Кейгецу ошеломлённо смотрела вслед Ран Хошун: та семенила прочь, точно испуганный зверёк.

В голове диким вихрем кружились мерзкие сплетни о «Шу Кейгецу»:

— Кейгецу-сама, говорят, просто без ума от статных мужчин.

— Сама ведь обмолвилась, будто не прочь опоить их любовным зельем!

— А уж как бесстыдно пялилась на офицеров стражи!..

— Кейгецу-сама… — не выдержав, тихо окликнула Рири.

Вздрогнув, Кейгецу очнулась. Кейсё напряжённо молчал, лицо его застыло непроницаемой маской — и по спине у неё побежал липкий холодный пот.

«Нужно всё объяснить!»

Грудь мгновенно стиснуло ледяным страхом.

Репутация Кейгецу в доме Ко и без того пала ниже некуда. За эти дни между ними только-только затеплилось хрупкое доверие — Кейсё даже стал находить для неё слова утешения. Но теперь, после столь чудовищных обвинений, всё вновь повисло на волоске.

Ощущая, как под ногами рушится с таким трудом обретённое доверие, Кейгецу выдавила:

— Э-это неправда… — сведённый судорогой голос резал слух ей самой. Хотелось звучать веско, гладко. Спокойно, словно Ко Рейрин. Но связки предательски дрожали. Как же опротивела эта жалкая манера говорить, от которой у людей лица кривились в брезгливой гримасе!
— Всё, что наговорила эта женщина, — ложь. Наглая ложь! Проклятье, с языка само сорвалось: «эта женщина». Жалобно скулить: «Я не виновата, она лжёт», — почти признать вину. Особенно когда на одной чаше весов — кроткая, безобидная Ран Хошун, а на другой — презренная крыса, злодейка Шу Кейгецу. Чью сторону примут при дворе, ясно без слов…
— Клянусь, у меня и в мыслях не было…

— А? Да я и не сомневался, — Кейсё вскинул голову и непонимающе склонил её набок, всем своим видом выражая: «Ты о чём вообще?» Кейгецу опешила — да это ей впору было недоумевать!
— Эй, притормози. Неужели ты решила, будто я поверил россказням госпожи Хошун, что Шу Кейгецу — похотливая распутница?

— Р-распутница?.. — услышав столь беспощадный вывод, дева поперхнулась воздухом, но теперь уже совсем по другой причине.
— Т-ты… Даже если пытаешься подытожить, как только язык поворачивается такое говорить?!

— Ну вот, ты сразу заливаешься краской. С виду кажешься влюбчивой и падкой на смазливые мордашки, а на деле-то совсем невинная, да? Я бы сказал — наивная простушка.

— Никакая я не простушка!

Сколько оскорблений этот несносный тип способен вместить в одну фразу, прежде чем успокоится?!

На её возмущённый писк Кейсё лишь весело вскинул бровь, словно говоря: «Ну-ну».

— А вот смотри, — он шагнул вплотную. Кейгецу вздрогнула и невольно отшатнулась, но Кейсё оказался быстрее: властно перехватив её подбородок, он заставил деву поднять лицо.
— Стоило пошевелить пальцем, как ты зарделась до самых кончиков ушей.

— !.. — сердце забилось так бешено, словно готово было проломить рёбра. Насмешливый прищур, точёные, мужественные черты лица, неожиданно жёсткая хватка сильных пальцев — всё обрушилось разом, и земля ушла из-под ног.
— О-о-от… отпу… отпупу…

— Отпупу?

Она попыталась оттолкнуть наглеца, но Кейсё громко фыркнул, прыснул со смеху и сам разжал пальцы. Обернувшись к застывшей поодаль Рири, он выразительно пожал плечами.

— Как думаешь, стала бы такая девица подмешивать мужчине любовное зелье? — усмехнулся Кейсё.
— Держу пари, приглянись ей кто-нибудь, всё, на что её хватило бы, — робко вздыхать украдкой да выводить сердечки на полях тетради. Верно?

— Согласна, но Кейгецу-сама всё же не игрушка, — вступилась Рири.
— Пожалуйста, прекратите над ней насмехаться.

— Рири! Ты меня защищаешь или добиваешь?! — взвилась Кейгецу.
— Что ещё за «всё же»?! Могла бы и поубедительнее отрицать! Не малевала я никаких сердечек!

И то правда. До подобного ребячества она бы в жизни не опустилась: приглянись ей мужчина, вместо глупых сердечек она начертала бы проклятие, чтобы завладеть плотью красавицы. Ведь именно она когда-то украла жизнь Рейрин в отчаянной надежде, что Гёмей заключит её в объятия.

Кейгецу вполне могла бы бросить это ему в лицо, но тогда пришлось бы признаться в очередной череде прошлых злодеяний, так что она предпочла прикусить язык.

— Ну ладно, шутки в сторону, — посерьёзнел Кейсё.

— Вдоволь поиздевался, а теперь «в сторону»?!

— Вопрос в другом: зачем госпоже Хошун выставлять тебя распутницей?

При всей досаде Кейгецу не могла не признать правоту воина.

— Я тоже об этом подумала, — кивнула она.

Ран Хошун всегда слыла воплощением скромности и кротости.

Даже если втайне она презирала Кейгецу, отчего не распустить слухи о её «вспыльчивости» или «бездарности»? В это поверили бы без лишних вопросов. Зачем понадобилась неприкрытая ложь и нелепая байка о девице, падкой на смазливых мужчин?

— «Ко Рейрин» дружна с вами обоими, — заговорила Кейгецу. — Быть может, Хошун решила, что грязные сплетни, пятнающие и ваше имя, выбьют «Ко Рейрин» из колеи?

— Доля правды в этом есть, — протянул Кейсё.
— И всё же… Если она столь умна, что до сих пор ни словом, ни взглядом не выдала истинной натуры, за этим кроется нечто куда более серьёзное.

Глядя на хмурого Кейсё, Кейгецу вдруг осенило.

Он ведь только что обронил: «до сих пор не выдала истинной натуры».

Значит, для него само собой разумеется, что подлая клевета — истинное нутро Хошун, а сама Кейгецу ни в чём не повинна!

От этой простой мысли в груди предательски потеплело, и Кейгецу торопливо заморгала, отгоняя непрошеную влагу.

«Да что с ними не так?.. Люди дома Ко — все до единого…»

Но тут тишину разорвал зычный окрик:

— Срочно доложите Его Высочеству! Пусть пажи передадут!

Через внутренний двор торопливо шагали вооружённые мечами и луками люди. Кейгецу с остальными разом обернулись.

Лица пришельцев прятались за чёрной тканью, точно у разбойников с тракта, но Кейсё узнал их прежде, чем они успели сорвать повязки:

— Пажи главы области?.. И стражники?

Отряд состоял из нескольких дюжих слуг и двоих мужчин с суровыми, обветренными лицами. Офицеры стражи: Кин Эйсен из дома Кин и Ген Эйшо из дома Ген.

