртово время... больше всего на свете хотел назвать его настоящим отцом. Хотел стать его законным преемником... и, как и он, защищать деревню от любых бед.

Захлёбываясь слезами, он вспоминал светлый образ отца, который теперь был так недосягаемо далёк. Благородного, святого человека, который без малейших колебаний отдавал всё, что имел, и никогда, ни у кого не просил ничего взамен для себя. Он никогда не упрекал ершистого Унрана за строптивость и злобу, а продолжал терпеливо, с любовью общаться изо дня в день.

Любил эту неблагодарную деревню, поддерживал больную жену, защищал чужого сына... а в конце умер в агонии, презираемый всеми, ради кого жил. А Унран... Унран так и не успел при жизни сказать простых слов любви и благодарности.

Сильные, первобытные эмоции цунами захлестнули всё его существо, и Унран, окончательно сломавшись, громко зарыдал, закрыв лицо грязными руками.

— Я так отчаянно хотел стать его настоящим, достойным сыном!..

Когда он, давясь слезами, выкрикнул истинные, выстраданные чувства, которые так долго и тщательно скрывал от всего мира, женщина лишь плавно подалась вперёд и крепко, по-матерински обняла его, прижав к груди дрожащую голову.

— Так стань им прямо сейчас.

Это были сильные, непоколебимые слова, подобные жаркому солнцу, озаряющему и разгоняющему тучи на небе.

— Давай вместе защитим эту деревню так, чтобы твоему великому отцу не было за это стыдно на небесах.

Затем она мягко, но настойчиво взяла залитое слезами лицо Унрана обеими израненными руками и решительно, властно приподняла его, заставляя смотреть в глаза.

— Унран. Встань на мою сторону. Помоги мне.

Её внутреннее, святое сияние в этот момент было подобно ослепительному лучу света, пробивающемуся сквозь самые чёрные облака. Унран безмолвно, заворожённо смотрел на неё, пока она медленно, чеканя каждое слово, произносила:

— Я клянусь: обязательно, любой ценой защищу тебя. Поэтому ты, как истинный правитель, должен помочь мне защитить деревню. Не пытайся трусливо заглушить бессильную злобу, нападая на беззащитную женщину, а нанеси сокрушительный ответный удар этому гнилому округу, который прибегнул к столь подлому, бесчеловечному плану.

Её слова прозвучали по-военному сурово и жёстко. В них не было ни капли ванильной доброты, ни всепрощающего, глубокого милосердия к врагам. Подбивать человека на прямой, вооружённый конфликт с властью — несомненно, поведение, свойственное исключительно расчётливой, опасной злодейке.

И тем не менее, эта испачканная в грязи и крови Дева, обхватившая его лицо руками и смотрящая прямо в душу, казалась Унрану в тысячу раз более прекрасной, искренней и по-настоящему святой, чем любая женщина, которую он когда-либо видел.

— ...Ну ты и... дьяволица.

С пересохших губ сорвался лёгкий, почти восхищённый вздох. Он совершенно не знал, какое выражение лица следует сейчас принять, но губы сами собой, помимо воли, сложились в кривую, горькую, но искреннюю усмешку.

— Это же чистой воды, стопроцентное безумие. Самоубийство.

— Представь себе, мне такое говорят регулярно, но крайне редко кто отказывается.

— Попытаться прямо в лесу перетянуть на свою сторону вооружённого парня, который пять минут назад хотел на тебя напасть. Ты точно ненормальная.

— Ой, ну что за глупые шутки. Разве не на тебя только что напали с камнем в горле?

Дева лукаво, по-девичьи стрельнула глазками и тихо, заразительно рассмеялась. Неожиданно ловким движением подобрав с земли каменный осколок, который недавно незаметно отбросила на скалы, с нарочито-озорным, театральным видом наставила его на Унрана.

— Тебе стала не на шутку угрожать коварная, злобная женщина, Унран. Сдавайся на милость победителя и немедленно становись моим верным союзником.

— ...Пхах.

Унран, не выдержав абсурдности происходящего, наконец громко, запрокинув голову, искренне рассмеялся. Некоторое время он буквально трясся от истерического смеха, нервно зачёсывая растрёпанные волосы назад, сбрасывая колоссальное напряжение последних дней, пока окончательно не успокоился.

Отказаться от спасительного наказания Девы, в открытую предать могущественный округ и безоговорочно встать на сторону этой сумасшедшей столичной женщины — он только что принял столь безрассудное, фатальное решение, но на душе почему-то было кристально ясно, легко и безоблачно, словно чистое летнее небо после грозы.

— Всё, всё, сдаюсь. Понял я. С тобой, ведьма, спорить себе дороже выйдет.

— Вот и славно. Я рада, что мы договорились.

Женщина победоносно расцвела в ослепительной улыбке и почему-то, словно повинуясь инстинкту, снова поудобнее перехватила импровизированный каменный клинок. Когда Унран, не ожидавший подвоха, непонимающе нахмурился, глядя на её внезапно вернувшуюся угрожающую боевую позу, она рассмеялась как-то чересчур нервно и весело.

— Знаешь, Унран... Я правда безумно рада, что ты стал моим союзником в этой войне. Возможно, такое внезапное, резкое предложение тебя немного удивит, но...

— ...Что ещё, чёрт возьми?

Они были знакомы всего несколько сумасшедших дней, но он почему-то, на клеточном уровне уже знал одну простую истину. Когда эта наглая, непредсказуемая женщина начинает вести себя подобным, заискивающим образом — жди масштабной беды. Послушно проследив за её напряжённым взглядом и резко обернувшись, Унран, как и следовало ожидать, в ужасе скривился в лице.

— А-а-а-а! Боги, простите меня, ради всех святых! Одного, самого жирного упустил из виду! — истошно вопил бегущий к ним Кейко.

— Бросаю тяжёлый меч, он мешает бежать! Ложись в траву, живо! — вторил ему не менее панический вопль Шинъу.

Из густых кустов, с бешеной, локомотивной скоростью, снося мелкие деревья, выскочил гигантский, пускающий клочья пены слюни кабан, за которым, сверкая пятками и теряя оружие, в панике гнались растрёпанные Кейко и Шинъу. Маленькие, злобные глаза секача были налиты кровью, и он явно находился в самом опасном, неадекватном состоянии берсерка.

— Отлично! Как истинные, новоиспечённые союзники, мы прямо сейчас вместе будем героически охотиться на этого милого господина кабана! Ну же, Унран, давайте громко покричим, чтобы отвлечь его на себя!

— Чего?! Прямо сейчас...?!

В ужасе схватив с земли брошенный кинжал, Унран истошно, срывая связки, завопил:

— Вот теперь я и вправду, мать вашу, искренне удивился!!!