Рейрин казалось, в её жизни ещё не бывало дней, когда удача и беда сменяли друг друга с такой головокружительной скоростью. Словно сухой лист, подхваченный порывом ветра и закружившийся в безумном танце.

Стоило обрадоваться долгожданному выезду за стены дворца — как близкую подругу втоптали в грязь. Не успела воздать обидчикам по заслугам — пришлось спасаться бегством под прикрытием разбойничьего налёта.

Оказавшись в плену, среди глухой враждебности, она сумела достучаться до сына главаря — но на деревню обрушилась хворь.

Те самые люди, что ещё вчера приветливо улыбались ей, теперь швыряли камни и сыпали проклятиями.

И всё же, пока Рейрин упорно продолжала выхаживать больных, лёд отчуждения дал трещину. Болезнь начала неохотно отступать, и впереди забрезжил долгожданный рассвет.

Она верила: теперь всё наладится, свет наконец пробился сквозь непроглядную тьму.

Но действительность, словно глумясь над её хрупкими надеждами, нанесла самый страшный удар.

В бледных лучах утреннего солнца юноша по имени Унран вдруг пошатнулся и рухнул на пыльную землю.

— Унран?! Унран!.. — вскрикнула Рейрин.

Она судорожно вцепилась в его плечи, но тело оставалось обмякшим. Юноша был без памяти, а из живота торчала рукоять глубоко вонзённого кинжала.

Едва пальцы Рейрин безотчётно потянулись к оружию, слух резанул спокойный мужской голос:

— Стой. Не смей трогать, — это был Ко Кейко, её брат и телохранитель. С непривычно серьёзным лицом, наполовину скрытым тканью, он осторожно уложил Унрана на спину, быстро осмотрел рану и глухо обронил:
— …Глубоко вошёл.

— Наверняка дело рук людей дома Коши, — побелев как полотно, прошептала Рейрин, опускаясь на колени рядом с братом. — Вчера вечером Унран сказал, что пойдёт в горы за травами. Но, должно быть, отправился на встречу с их посланником. Хотел договориться и выторговать лекарства… И тогда… там на него и напали…

«Может, у меня выйдет раздобыть кое-что получше».

В памяти всплыл его голос, звенящий уверенностью и затаённым умыслом. Человек долга, он не пожелал взваливать беду на хрупкие плечи Рейрин и попытался всё исправить в одиночку.

«Как Унран повёл себя с людьми дома Коши?.. Умолял? Нет, с его-то характером — ни за что. Наверняка угрожал: либо шантажировал приказом о наказании Шу Кейгецу, либо расписал ужасы мора. Но этим лишь подписал себе смертный приговор: староста решил заставить его замолчать. Вот откуда удар в живот. И более того, ему явно дали понять, что избавятся и от всей деревни. Поэтому он, превозмогая адскую боль, тащился сюда, чтобы предупредить нас».

Его отчаянное «Бегите все!..», выдавленное из груди так, словно вместе с ним отлетела душа, до сих пор эхом звенело в голове, вызывая тошноту.

«Они встречаются с посланником раз в два дня. Я была так уверена в этом, что проглядела очевидное. Проглядела его безрассудство. „Давайте подадим голос“ — так ведь мы решили?..»

В итоге тот, кто ещё недавно озорно сверкал глазами, лежал перед ней с землисто-серым лицом. И всё потому, что она его не удержала.

— Почему… почему я не остановила его?.. — сокрушённо вырвалось у неё.

— Винить себя будешь потом, — ровно произнёс Кейко, не сводя сурового взгляда с раны. Он медленно поднялся и посмотрел сперва на Рейрин, затем на стоявшего поодаль Шинъу: — Давайте разберёмся по порядку. С прошлой ночи Унран исчез, чтобы встретиться с посланником дома Коши. Прикрываясь приказом о наказании, он попытался шантажом выбить лекарственные травы, но нарвался на нож. И всё же каким-то чудом дотянул до деревни.