Они уже целенаправленно спешили к покоям Гёмея, когда Кейсё окликнул Эйсена, чей шаг был чуть медленнее:

— Господин Эйсен! Вы выглядите так, будто собрались на войну. Что стряслось?

— О, господин Кейсё, — отозвался офицер дома Кин, статный воин с пышной бородой и бархатистым голосом зрелого мужа.
— Несём срочное донесение Его Высочеству. Вернее сказать: где вы пропадали всё это время? На имя наместника пришло послание от разбойников — у нас тут сущий переполох!

— Послание? — переспросил Кейсё, опешив.

Эйсен понизил голос:

— Да. Около часа назад главе области Ко доставили письмо из деревни изгоев. Оказывается, это они похитили госпожу Шу Кейгецу! Пишут, в поселении вспыхнул мор. Им настолько отчаянно требуются целебные травы, что они захватили деву в заложницы. Их условие: если желаем вернуть госпожу Шу живой, глава должен тайно явиться в пограничный лес и привести лекарей со снадобьями.

Кейсё, Кейгецу и Рири ошеломлённо переглянулись.

«Изгои сами обратились к главе Ко?..»

«Поразительно, что среди них нашёлся хоть кто-то грамотный».

Кейгецу затаила дыхание, вспомнив юношу, чей образ видела в пляске огня. Пусть безродный изгой, но точёному лицу позавидовали бы столичные лицедеи. Кажется, сын старосты. Должно быть, именно он взял переговоры на себя. Тот самый юноша, что с белым как полотно лицом сообщил Ко Рейрин и Главному шукану о моровом поветрии.

Поняв, что своими силами беду не отвести, решили молить наместника о спасении? Нет, судя по весточке, они перешли к неприкрытому шантажу.

«И всё же… концы с концами не сходятся».

Болезнь начала косить людей как раз тогда, когда они говорили через пламя. Во всяком случае, уже после похищения «Шу Кейгецу».

А в послании мор выставляют причиной захвата!

— Прочитав письмо, наместник места себе не находил и рвался лично отправиться в чащу… — пояснил Эйсен притихшим слушателям.

Сама пропажа императорской девы легла несмываемым пятном на честь местных властей. Глава Ко терзался виной, а потому ухватился за весть о тайных переговорах и вознамерился немедля мчаться в лес. Но патрулировавшие поместье стражники вовремя приметили суматоху. Выпытав у наместника и его слуг правду, офицеры вызвались идти следом — как охрана и свидетели. Ведь в чаще могла поджидать засада.

— Господин Ринки обыскался вас, чтобы взять с собой, — добавил Эйсен, укоризненно взглянув на Кейсё. — Но на посту вас не оказалось. Чем вы были заняты в столь решающий миг?

Остался подле Хошун.

«Вот оно что…»

Кейсё и Кейгецу едва заметно переглянулись: Хошун разыграла слабость нарочно, чтобы связать его по рукам и ногам.

— Стыжусь, что не оказался рядом вовремя, — с обманчиво мягкой улыбкой отозвался Кейсё. — Однако скажите, господин Эйсен: разве в столь опасном деле не следовало первым делом известить Его Высочество, а не действовать за его спиной?

Офицер и бровью не повёл:

— Коли в округе и впрямь бродит мор, с донесениями спешить нельзя. Не ровен час, Его Высочество пожелает лично отправиться на переговоры. А окажись письмо пустой грамотой, тем более не след тревожить наследника попусту. — Эйсен едва заметно усмехнулся краешком рта: — Как-никак, доверившись вашим словам и плетёному шнурку дома Ген, найденному на месте преступления, мы слишком долго рыли землю не там, где должно. Ошибаться во второй раз недопустимо. Кто бы мог подумать, что похитителями окажутся отверженные из дома Шу! — С мрачной усмешкой он указал подбородком на удаляющуюся спину Ген Эйшо: — Люди клана Ген в ярости оттого, что их едва не заклеймили похитителями. Проведав об истинных виновниках, они горят жаждой лично с ними расправиться. Словом, мы вышли на похитителя. Тот подтвердил: дева у них, а в селении свирепствует жестокая дизентерия. Сейчас наместник ведёт с ними подробный сговор, но коли мор не выдумка, и властям, и Его Высочеству придётся принять самые суровые меры. Потому мы с господином Эйшо и поспешили с докладом первыми.

Естественная ярость воина. Но что, если и гнев Ген Эйшо кто-то тонко рассчитал заранее?..

Получается, подле главы Ко остался один лишь Ран Ринки…

— О чём именно вы намерены доложить и какие решения принять? — пересохшим горлом выдавила Кейгецу. — Что это за «суровые меры»?

Выбор для чумной деревни изгоев, всеми проклятой и презираемой, невелик:

Обречь на вымирание. Оцепить глухой стеной. Или… предать огню.

От мысли о худшем исходе вдоль хребта пробежал ледяной озноб.

— Что станется с селением?.. И с госпожой «Шу Кейгецу»?!

— Это решать Его Высочеству, — Эйсен повёл плечами, словно стряхивая с себя всякую ответственность. — Дом Ген, затаивший на изгоев кровную обиду, наверняка станет настаивать на сожжении.

— Но ведь там дева!

— Повторяю: решать Его Высочеству.

Должно быть, воин счёл её слова проявлением благородного милосердия «Ко Рейрин», пекущейся даже о сопернице из враждебного рода. Желая избежать докучливых расспросов, Эйсен с лёгким замешательством поклонился:

— А теперь прошу простить. Служба не ждёт.

Кейгецу растерянно смотрела вслед офицеру, мерно чеканящему шаг по сумрачному коридору.

— Нас провели как детей… — с горечью процедил Кейсё.
— Вести из этого проклятого письма не сходятся с тем, что знаем мы. Фальшивка! Кто-то намеренно мутит воду и пускает дознавателей по ложному следу. Либо сам глава Ко, либо… род Ран.
— Он потёр лоб, силясь совладать со скачущими мыслями.
— Эйсен твердит, будто господин Ринки меня искал. Да он и словом меня не окликнул! А госпожа Хошун столь вовремя лишилась чувств прямо у меня на руках… Слишком уж гладко всё складывается. Клан Ран увяз в этом по самые уши.

Слушая его, Кейгецу с замиранием сердца понимала: они не просто замешаны — они дёргают за нити.

За спинами отчаявшихся крестьян стоит наместник Ко. А вот за его спиной укрылся кукловод…

Плетёный шнурок, увёдший погоню в сторону: дому Ран, одному из Пяти Великих, не составило бы ни малейшего труда раздобыть подобную безделицу.

— Нужно идти к Его Высочеству и открыть глаза на правду! — Кейгецу мёртвой хваткой вцепилась в рукав Кейсё. — Пока чужие офицеры не отравили его разум ложью! Пока не прозвучало это страшное слово — сожжение!

В обычное время сжечь селение вместе с избранницей престола сочли бы неслыханным кощунством. Но если на плаху отправляют презренную гадину, главную зачинщицу бед Девичьего двора?..

Да, Гёмей знает: в том теле томится Ко Рейрин. Он костьми ляжет, но расправы не допустит. Однако что станется, если все три рода — Ран, Ген и Кин, да ещё и пылающий ненавистью наместник встанут несокрушимой стеной и потребуют пожертвовать «Шу Кейгецу» ради спасения провинции? Хватит ли у принца сил переломить их волю, ведь на его стороне лишь власть наследника, но не самодержца?

— Мы обязаны немедля явиться в покои принца… — начала Кейгецу.

— Нет. Нельзя, — Кейсё покачал головой; на лице его проступила непривычная мука. — На каких основаниях ты станешь это утверждать?.. Мор — неоспоримый факт, подтверждённый свидетелями. А твои уверения, будто сроки не сходятся с письмом, держатся лишь на огневом колдовстве. Ты собираешься явить даосские чары перед офицерами чужих родов?! Хочешь признаться, что вы поменялись телами?!

Кейгецу осеклась.

Ещё со времён почившего государя даосов беспощадно преследовали. Никому, кроме освящённых двором жрецов, не дозволялось ни взывать к духам, ни плести заклятия.

— Но…

— Я не призываю закрыть глаза и смириться, — Кейсё понизил голос. — Я прошу не лезть в петлю на глазах у чужих родов. Его Высочество ни за что не допустит пожара, это ясно как день. А о подлых кознях клана Ран я поведаю ему сам. С глазу на глаз. — Мысли в голове воина неслись вскачь. Замявшись на миг, он негромко обронил: — А завтрашнее чаепитие… быть может, отменишь?

— Что?..

Услышать подобное от того, кто ещё недавно горячо убеждал стоять до конца, оказалось сродни пощёчине. Поймав её ошеломлённый взгляд, Кейсё торопливо пояснил:

— Чаепитие затевалось, чтобы нанести упреждающий удар и спасти доброе имя «Шу Кейгецу» прежде, чем откроется правда о поветрии. Но военачальники всех домов уже знают о море. К утру весть разнесётся по всему Девичьему двору. Представь, с какой беспощадностью набросятся на «Шу Кейгецу» остальные наложницы!

— …Думаешь, я сломаюсь?

— Не считаю я тебя дурой! — с досадой выдохнул он, подавшись вперёд. — Я за тебя боюсь. Опомнись: судя по повадкам, брат с сестрой из дома Ран дьявольски хитры. Они не марают рук — нашепчут яд пешкам и загоняют жертву в силки чужими пальцами. Плести паутину сплетен да стравливать глупцов — их стихия. Тебе не выстоять в такой схватке.

— …А ведь совсем недавно ты велел держаться во что бы то ни стало.

— Тогда ещё теплилась надежда, что за нити дёргают простодушные вояки вроде Ген или Кин! — в сердцах бросил он. — Но всё сходится на роде Ран. На самом опасном, на самом гибельном доме!

Неожиданная горечь в его голосе заставила Кейгецу нахмуриться:

— Отчего гибельном? Дом Ран — мирный клан стихии Дерева. За всю летопись империи Эй они ни единым пятном не запятнали чести, ни разу не подняли мятежа. Пусть среди них затесались змеи вроде Хошун, в остальном это разумный, кроткий народ.

— Да пойми же ты наконец! — не сдержавшись, вскрикнул Кейсё. — То, что они ни разу за сотни лет не оступились, — вот что внушает леденящий ужас!

Кейгецу застыла, потеряв дар речи. Пожалуй, именно так и следовало судить об их безупречности.

Увидев её оторопь, Кейсё заговорил тише, словно отступая:

— Быть может, ядом дышат лишь господин Ринки да госпожа Хошун, а остальные родичи и впрямь простые хлебопашцы. Но нажить в лице дома Ран кровного врага в эту пору — чистое безумие. На пороге осень, время великой жатвы.

Обычай сулил осеннюю пору во власть дому Кин, но на деле именно дом Ран, владевший бескрайними житницами державы, обретал в преддверии холодов невиданную силу. Рождённые под знаком Дерева ведали тайны земли, и закрома их ломились от зерна так, как ни в одной другой провинции. Вспыхни между правящим престолом и домом Ран вражда — под угрозой окажутся житницы всей державы, и голод постучится в ворота империи Эй.

— Но ведь… виновны они! — запротестовала Кейгецу. — Даже если венценосный род призовёт их к ответу, никто не посмеет…

— В дворцовых распрях законы иные, — Кейсё покачал головой. — Да, силой оружия дому Ран не сладить с императорской ратью. Но чтобы открыто бросить им обвинение, потребны неопровержимые улики и тончайший расчёт. — Он чуть склонился, заглядывая ей в глаза: — Я не хочу возлагать на твои плечи ношу, под которой согнётся и сам принц. Дальше мы управимся сами.

В его словах сквозила чистая, щемящая тревога — без тени чванства или презрения.

— Кейгецу-сама… прислушайтесь, прошу вас, — робко подала голос Рири, не сводившая с них испуганных глаз. — По правде говоря, нам с этим не совладать. Кто бы мог подумать, что за кротостью госпожи Хошун кроется такая бездна коварства… Давайте отступим. Предоставим всё Его Высочеству и господину Кейсё…

— Ну уж нет, — Кейгецу до боли стиснула кулаки и вперила в собеседников пылающий взор: — Чаепитие состоится.

— Послушай же! Если страшишься ослушаться повеления наследника, я возьму вину на себя и всё улажу…

— Да не в том дело! — Кейгецу с силой оттолкнула руку Кейсё, потянувшуюся было к её плечу. — Почему жертва должна забиваться в угол?! Почему не дать отпор?! Эта гадюка вознамерилась уничтожить «Шу Кейгецу» и сжечь деревню дотла! Как вы можете сидеть сложа руки?! Пугает расчётливость клана Ран?.. Не понимаю, я ведь просто дура! В придворных кознях трудно лавировать? Плевать, я в них ни черта не смыслю! Но одно знаю твёрдо, — чеканя каждый звук, она ткнула пальцем в широкую грудь воина: — Прямо сейчас меня и Ко Рейрин, заточённую в моём теле, пытаются втоптать в грязь. Мы обязаны ударить в ответ!

Та, что ещё вчера до дрожи боялась чинного приёма, теперь ощущала, как в груди клокочет первобытное пламя — то самое полено, что пылало в руках Ко Рейрин во время неистового танца. Теперь Кейгецу знала: когда внутри горит огонь, ты испепелишь любого врага.

Где-то на задворках сознания она сама со снисходительным изумлением наблюдала за собой — такой яростной, говорящей точно в лихорадочном бреду. И тихий внутренний голос шептал:

«Слушай, Ко Рейрин. Кажется, я наконец поняла, откуда в тебе столько безрассудства».

Да. Теперь всё встало на свои места.

Ко Рейрин любят. Ко Рейрин оберегают. Сильные, надёжные мужчины возносят её на пьедестал, даря несокрушимую веру в себя.