— Да. Скорее всего…

Пока бледная Рейрин кивала, Шинъу задумчиво подал голос:

— Что значит его «Бегите все»?

— Наверняка предупреждение о зачистке, — ответил Кейко. — Людям Коши показалось мало убрать шантажиста, они решили заставить замолчать всю деревню разом. Раз уж прознали о дизентерии, то наверняка используют её как повод сжечь тут всё дотла. — Стянув с лица повязку, он бросил взгляд в сторону водохранилища: — Или же… сама болезнь изначально была их оружием для этой цели.

У покосившегося святилища близ воды мерно покачивался на ветру нелепо роскошный алый пояс.

— Трудно сказать, насколько глубоко зашли их планы, — хладнокровно возразил Шинъу, скрестив руки на груди. — Даже если они задумали сжечь деревню под предлогом карантина, дом Коши вряд ли пустит огненные стрелы, не оценив обстановку на месте. Это прямое нарушение человеческих законов.

— Вот только сейчас в поселении находятся Его Высочество, девы и прочие высокопоставленные особы, — Кейко пожал плечами, словно пытаясь сбросить напряжение. — Вполне вероятно, каратели поторопятся, прикрываясь заботой об их безопасности. Но тут уж остаётся уповать на нашего мудрого принца Гёмея. Он наверняка заявит нечто вроде: «Я не позволю начать зачистку, пока мой авангард всё не проверит», и тем самым выгадает нам время. — Подытожив, он вновь опустил взгляд на распластанного Унрана: — Сейчас нужно думать о нём. О том, кто рискнул жизнью ради этого предупреждения… Рана и впрямь жуткая.

Лицо Кейко, обычно озарённое лёгкой улыбкой, сейчас болезненно исказилось.

И неудивительно: рана, хоть и заткнутая лезвием, продолжала обильно сочиться кровью. Судя по всему, клинок задел внутренние органы. То, что юноша вообще держался на ногах ещё пару минут назад, казалось непостижимым чудом. Кожа приобрела восковой оттенок, дыхание стало рваным и поверхностным — тело давно исчерпало предел своих возможностей. Намертво сжав руками живот, Унран застыл в неестественной позе.

— …Я принесу чистой воды, — выдержав короткую паузу, вызвался Шинъу. — Стоит вытащить нож — и он мгновенно истечёт кровью. Не знаю здешних обычаев, но дать ему предсмертный глоток мы обязаны. Заодно узнаю, где здесь хоронят. Уж выкопать могилу мы сумеем.

Лицо Главного шукана оставалось бесстрастным, но в тоне сквозила присущая ему тяжёлая прямота. Если смотреть правде в глаза, Унран был не жилец. И подготовка к неизбежному не была для Шинъу проявлением жестокости или безразличия — лишь трезвым расчётом и, в своём роде, милосердием.

— Подождите, — тишину распорол твёрдый девичий голос. Лицо девы дома Шу застыло в каменном напряжении… Нет, это была Ко Рейрин. — Унран жив. Позвольте мне начать лечение.

— Успокойся, — осадил её Шинъу, глядя на девушку с невольной жалостью. — Как ты залечишь такое?.. Он не глиняная кукла, чтобы просто замазать трещину грязью и обжечь в печи. Любые целебные травы сейчас лишь затянут его агонию.

— Я зашью рану, — на увещевания Главного шукана она ответила резко и непоколебимо. — Я пережму сосуды, чтобы остановить кровь, а затем наложу швы.

— …Что?..

— Бра… господин Ко Кейко, — оставив опешившего Шинъу без внимания, дева плавно поднялась и вперила прямой взгляд в Кейко, возвышавшегося над ней более чем на голову. — Господин Кейко, уж вы-то должны знать, как его спасти. Прошу, научите меня. Я слышала, что на полях сражений вы вправляли солдатам выпущенные кишки, а затем зашивали животы иглой и ниткой. Это правда?