Но в тот самый миг, когда грудь распирает от надежды, когда ты готова сделать шаг, чтобы оправдать их веру… у тебя отнимают всё. Отнимают, прикрываясь той самой удушающей заботой: «Я за тебя боюсь».

«Выходит, в глубине души вы в неё попросту не верите…»

Кейгецу всегда мнилось, будто быть любимой — предел мечтаний. Она до исступления завидовала тому, как сладко и безмятежно жить за каменной стеной чужой опеки. Ради этого однажды и решилась украсть чужую судьбу.

Но теперь, ощутив, как эта мнимая забота связывает по рукам и ногам, словно шёлковая удавка, она содрогнулась:

«Не хочу! Не желаю быть фарфоровой куклой, которую прячут в ларец при первом же порыве ветра! У меня есть гордость. Есть за что обнажить клыки. Есть то, за что я стану драться. Позвольте мне ступать собственной поступью!»

Неужели в ней заговорила кровь чужого тела?

Кейгецу, всегда почитавшая непоколебимую стихию Земли чем-то чуждым, теперь впитывала её непреклонную мощь каждой частицей существа.

— Уяснили? — Кейгецу саркастически скривила губы, глядя на оцепенелых собеседников. — Ран Хошун уже рыщет по углам и щебечет, будто «Шу Кейгецу» — то есть я — исчадие ада. Устрою я завтра чаепитие или малодушно сбегу, имя моё и без того втоптано в грязь. Да и признаем правду: задолго до козней дома Ран Шу Кейгецу по праву носила звание первой твари Девичьего двора! Я поливала помоями других дев, отвешивала пощёчины знатным дамам, изводила евнухов. Плела интриги, пресмыкалась перед сильными мира сего, а под конец столкнула Ко Рейрин с лестницы, чуть не убив, — только бы украсть чужое тело и забраться в постель к Его Высочеству! Но я, по крайней мере, делала всё сама, подставляя собственную шею! — В яростном угаре она выложила всё как на духу, обнажив грехи, о которых прежде страшилась даже заикнуться перед Кейсё, но бушующее пламя уже не знало преград. — И кто против меня эта Ран Хошун?! Жалкая шептунья, у которой кишка тонка замарать собственные ручки! Да, я неотёсанная, бесталанная злодейка, но я — злодейка высшего разряда! И на чаепитии я покажу ей, где раки зимуют!

— Надо же, злодейки уже на разряды делятся… — ошеломлённо пробормотала Рири.

— Помолчи! — огрызнулась Кейгецу, метнув в служанку испепеляющий взгляд, и круто развернулась на каблуках.

— Пого… Кейгецу-сама!

— Я всё решила. А ты ступай к покоям Его Высочества и разузнай обстановку! — Оборвав попытку Кейсё преградить ей путь, она стремительно зашагала к своим покоям.

— Кейгецу-сама! — Рири в панике нагнала её в коридоре. — Боевой пыл — это похвально… И я как уроженка дома Шу всей душой за вас. Но что именно вы задумали?!

— Будь я прежней, то… повалила бы Хошун на пол, оттаскала за косы, раскроила ей лоб фарфоровой вазой, отходила пинками её фрейлину или вытрясла из них всё золото до единой монеты…

— Что за безумный разбой?! Этого ни в коем случае нельзя делать! Вы же в теле госпожи Ко Рейрин, опомнитесь!

— Да знаю я!

Кейгецу лихорадочно соображала на ходу. Как растоптать Ран Хошун, не запятнав и без того хрупкое доброе имя законной хозяйки этой плоти?

Нет. Прежде чем наносить ответный удар, надобно отвести её клинок.

Хошун вознамерилась очернить Шу Кейгецу. Рассчитывая спалить чумную деревню дотла, она желает намертво вбить всем в головы: «Такая дрянь заслужила сгореть заживо вместе с безродным сбродом».

А чтобы растоптать её ещё глубже, намеренно слепила из неё «похотливую девицу». В этом кроется холодный расчёт. Именно в эту брешь она и станет бить на чаепитии.

«Она, знаете ли, обмолвилась, что не прочь опоить их любовным зельем».

Кейгецу задумчиво коснулась пальцем губ. Удастся ли повернуть разговор в нужное русло, ведомо лишь духам. Но отступать некуда — оставалось лишь поставить на кон всё.

— Рири, Тосецу!

Ворвавшись в покои, она прямо с порога окликнула служанок: верную Рири и Тосецу, хлопотавшую над нарядами и посудой к завтрашнему утру:

— Немедля переройте все сундуки Ко Рейрин. Найдите и приготовьте кое-что…

От этого властного голоса, звенящего закалённой сталью, обе девушки мгновенно вытянулись в струнку, а затем растерянно переглянулись.

***
«Ну же».

Комната тонула в мягком полумраке. Кейгецу неотрывно смотрела на изящную композицию из полевых цветов и искусно разложенные на блюдах сладости.

«Начинается».

Безмятежное утро незаметно перетекало в полдень. Солнце куталось в облаках, и хотя воздуху не хватало свежести, отсутствие удушливого зноя было лишь на руку благородным дамам, непривычным к долгим переходам.

Дорожные чаепития задумывались ради того, чтобы девы, наслаждаясь размеренным путешествием, могли сблизиться и укрепить дружбу.

Вот только сегодня ни одна из гостий не явилась сюда с добрыми намерениями.

Гёмей распорядился устроить приём, дабы «смягчить тревогу дев», но то была лишь благовидная ширма. По мнению Кейгецу, чаепитие в кругу заклятых врагов едва ли способно кого-то умиротворить.

То, что вот-вот начнётся, — изощрённая схватка: под маской взаимного сочувствия женщины пустят в ход когти, пытаясь перегрызть друг другу глотки и выведать чужие тайны.

— Девы прибыли, — негромко возвестила Тосецу, замершая у дверей.

Кейгецу лишь на миг напряжённо сжала губы.

— Доброго дня, Рейрин-сама.

— Доброго дня. Благодарю за приглашение.

— Доброе утро! Спасибо, что позвали нас сегодня.

В распахнутые двери одна за другой входили императорские девы: Кин Сейка — с пышно уложенными, волнистыми волосами и безупречно подведённым лицом; Ген Касуи — с солдатской выправкой и каменно-невозмутимым ликом; и Ран Хошун, робко прикрывающая рот рукавом и семенящая с повадками пугливого зверька.

Девы велели прислужницам остаться у стены, а сами подошли к накрытому круглому столу.

— Прошу, садитесь.

Стоило ей проворковать это самым ласковым, медовым голосом, как все трое с учтивой благодарностью опустились на свои места.

Чаепитие началось.

Отодвигая тяжёлые стулья, гостьи обменивались короткими, цепкими взглядами. В глазах их сквозило нескрываемое волнение.

Несомненно, они уже всё знали.

Дни вынужденного затворничества из-за похищения — когда вместо долгожданных дорожных увеселений приходилось безвылазно томиться в четырёх стенах без единого празднества, — наверняка наскучили всем троим до смерти. А потому доставленное от разбойников письмо и вести о моровом поветрии стали для них желанным пиршеством после долгого поста.

Кто, когда и как именно заведёт об этом речь?..

В мимолётных, скрестившихся на долю секунды взглядах Кейгецу отчётливо уловила и холодный расчёт, и нетерпеливый азарт.

— Послушайте, Рейрин-сама…

— Я позвала вас в столь ранний час, ещё до полудня, рассудив, что лучше собраться, пока не настала полуденная духота… — Кейгецу поспешила перехватить поводья, не дав Сейке и слова молвить: за этим столом хозяйка она. — Я велела подать лёгкие угощения, прошу, отведайте.

Оборви Кейгецу её в своём истинном обличье, Сейка наверняка презрительно изогнула бы брови. Но стоило этим речам прозвучать нежным, чарующим голосом Ко Рейрин, с лица, подобного лику непорочной небожительницы, как Сейка, напротив, словно устыдившись собственной поспешности, прикрыла рот веером:

— Весьма признательна.

Когда Кейгецу одарила её ослепительной улыбкой, показалось, будто Сейка даже облегчённо перевела дух.

«Ах, вот оно что…»

«Вот она, власть Ко Рейрин».

Ко Рейрин, рождённая среди ослепительного великолепия, наверняка никогда и не задумывалась о том, сколь сокрушительно влечёт к себе людские сердца.

Но Кейгецу понимала это превосходно. Именно она, всеми презираемая «грязная крыса», вечно с чёрной завистью следившая за порхающими бабочками, чувствовала чужую силу острее кого бы то ни было.

Красота — смертоносное оружие. Одно лишь присутствие прекрасной девы приковывает взгляды и будоражит души. Одно-единственное слово, слетевшее с этих губ, один мимолётный взор — и окружающие покоряются с силой, о которой сама красавица даже не догадывается.

«Сейчас я — Ко Рейрин. А значит… всё обойдётся».

Она подбодрила себя этой мыслью и озарила лицо той безмятежной улыбкой, какая была привычна истинной владелице этого тела.

— В столь душные дни аппетит порой пропадает. Нам подали особое вино, начнём же с него.

— Ох… Неужели это виноградное вино?

Девы с живым любопытством подались вперёд, разглядывая белую фарфоровую чашу посреди стола.

Для возбуждения аппетита перед трапезой в империи Эй традиционно подавали плодовое вино, настоянное на сливах или абрикосах. Но сейчас в широкой чаше плескалась густая рубиновая влага, сияющая, точно жидкий самоцвет. В ней кружили ломтики цитрусов в золотой цедре, искрились россыпи гранатовых зёрен и налитые виноградины, отчего напиток манил яркими, сочными красками.

Пригубив вино из кубков, девы тут же просияли:

— Ах, как вкусно!

Пока гостьи рассыпались в похвалах, Кейгецу пристально наблюдала за ними из-под вежливой улыбки.

«Как же я всегда терпеть не могла эти пустые речи».

Разбор стихов, споры об узорах на шёлке… Казалось бы, довольно просто сказать: «Какая прелесть», но нет… Девам надлежит вплетать в каждое слово начитанность и тонкое чутьё, и по тому, насколько искусно они ведут беседу, свет судит об их женских добродетелях.

Именно поэтому, когда Рейрин или Сейка изрекали нечто утончённое, Кейгецу изнывала от зависти и злости. А когда Касуи или Хошун говорили просто и безыскусно, она чувствовала мстительное облегчение и втайне насмехалась над ними.

Но теперь ей открылось, сколь ребяческим было то суждение. Умеешь ли ты говорить витиевато — дело десятое.

Какую позицию займёт дева в этой тайной войне слов, разворачивающейся за чарками вина?.. Какую мысль попытается вбить в головы окружающих?.. Разглядеть именно это — вот что по-настоящему важно.

— Гвоздика, корица, бадьян и, кажется, фенхель?.. Помимо фруктов, чувствуется целый букет пряностей. Я с самого детства обожаю тонкий аромат фенхеля.

Это замечание Сейки — не просто похвальба изысканным вкусом. Тем самым она ненавязчиво даёт понять, что прекрасно разбирается в торговых путях и что клан Кин достаточно могуществен, дабы с колыбели баловать дочерей баснословно дорогими специями.

— Верно. Здесь ещё и мёд?.. Напиток сладок, пьётся легко, но лишён приторности обычных плодовых вин. Такое наверняка пришлось бы по нраву Талантливой супруге — она не жалует излишней сладости. С радостью преподнесла бы ей такой гостинец.

Слова Касуи тоже нельзя назвать простодушной похвалой. Напоминая о Талантливой супруге даже вдали от столицы, она вдалбливает мысль: в клане Ген юная дева и венценосная супруга выступают нерушимым союзом.

— Ах, до чего же вкусно!.. У меня аж слюнки текут…

А вот и Ран Хошун застенчиво зарделась, прижав ладони к разрумянившимся щекам.

— Ну что вы, госпожа, это неприлично, — тихо упрекнула её служанка.

— Ох… простите! Но это и правда восхитительно!.. Всем непременно стоит попробовать.

Глядя на Хошун, стреляющую глазками исподлобья под тихое хихиканье прислужниц, Кейгецу усмехнулась про себя: «Вот видите».

Наивная, бесхитростная Ран Хошун, в которой души не чает даже челядь. Именно эту роль она и вела.

Если приглядеться, даже здешние женщины, помогавшие с приёмом, ласково улыбались невинной деве. И это при том, что на саму Шу Кейгецу они взирали с неприкрытым ледяным презрением.

«Единственная живая душа среди надменных столичных аристократок, к которой тянется сердце и которую хочется уберечь».

Её облик бил точно в цель, покоряя уроженок Южной провинции, превыше всего ценивших простоту. Разумеется, Хошун рассчитала всё до мелочей и разыгрывала комедию пуще прежнего. Лишь для того, чтобы внушить: именно Ран Хошун — всеобщая любимица в этой поездке.

— Хошун-сама, вас любят решительно все, где бы вы ни появились.

Когда Кейгецу забросила эту удочку, строго следя, чтобы в голосе не проскользнула язвительность, Хошун густо вспыхнула и замахала руками:

— Нет, что вы, просто здешние люди так добры, вот я и привыкла полагаться на их заботу. Я бесконечно благодарна за то, что мне позволили провести эти дни в таком уюте и покое… — ответив с подобающей скромностью, она вдруг испуганно прижала ладонь ко рту: — Ах!.. Простите меня, умоляю! Как я смею говорить о «покое», когда госпожа Кейгецу… да и вы, сестрица Рейрин, чей брат оказался втянут в этот кошмар, день и ночь сходите с ума от тревоги!..

Какова сноровка: так ловко и гладко перевести разговор на похищение Шу Кейгецу.