— Ну да.

Шинъу в немом ужасе уставился на Кейко, так легко признавшего подобное зверство.

— Вы в своём уме?! Сшивать живую плоть, силясь обмануть смерть… Это же богохульство, оскорбление Суймейшина! Да и вы оба не из семьи лекарей!

— И что с того? — даже когда Шинъу попытался пристыдить его нормами морали империи Эй, Кейко и бровью не повёл.
— Согласен, в нашей стране подобные методы сочтут варварством. В них нет ни авторитета традиции, ни науки. Лишь череда отчаянных ставок с шансами пятьдесят на пятьдесят. Но на войне было столько людей, которых я хотел вытащить с того света любой ценой. Тут уж выбирать не приходится.

Шинъу во все глаза смотрел на беспечно пожимающего плечами Кейко.

Защищать тех, кого однажды взял под своё крыло. И ради этого идти напролом, попирая все мыслимые правила — этот простой, но дерзкий принцип дома Ко не укладывался в голове человека из рода Ген, привыкшего не замечать никого за пределами узкого круга привязанностей.

— Но…

— Никаких «но», — оборвав попытки Шинъу вмешаться, Кейко жёстко сверкнул глазами.
— И если уж говорить о долге и здравом смысле: с какой стати господин Главный шукан, не будучи ни самим Унраном, ни его кровной роднёй, смеет препятствовать лечению? Отказаться может лишь он сам. Мы уже впустили этого мальчишку в свой круг.

Кого именно он подразумевал под словом «мы», объяснять не требовалось.

Ко Кейко и Ко Рейрин. Неразлучные и отважные, брат с сестрой уже приняли твёрдое решение: они спасут Унрана и защитят эту деревню.

— Что ж. Я не против наложить швы, вот только лекарь из меня кустарный, а штопать такую дыру — зрелище не для слабонервных, — предупредил Кейко.
— Придётся прижигать сосуды калёным железом, копаться во внутренностях и стягивать живое мясо.

Судя по описанию, предстоящее действо смахивало скорее на изощрённую пытку, нежели на врачевание.

Кейко повернулся к сестре. Лицо Рейрин побледнело, но она не отвела глаз. Брат смерил её долгим, испытывающим взглядом.

— Помощник мне, конечно, не помешает, но рухнешь в обморок — сделаешь только хуже. Выдержишь кровь?

— Да.

— Это не шутки, господин Кейко, — изменив своей привычной отстранённости, Шинъу резко повысил голос, прерывая деловитое обсуждение брата и сестры. — Вы позволите женщине копаться в кровавом месиве?

— Ого. Не советую недооценивать её упрямство.

— При чём здесь упрямство? Кровь и раны — удел воинов. Не смейте заставлять деву пачкать руки.

В этом был весь Шинъу и его непреклонное представление о должном. Женщинам, созданиям хрупким и нежным, надлежит оставаться под надёжной защитой мужчин.

Однако та, что превосходила всех благородством и, казалось, больше других нуждалась в опеке, мягко отвела руку преградившего ей путь Главного шукана.

— Нет, господин Главный шукан, — голос Рейрин звучал тихо, но в нём звенела сталь. Она вскинула голову, пронзая мужчину прямым взглядом ясных, поразительно прозрачных глаз.
— Нам, женщинам, от самого рождения суждено проливать кровь и вести свои сражения.

Её тонкие пальцы изящно скользнули в воздухе, повторяя стежок невидимой иглы. Тронув губы едва заметной улыбкой, дева добавила:

— Кто знает, быть может, Бог-Прародитель вменил нам в добродетель искусство вышивки именно для того, чтобы однажды мы, не дрогнув, зашили раны дорогих нам людей.

С этими словами Рейрин поспешила прочь, бросив на ходу: «Сначала нужно подготовить место для операции».