Ген Касуи, только и ждавшая этого знака, тотчас ухватилась за повод:

— По правде говоря, госпожа Рейрин… возможно, до вас уже дошли слухи, но стража доставила новые вести о госпоже Кейгецу. — Касуи столь не свойственно для себя рвалась в бой лишь потому, что ещё вчера из-за найденного на месте похищения шнурка тень подозрения пала на клан Ген. Громко возвещая, что истинные виновники — южные разбойники, она спешила обелить имя своей семьи. То ли в силу природного прямодушия, то ли из слепой преданности клану эти кривотолки извели её до предела — даже в суровом голосе звенело скрытое напряжение: — Вчера вечером нам передали письмо от разбойников. Выяснилось, что госпожу Кейгецу захватили здешние изгои.

В послании говорилось, что в их селении вспыхнуло моровое поветрие и они пленили деву ради лекарств. Глава области в сопровождении воинов немедля отправился на тайные переговоры. Всё это Касуи изложила по-военному чётко, словно рапорт.

— Я тоже слышала об этом от дядюшки, — плавно вступила в беседу Сейка, показывая, что клан Кин держит руку на пульсе. — Сказывают, главарь разбойников в красках расписал весь ужас поветрия. Офицеры стражи поспешили с докладом к Его Высочеству, и, кажется, они всё ещё обсуждают беспощадные меры.

— Мой брат тоже отправился на переговоры… Но стоило офицерам Кин и Ген уйти, как разбойник пришёл в ярость и бросился на главу области с ножом. Говорят, пажам пришлось вмешаться и… ну, остановить его. Какой кошмар!.. — печально обронила Хошун.

«Наверняка просто заставили замолчать навеки!» — Кейгецу едва сдержалась, чтобы не закричать. Не узнай она правду сквозь пламя, точно поверила бы этой сладкой лжи. Воистину, спектакль «пугливый зверёк» заслуживал высших похвал.

Хошун сокрушённо покачала головой, и в голосе её зазвенели слёзы:

— Подумать только, стать пленницей из-за какой-то хвори!.. Похищение само по себе жутко, а оказаться запертой в рассаднике заразы… Не представляю, как ей сейчас одиноко и страшно! — Она промокнула уголки глаз краем шёлкового рукава, и голос жалобно дрогнул: — К тому же, говорят, это дизентерия… Брат рассказывал, что в местах, где свирепствует эта скверна, трупы, сочась нечистотами, вздуваются от зловония и лопаются, а из них вываливаются полчища червей… Увидь я такое своими глазами — непременно лишилась бы рассудка!..

Её мерзкие россказни мгновенно обратили смутную брезгливость дев в леденящий ужас.

Сейка, боготворившая прекрасное и ненавидевшая скверну до дрожи, ожидаемо вспыхнула:

— Прекратите обсуждать подобную мерзость за столом!.. И вам, госпожа Хошун, давно пора избавиться от привычки лить слёзы по любому поводу.

— П-простите… Н-но мне так жаль госпожу Кейгецу… — Хошун сжалась в комочек, испуганно подрагивая плечами. — Я слышала, что и власти области, на главу которых совершили покушение, и клан Ген, который пытались очернить, в ярости. Они требуют сжечь селение дотла! А ведь Кейгецу-сама всё ещё там!.. Его Высочество настаивает на разведке, но от одних лишь этих разговоров мне её так жаль, так жаль…

Запинающийся лепет и бесконечное повторение детского «жаль» изводили Сейку, точно скрежет железа о камень. Чем больше Хошун рассыпалась в слезливом сочувствии к Шу Кейгецу, тем жестче Сейка, словно назло ей, выставляла напоказ свою безжалостность:

— «Жаль, жаль» — мы же не малые дети!.. Шу Кейгецу — императорская дева. А дева обязана превыше всего блюсти честь. Уж лучше сгинуть в очищающем пламени, чем покрыть себя позором нечистой болезни. В том будет хоть какое-то спасение.

— Нет, сжигать заживо — это же!.. — Касуи подалась вперёд, словно протест сорвался с губ против воли, но тут же, жёстко одёрнув себя, выпрямила спину: — ..Верно. Если верность и честь запятнаны, надлежит принять смерть в огне. Ведь это долг, который обязана нести каждая из нас. — Глухой, оброненный в пол голос выдавал внутреннюю борьбу. Заметив её смятение, остальные в недоумении притихли, но когда Касуи вскинула голову, лицо её вновь обратилось в ледяную маску: — Меня больше тревожит, как бы через госпожу Кейгецу зараза не перекинулась на жителей области или на самого Его Высочество. Как бы ни было жаль изгоев и саму деву, если взвесить опасность повального мора — скорая смерть в пламени может оказаться высшим милосердием. — Дом Ген жаждал крови в отместку за ложные подозрения, и Касуи, оправдывая расправу над деревней вместе с заложницей, прикрывалась уже не отвлечённым благородством, а жизнями подданных и Гёмея: — Верность нашего клана безупречна, мы костьми ляжем, но не допустим угрозы Повелителю. Случись подобное на наших землях, на Севере, дом Ген не дал бы и часа на разведку, заставив главу области тотчас предать всё огню. Власть имущим порой необходима беспощадная твёрдость.

— Но ведь ещё ничего толком не известно, а вы уже готовы бросить людей в костёр… это чересчур… — робко пискнула Хошун.

— Если она здорова — пусть пробивается к передовому отряду и спасается. А коли слегла и не в силах подняться — останется в огне. Правила те же, что и на звериной охоте, — сухо отрезала Сейка.

— Остаётся лишь молиться, чтобы Кейгецу-сама не заразилась…

К тому мигу, как Касуи прошептала это, точно молитву, ловушка захлопнулась. В комнате повис нерушимый приговор: «Если Шу Кейгецу подхватила заразу — сожжение неизбежно».

«Просто поразительно».

Кейгецу презрительно усмехнулась про себя, плавно перебирая пальцами круглый веер.

Всю дорогу Хошун захлёбывалась мнимым состраданием к Шу Кейгецу. Но именно этим она виртуозно распаляла Сейку и Касуи, руками чужой гордыни возводя нужную ей плаху.

— Верно… Вы совершенно правы. Хоть бы Кейгецу-сама не заболела!.. Уж она-то наверняка найдёт способ выкрутиться даже перед головорезами и обезопасит себя… — забормотала Хошун, словно пытаясь убедить саму себя.

Как и ожидалось, Сейка подозрительно прищурилась:

— Что это значит?.. Ты слишком уж рьяно её выгораживаешь. На моей памяти у неё ни разу не выходило «выкрутиться», если не считать тех диких плясок на Празднике голодных духов.

— Ах, это… Я вовсе не то имела в виду… — в притворном смущении запнулась Хошун и украдкой стрельнула глазами в сторону «Ко Рейрин»: — Видите ли, Кейгецу-сама…

«А, вот мы и подобрались к главному блюду».

Кейгецу наконец разгадала весь замысел змеи. Она почувствовала, как стоящие за спиной Тосецу и Рири тоже натянулись, точно тетивы. Они поняли, зачем Хошун приползала прошлой ночью.

— Прошу, Хошун-сама, — мягко подбодрила её Кейгецу, давая высочайшее позволение. — Говорите свободно, не смущайтесь моего присутствия.

Она намеревалась досмотреть этот спектакль до конца, пока не вскроется весь гнойник.

— Понимаете, я уже упоминала об этом в беседе с сестрицей Рейрин… Кажется, Кейгецу-сама… отличается весьма вольным нравом. Я имею в виду… её отношение к мужчинам.

Грязный навет она, как и подобало «скромнице», выдавила едва слышным шёпотом.

— Вольным нравом?..

— О чём ты?..

Сейка и Касуи мигом вцепились в наживку: новая пища для скандальных кривотолков о Шу Кейгецу.

Хошун вновь разыграла робость — мол, «я говорю это лишь под вашим нажимом», — а затем со страхом во взгляде и дрожью в голосе начала:

— Похоже, Кейгецу-сама просто без ума от статных мужчин… Она то и дело бросала нескромные взгляды на офицеров стражи из других кланов.

— Какая чушь, — презрительно фыркнула Сейка.
— То, что она падка на смазливые лица, известно даже мне. Она вечно пялилась не только на Его Высочество, но и на Главного шукана. Но дальше-то взглядов дело не заходило, верно?.. Эта пустоголовая трусиха ни за что не посмеет по-настоящему соблазнить мужчину.

Сейка не оставила от Кейгецу живого места, но тем самым показала, что недурно видит людей насквозь. Пока Кейгецу переваривала услышанное со смешанными чувствами, Хошун страдальчески изломила брови:

— Если бы она только смотрела — беды бы не было. Но…

— Но что?..

— Я случайно подслушала… Кейгецу-сама рассуждала о том, не опоить ли их приворотным зельем, воспользовавшись положением хозяйки приёма.

Приворотное зелье.

Это грязное, низкое слово прозвучало в светлой комнате подобно удару грома среди ясного неба.

— Приворотным зельем?..
— Касуи сурово нахмурилась.
— Разве эта мерзость не осталась в сказках, сгинув вместе с нечестивыми даосскими сектами?.. Хочешь сказать, оно существует?

— Не знаю наверняка. Но… ходят слухи, будто покойный отец госпожи Кейгецу был изрядным чудаком, грезившим о даосских таинствах. Быть может, от него и остались какие-то снадобья…

Даже самая наглая ложь прорастает в душах, если сдобрить её крупицей правды. Вспомнив безвестную ветвь клана Шу, откуда происходила Кейгецу, девы принялись внимать речам Хошун всерьёз.

— Допустим, отрава существует. Но поить ею простых воинов, а не Его Высочество?.. Какая непроглядная глупость.

— Я… я тоже так подумала! Но Кейгецу-сама так прямо и сказала…

— Дословно. Что именно она сказала?

— Она бормотала: «Может, стоит воспользоваться положением хозяйки и подпоить статных воинов приворотным зельем?.. Раз уж мне всё равно суждено сгнить в звании младшей супруги, такая забава сойдёт мне с рук»…

Она слово в слово повторила ложь, которой потчевала прошлой ночью «Ко Рейрин». Видимо, боялась, что любая оговорка разрушит обман. Сведя все улики распущенности к одному флакону с ядом, ей оставалось лишь подбросить склянку в покои Шу. Безупречный замысел.

— И отчего же она разоткровенничалась именно с тобой?

— Д-думаю, потому что она вовсе не считает меня ровней… — Хошун судорожно прижала рукава к груди. — Сначала я просто услышала её бормотание, но, даже заметив меня, она и бровью не повела. Вы же знаете, я трусиха, вечно жмусь по углам. Вот она и решила, что со мной можно не церемониться. А когда я попыталась воззвать к её совести, она лишь грубо велела мне замолчать.

Выслушав сбивчивую исповедь, Сейка и Касуи погрузились в тяжёлое молчание. В Девичьем дворе каждый знал скверный нрав Шу Кейгецу: перед высокородными девами она брызгала ядом, а над слабыми безжалостно глумилась.

Картина складывалась без изъяна: нашла отцовское снадобье, опьянела от мнимой вседозволенности в родных краях и принялась хвастать планами перед беспомощной Ран Хошун, не ждя отпора.

— Поверить не могу. Какая дешёвая бесстыдница.

— Но это вполне в её духе. В конце концов…

— Бедная госпожа Хошун, как же её жаль…

Служанки в углу тоже принялись шушукаться, обдавая пустое место Шу Кейгецу лютым презрением. Видя столь единодушную неприязнь, сомнения Сейки и Касуи переросли в твёрдую уверенность: простой люд не станет так ненавидеть госпожу из собственной провинции без веской причины. Значит, дурная слава тянется за ней с давних пор.

— Какая мерзость… — вновь процедила Сейка.

Слова те же, но теперь ярость её без остатка обратилась против Кейгецу. Главная ветвь клана Кин свято чтит гордость и не терпит низости. Для Сейки была невыносима мысль, что императорская дева способна заигрывать со стражниками, да ещё и прибегать к дешёвому колдовству.

— Если это правда, Шу Кейгецу — просто грязное ничтожество.

— П-погодите! Я вовсе не это хотела сказать! — Хошун суетливо замахала руками, будто насмерть перепуганная гневом Сейки. — Быть может, то была лишь глупая шутка!.. К тому же… если у неё столь вольный нрав и она умеет обращаться с мужчинами, оказавшись в лапах разбойников, она не опустит рук! Она возьмёт всё под свой надзор! Я лишь хотела сказать, что сейчас эта сноровка спасёт ей жизнь…

Она плела небылицы со слезами на глазах, являя собой отчаянную наивность сестры, молящейся о спасении беспутной родственницы.

Именно поэтому собеседницы, мнившие себя искушёнными в мирской грязи, почли за долг ткнуть её носом в суровую правду:

— Ты хоть понимаешь, что спасение жизни такой ценой — это гибель чести?.. — тяжело обронила Касуи. — Сноровка в обращении с мужчинами… Отдаться душегубам за ломоть хлеба или за защиту от прокажённых?.. Опоить их зельем и прыгать по чужим постелям?..

— Н-нет же! Вдруг им хватит золота и украшений?!..

— Исключено. Измученные голодом и мором, озлобленные дикари не насытятся побрякушками.

Клан Ген славился беспощадной рассудительностью в бою. Чем больше Хошун щебетала о чудесном спасении, тем сильнее «холодному разуму» Севера хотелось растоптать наивные бредни горькой правдой.

— Выходит, даже если Шу Кейгецу вернётся живой… как императорская дева она уже безнадёжно осквернена, — сдавленно заключила Сейка.

Кейгецу мысленно поаплодировала.

«Какое поразительное лицемерие».

Ловко стравливая соперниц, Хошун подвела партию к безупречному финалу. В красках расписала ужасы моровой язвы — чтобы вбить мысль: «Заразную тварь нужно сжечь заживо». И тут же выставила Шу Кейгецу бесстыдной блудницей — дабы все уверились: «Если она и уцелеет без хвори, то лишь потому, что стелилась перед разбойниками».