Проводив её хрупкий силуэт тяжёлым взглядом, Шинъу тоже круто развернулся.

— Куда это вы, господин Главный шукан? Уж не в обиде ли? — бросил ему вслед Кейко, опускаясь на колени рядом с Унраном.

— Я не ребёнок. Знаю: когда она в таком состоянии, слова бессильны, — Шинъу окинул хладнокровным взглядом сгорбленную спину Кейко. — Я возвращаюсь в поселение. Нужно сообщить, что мор идёт на спад, и отменить зачистку. Дом Коши наверняка уже шепчет Его Высочеству на ухо сладкую ложь. Лучше мне доложить обо всём лично: и о подстроенном похищении, и о золоте в лесу, и о заразных одеждах.

Он уже сделал шаг, но слова Кейко заставили его замереть:

— Похвальное рвение, господин Главный шукан. Вот только обо всём, кроме тряпок, я уже доложил.

— Что?..

Одним слитным движением Кейко подхватил Унрана под спину и колени, с пугающей лёгкостью отрывая обмякшее тело от земли на глазах у опешившего Шинъу:

— Строго говоря, Его Высочество уже в курсе, что мы с Шу Кейгецу добрались до деревни, что вы благополучно к нам присоединились, а люди Коши прячут в лесу золотишко.

— О чём вы?

— О голубях, — мужчина, которого за глаза порой называли скорее диким зверем, чем человеком, хищно изогнул губы. — Я всегда легко сходился со всякой живностью. Выдрессировал парочку сизарей и использую как посыльных. Последний улетел совсем недавно. Я отчитался и о вспышке дизентерии, и о том, что кризис миновал.

— Почему вы молчали?..

— Привычка одинокого волка. Люблю секреты и невольно прячу козыри в рукаве. Но теперь карты на столе, так что прошу великодушно простить, — на низкий, угрожающий тон Шинъу последовал нарочито беспечный ответ.

Осознав, что каждый их шаг был известен наследному принцу — его сводному брату, — и всё это время они находились под его недреманным оком, Шинъу почувствовал, как грудь стягивает липкий холодок незащищённости.

Но спустя вдох он задавил вспыхнувшую досаду, признав её беспочвенной.

Раз вести отсюда так быстро и бесшумно достигают Гёмея, остаётся лишь восхититься безупречной сетью осведомителей. К тому же сам он не совершил ничего, за что пришлось бы краснеть перед братом.

Он остался в деревне по собственной воле. Исключительно потому, что счёл это разумным.

«Вы возьмёте меня в жёны?..»

Перед мысленным взором вспыхнуло дерзкое лицо, освещённое пляшущим пламенем костра, и насмешливый вызов в глазах.

Нахмурившись, Шинъу отогнал непрошеное воспоминание о тонких пальцах, скользнувших по его щеке, и дразнящем шёпоте.

— Ладно.

— Вот и славно, — Кейко, ничуть не смутившись короткого ответа, кивнул и плавно зашагал вперёд, стараясь не растревожить рану Унрана. Поравнявшись с мрачно замолчавшим Шинъу, он чуть повёл подбородком: — Что ж, раз возвращаться вам без надобности… Не сочтите за труд, господин Главный шукан: приглядите за девочкой. Если во время операции она начнёт сдавать, просто уведите её. — Слегка скривив губы в горькой усмешке, он добавил: — Своей смерти она улыбнётся не моргнув глазом. Но чужую кровь увидит впервые. А для нас, людей Ко, чужая боль всегда невыносимее собственной.

В этом тихом признании сквозила подлинная, глубокая братская забота.

＊＊＊

Следующую четверть стражи Рейрин и её спутники провели в отчаянной суматохе.

Первым делом они вычистили пустующий продуктовый склад — тот самый, где Рейрин ютилась совсем недавно. Застелив пол чистой тканью, она велела Кейко и Шинъу осторожно перенести туда Унрана.

Снесли всю горячую воду и чистые тряпицы, какие только удалось сыскать. Разорвав на лоскуты роскошные одежды, в которых похитили «Шу Кейгецу», вытянули шёлковые нити и тщательно прокипятили их вместе с одолженной иглой. Через Гоурю раздобыли жаровню и железные щипцы для прижигания, раскалив их докрасна.

Вставив беспамятному юноше в рот кляп, чтобы тот не откусил язык от боли, и тщательно вымыв руки, новоявленные лекари завершили ту самую «подготовку», о которой говорил Кейко.

— Похоже скорее на застенок палача, нежели на лазарет, — пробормотал Шинъу. Скрестив руки на груди, он хмуро сверлил взглядом пышущее жаром железо.

— Вечно вы, люди дома Ген, сгущаете краски… — Кейко поправил повязку на лице и пожал плечами. — Рад бы возразить, но по уровню боли сходство и впрямь поразительное.

— Будь у нас маковый сок или корень белены, мы могли бы притупить его муки… Но у мальчишки нет сил глотать. А начни мы жечь травы и окуривать помещение — сами рухнем в обморок. Да и курильницы нет.

— Тогда как насчёт этого? — немного подумав, предложила Рейрин. Она достала из-за пазухи небольшой комочек ваты, аккуратно завёрнутый в бамбуковый лист.

— Что это?..

— Вытяжка из аконита, дурмана и стеблей паслёна. Я пропитала ею вату и высушила. Если смочить комочек тёплой водой и вложить в ноздри, тело и разум окутает дурман, унося боль.

Названные травы славились как смертоносные яды. Услышав их, Шинъу от неожиданности даже отпрянул от стены.

Однако Кейко, казалось, встревожило не само предложение дать отраву умирающему, а нечто иное. Он подозрительно прищурился, вглядываясь в лицо сестры:

— Когда и где ты успела это приготовить?..

— Травы росли в Проклятом лесу. Искать и перерабатывать аконит и ему подобные — моя давняя привычка. Я до предела снизила их ядовитую силу, так что снадобье выдержит даже истощённый организм. Не волнуйтесь.

— «Привычка», значит… — глухо повторил Кейко. Он всё понял. Осознал, что, когда физические муки становятся невыносимыми, Рейрин готова цепляться даже за яды. И что её тело подошло к роковой черте. — Мы вернёмся к этому позже.

— Да, позже.

Тихо обменявшись обещаниями, они отложили этот разговор.

С молчаливой благодарностью за чуткость брата Рейрин опустилась на колени перед Унраном. Сейчас всё внимание — лечению.

Вложив пропитанную вату в ноздри юноши, она проверила его прерывистое дыхание и принялась аккуратно обмывать края раны.

Кейко опустился рядом:

— Первым делом — кровь. Судя по цвету и напору, крупная артерия чудом не задета. Я вытаскиваю клинок.

— Давай.

Стоило лезвию покинуть плоть, как из раны толчками хлынула густая алая кровь. Рейрин невольно вздрогнула: багровая лужа в мгновение ока пропитала подстеленную ткань и солому. Казалось, вместе с кровью на грязный пол вытекает сама жизнь.

«Нет. Я не позволю».

Она мгновенно взяла себя в руки, добела стиснув зубы. Рана чудовищна?.. Плевать. Кровь можно остановить, а разорванную плоть — стянуть. Чего бы это ни стоило, она намертво пришьёт душу этого упрямца к его телу.

— Вот повреждённый сосуд. Перетяни оба конца нитью. Мелкие прижжём.

— Хорошо.

Как и договаривались, они действовали методично, с ледяным хладнокровием. Перетянули шёлком пульсирующую вену, обрывая кровотечение, а мелкие сосуды безжалостно прижгли калёным железом. Зашипело горелое мясо.

Унран так и не пришёл в себя, за что оставалось лишь благодарить небеса. Какое-то время под сводами склада раздавался лишь тихий треск углей да мерное чирканье ножниц.

— Кровь остановили. Теперь нужно зашить порванные внутренности, стянуть мышцы и, наконец, закрыть кожу. Справишься?

Стоило ей лишь выказать неуверенность, брат без тени упрёка взял бы самую страшную работу на себя. За спиной тяжёлой скалой возвышался Шинъу — готовый в любую секунду вынести её на свежий воздух.

Но Рейрин, медленно выдохнув, вскинула подбородок:

— Да. — Крепко перехватив прокипячённую и прокалённую над огнём иглу с шёлковой нитью, она твёрдо отчеканила: — Я справлюсь.

«Я спасу его», — билась в висках отчаянная мысль. Жизнь Унрана. И своё обещание.

«Я обязательно защищу тебя».

Она сама дала ему клятву в Проклятом лесу. Нарушить слово?.. Ни за что на свете.

Душным летним утром в тесном, разогретом жаровней помещении воздух казался густым, как патока. Рейрин неустанно орудовала иглой, потеряв счёт времени. Когда едкий пот грозил сорваться с её ресниц в открытую рану, Кейко бережно промокал лицо сестры чистой тканью.

Нервы звенели натянутой тетивой, в виски ввинтилась тупая пульсирующая боль.

Тук. Тук.

Внутри черепа словно перекатывался тяжёлый свинцовый шар.

В мареве усталости лицо и голос Унрана то выплывали из небытия, то растворялись вновь.

— Знаешь… — первым вспомнился его точёный профиль в тот вечер, когда он отстранённо наблюдал за суетой вокруг кабаньей туши, молча смотрел на суетливость сельчан, расплывающихся в блаженных улыбках при виде еды, и лишь поражённо пожимал плечами: — Наверное, именно это он и хотел увидеть. — Одинокий шёпот и губы, тронутые горькой полуулыбкой. Искренний, надломленный голос, молящий о прощении у загадочного «него». — Честно говоря, я всё ломал голову: зачем такой рассудительный парень попёрся в Проклятый лес?.. Но, должно быть, он просто хотел всех порадовать… Хотел помочь. Кажется, теперь я его понимаю.

Тогда он добавил это едва слышно, словно стыдясь собственной сентиментальности.

Когда Рейрин, привстав на цыпочки, чтобы развесить мясо вялиться под карнизом, невольно потянулась погладить его по макушке, он брезгливо скривился. Буркнув: «Ты чего творишь, дева?..», выхватил у неё тяжёлую связку. За грубостью скрывалась неловкая забота и отчаянная попытка спрятать смущение.

Под бронёй ядовитых насмешек билось простое, горячее сердце. Как же больно ему было стоять под градом камней и проклятий от тех самых людей, ради которых он старался!

И всё же он не сломался, гордо вскинув голову… Рейрин до боли в груди хотелось показать ему, как всё изменилось потом.

«Слышишь, Унран?.. Умоляю. Не смей уходить».

Стежок за стежком, она мысленно взывала к бездыханному телу.

«Господин Гоурю сказал о тебе: „Он — истинный сын моего брата“. Сказал, что ты великолепен. Та женщина, что брызгала слюной, и мальчишка с камнями — они плакали и просили прощения. Они поняли тебя. Твои чувства достигли их сердец».

Он ведь ещё ничего не знает. Не ведает, как раскаивается деревня. Как безмерно благодарны ему люди. Как они сходили с ума от тревоги за него.

«Уйти во тьму, так и не узнав правды… Я не позволю этому случиться!..»

Челюсти сжались до глухого скрежета.

Она стянула тёплые кольца кишечника. Сшила рассечённые мышцы. И, наконец, аккуратным швом закрыла кожу.

— Всё.

Рейрин отложила окровавленную иглу. Она работала лишь кистями рук, но грудь ходила ходуном, а мышцы сводило судорогой, словно после безумного ритуального танца.

— Ювелирная работа. Куда лучше моих кривых стежков, — осмотрев шов, Кейко удовлетворённо кивнул. — Если мне когда-нибудь снова распорют брюхо, доверюсь только тебе. Заранее припасу цветные шелка, так что расстарайся на славу.

От этой нелепой шутки каменное напряжение в плечах немного отпустило. На грани истерического смеха и слёз Рейрин слабо улыбнулась:

— Ловлю на слове. Вышью вам роскошные пионы.

Рана зашита. Но настоящая битва со смертью только начиналась — очнётся ли он?.. Какое-то время Унран не сможет нормально пить. Переживёт ли он первые сутки, когда начнётся потеря жидкостей и ударит неизбежная лихорадка?.. Это испытание на чистую выносливость.

— Для начала проветрим, иначе сами тут околеем. Идём, подышим, — скомандовал Кейко.

— Идём.

Поручив дозорному Шинъу приглядывать за больным, они широко распахнули скрипучие двери и вышли наружу. Тщательно оттирая кровь в бадье с водой, оставленной в спасительной тени деревьев, Кейко нарушил молчание:

— Итак, Рейрин, — приглушённое звучание настоящего имени означало, что разговор не для чужих ушей. — Догадываешься, о чём я спрошу?..

— Это просто оберег. — Обрывочная фраза, но оба прекрасно понимали суть: речь шла об обезболивающем яде. Смывая багровые разводы с деревянного ковшика, Рейрин сохраняла ледяное спокойствие: — Я не принимаю его постоянно. Просто моё тело разучилось чувствовать боль гораздо раньше.

Сказав это, она осеклась. «Разучилось чувствовать» — это ложь. Тело непрестанно кричало от боли. Это разум возвёл глухую стену, отсекая страдания вместе с любыми чувствами. Но стоило им поменяться телами с Кейгецу, как монолит дал трещину. Встрепенувшееся сердце. Забытая, обжигающая боль.

Заглядывать в будущее, где её ждали эти пугающие, но такие драгоценные перемены, было страшно. И всё же она ещё не захлебнулась в ядовитом дурмане. Пока нет.

Медленно, выверяя каждое микродвижение мышц, Рейрин натянула на лицо привычную безмятежную улыбку:

— Умоляю, не беспокойтесь, Старший брат. Я держусь.

Кейко ответил тяжёлым вздохом. Взяв сестру за запястье, он негромко приказал:

— Опусти ковшик в воду.

Стоило деревянному краю, зажатому в девичьих пальцах, коснуться водной глади, как по ней побежала мелкая рябь. Рука Рейрин предательски тряслась.

— Рейрин. Тот, кто «держится», не дрожит как осиновый лист и не прячет панику за заученной улыбкой. Слишком уж она идеальная.

— Нет, просто…

— Послушай меня. Не смей винить себя, — он стиснул её пальцы, обрывая жалкие оправдания на корню. Вечно улыбающийся, беззаботный брат сейчас смотрел так пронзительно, словно видел её душу насквозь. — Если казнишь себя за то, что не уберегла мальчишку от клинка дома Коши, — тогда вина и на мне. Я тоже проглядел. В голову не пришло, что в нём столько безрассудной отваги. — Услышав его задумчивое: «И что в нём надломилось?..», Рейрин перестала дышать. Не замечая её оцепенения, Кейко продолжил: — Но я восхищён. Он настоящий муж. Бросился на лезвие, чтобы спасти свою деревню. В этом парне проснулся истинный владыка, спящий до поры до времени. Поэтому прекрати трястись и начни им гордиться.

Слова прозвучали как приказ — твёрдо и веско.

Дрожь в руке Рейрин внезапно оборвалась.

— Рейрин?..

— Ничего, — медленно моргнув, она подняла на озадаченного брата глаза и ослепительно улыбнулась: — Вы просто невероятны, Старший брат. Вы умеете привести в чувство.

— Рейрин?..

— Пойду приберу инструменты. А вы идите вздремните. У вас ведь маковой росинки во рту не было, да и глаз не смыкали.

Она поспешно высвободила руку и, не дожидаясь ответа, упорхнула обратно на склад — лишь бы брат не разглядел то, что сейчас отразилось на её лице.

Сменив на посту Шинъу, она шепнула ему: «Старший брат совсем плох от недосыпа. Уведите его отдохнуть, меня он не послушает».

Дождавшись, пока ни о чём не подозревающий Главный шукан скроется за дверью, дева принялась механически собирать окровавленные бинты.

Тихий стон заставил её в тревоге обернуться. Но Унран не очнулся. Глухо простонав сквозь дурман, он вновь провалился в тяжёлое забытьё.

Рейрин замерла над ним с влажной тряпицей, стирая испарину с мертвенно-бледного лба. Губы юноши потрескались.

Фьюх.

Каждый судорожный вдох со свистом вырывался из приоткрытого рта.

Густой, железистый запах крови заполнил помещение до самых краёв. С каждым вдохом тело Рейрин наливалось свинцом. Ощущение пульсирующей, живой боли и осязаемое, плотное присутствие Смерти.

— «Гордись задатками короля»… — влажная ткань с мокрым шлепком полетела на поднос. Зацепив край, полотенце сбросило на дощатый пол окровавленную иглу с остатками шёлковой нити. Звякнул металл.

Она медленно нагнулась, подняла иглу и намертво зажала её в кулаке.

Навалилось пугающее оцепенение, словно кто-то выкрутил звуки мира на минимум. Ватная тишина. Ни гнева, ни скорби, ни страха.

Ах да. До недавнего времени она именно в этой пустоте и существовала.

— Ты был великолепен, Унран, — свободной рукой она невесомо погладила разметавшиеся волосы юноши. — Ты поступил как истинный правитель… — Кейко удивлялся: откуда в разбойничьем отпрыске столько слепой отваги? Но Рейрин знала горькую правду. Он пошёл на смерть только потому, что она дала ему слово: «Я обязательно защищу тебя. А ты — защити этих людей. Стань их королём». Рука в его волосах замерла. — Это я заставила тебя надеть корону.

Дрожь ушла безвозвратно. Чёрная, вязкая мгла, вспыхнув на задворках сознания, мгновенно затопила всё существо, зацементировав сердце и не оставив ни щёлочки для слабости. Осталось лишь сосущее чувство бесконечного падения в бездну.

— Это я… — Кейко считал, что вина за недосмотр лежит и на нём. Пусть так. Но тем чудовищем, что вылепило из парня фанатичного героя, была она. Ко Рейрин. Навязав ему свои эгоистичные столичные идеалы, она потребовала, чтобы он выпрямил спину. Собственными руками расковыряла его душу и выволокла на свет то королевское благородство, которое он так тщательно прятал. Не тащись он с распоротым животом через перевал, останься лежать в траве и ждать помощи — рана не превратилась бы в смертный приговор. — Это я обрекла тебя на смерть.

Приговор вспорол грудную клетку и вонзился в самую мягкую, незащищённую мякоть души.

Человек умирает из-за неё. Свершилось то единственное, перед чем Рейрин всегда испытывала первобытный ужас.

«Лицо…»

Поймав себя на том, что безвольно поникла, она отрешённо приказала себе:

«Выше подбородок».

Ведь она клялась. Клялась выгрызать радость у этой украденной жизни. Подавать голос. Улыбаться вопреки всему. Расправить плечи, вскинуть голову и…

Но взгляд, как и неподъёмный подбородок, тянуло к земле, словно она по горло увязла в стылом болоте.

Хрусь.

В судорожно сжатом кулаке раздался тихий, сухой щелчок.

Не выдержав безумного давления пальцев, перекалённая над огнём стальная игла переломилась пополам.