Больная или здоровая — неважно. Хошун блестяще сплела паутину, в которой Шу Кейгецу не имела права выжить.

Ран Хошун… Вечная тихоня, пугливый травоядный зверёк. Сколькими же судьбами она тайно вертела, пуская в ход сбивчивый лепет и ювелирно отмеренные капли лжи?.. Ни прежняя Кейгецу, ни тем более простодушная Ко Рейрин вовек не разглядели бы этого двойного дна.

Если бы только они не поменялись телами.

«Но какая досада…»

Сейчас за прекрасными очами «Ко Рейрин» таилась сама Шу Кейгецу. И она доподлинно знала, что говорила, а чего в жизни бы не произнесла.

Кейгецу медленно, с наслаждением выдохнула, расправив плечи, и произнесла задумчивым, певучим голосом:

— Приворотное зелье, говорите?..

Одно небрежно оброненное слово. Но, сорвавшись чистым хрусталём, оно хлестнуло по комнате, точно кнут.

— Рейрин-сама?..

— Ах, право, пустяки… — изящно качнула головой Кейгецу, встречая изумлённые взоры, а затем устремила на Ран Хошун пристальный взгляд угольно-чёрных глаз: — Хошун-сама, мне вот что пришло на ум… Скажите, когда Кейгецу-сама рассуждала о приворотном зелье, не вела ли она себя… излишне хвастливо?

— А?..

— По правде сказать, ваш рассказ кое-что мне напомнил. Действительно, Кейгецу-сама вполне могла похвастаться подобным.
— Она печально опустила ресницы, словно с горечью признавая правоту обвинения.

До сей секунды «Ко Рейрин» ни единым словом не очернила Шу Кейгецу. Хошун, внутренне ликуя оттого, что сломила и переманила на свою сторону самую влиятельную из дев, сдержанно кивнула:

— Да…

— Мне показалось, она неприкрыто кичилась этим флаконом. Быть может, говорила что-то вроде: «С этим зельем я уж точно добьюсь своего!» или «И отчего прочие девы до такого не додумались?..». С этаким… победоносным видом. Я права?

— Да… — с притворным вздохом подтвердила Хошун то, чего никогда не существовало на свете.

— Непохоже, чтобы её хоть толику терзали угрызения совести.

— Какая омерзительная низость, — процедила Сейка.

— Совершенно бессовестная девка.

— Вот это меня и напугало больше всего! — Хошун сориентировалась мгновенно, хватаясь за поддержку Сейки. — Слабовольная дева ещё может в минуту отчаяния подумать о привороте. Но она даже не сомневалась! Собиралась поить мужчин отравой, потакая похоти, и даже не краснела… Тогда-то я и поняла, сколь страшен этот человек. — Намертво пригвоздив к Шу Кейгецу клеймо бесстыжей злодейки, Хошун умоляюще воззрилась на Кейгецу: — Неужели она вела себя столь же дерзко и при вас, сестрица Рейрин?! Какая наглость — намекать прямо вам в лицо, будто опоит вашего родного брата! Вам, представительнице великого дома Ко, превыше всего чтящего кровные узы!..

В переводе с языка интриг это означало: «Шу Кейгецу — тварь, посягнувшая на вашего драгоценного брата. Разорвите её в клочья».

Но Кейгецу вдруг ослепительно улыбнулась:

— Неужели?.. А вот мне видится совсем иное.

— ..А?.. — Лишь на мгновение маска робкого зверька дала трещину, обнажив замешательство, но Хошун тут же овладела собой: — Ч-что вы имеете в виду?..

И Кейгецу безжалостно нанесла удар:

— Хи-хи… Право же… разве приворотное зелье — это нечто столь ужасное?

— А-а?!..

— Рейрин-сама?..

— Вы что же, всерьёз пытаетесь выгородить эту девку?.. — опешила Касуи.
— Рейрин-сама, я знаю ваше обыкновение видеть в людях лишь свет. Но выгораживать ту, что собиралась привязывать мужчин приворотной скверной… Это переходит всякие границы!

— Я вовсе не пытаюсь выгородить госпожу Кейгецу. Если на то пошло… — Кейгецу приложила тонкие пальцы к щеке и грациозно склонила голову: — Я защищаю саму себя.

— А?..

— Что?..

— Как это понимать?!..

В комнате поднялся разноголосый шум.

Кейгецу, упиваясь всеобщим ошеломлением, виновато улыбнулась:

— Видите ли… «Приворотное зелье» госпоже Кейгецу подарила… не кто иная, как я.

Пока онемевшая троица переглядывалась, Кейгецу небрежным жестом велела Тосецу подлить всем рубинового напитка. Взяв кубок за тонкую ножку, она неспешно повела свою нить:

— Как вам известно, у нынешней госпожи Кейгецу нет старшей супруги-покровительницы. В этих тяжелейших обстоятельствах ей пришлось взвалить на свои плечи все тяготы Праздника урожая. Она едва держалась на ногах от изнеможения. Вы же знаете, Кейгецу-сама не отличается сноровкой и легко теряет голову от страха.

Троица машинально кивнула. Кейгецу стоило нечеловеческих сил не скривить губы.

«Хоть бы поколебались для приличия».

Но лицо её оставалось маской святой скорби.

— Кейгецу-сама без конца сокрушалась: «Эта ноша мне не по силам!», «Что же мне делать?..». Но она не отступилась от долга. Она склонялась передо мной, девой из чужого клана, выспрашивая обычаи, сбивала ноги в кровь, хлопоча о приготовлениях, и ночами не смыкала глаз. — В голос её невольно просочился неподдельный жар: до одури хотелось, чтобы хоть кто-то признал, как она надрывалась тогда, не жалея себя. — И всё же… никто не молвил ей доброго слова. Вокруг раздавались лишь злорадные насмешки. — Кейгецу скорбно потупилась: — И первыми были фрейлины Дворца Шуку. Привыкшие греться в лучах былого величия Благородной супруги, они не пожелали утруждать себя возрождением угасшего Дворца и малодушно сбежали. Но признать собственную леность — значит покрыть себя несмываемым позором. Вот они и распустили ядовитые слухи, будто оставили службу лишь потому, что не в силах сносить дурной нрав новой госпожи.

Мёртвые безмолвствуют. Молчат и беглые прислужницы. Затаив жгучую обиду на предавшую её челядь, Кейгецу с лёгким сердцем свалила на них всю вину.

— Неумелая, ленивая, заискивающая перед сильными, распутная… В чём-то из этого, признаю, есть крупица правды. Но всё прочее — бессовестная клевета. И всё же двор проглотил эту наживку. Сплетни расползлись повсюду и ранили сердце госпожи Кейгецу. — Эта искусная уловка надёжно защищала от любых неожиданностей. Сколько бы свидетелей ни нашлось у «распущенности» Шу Кейгецу, источник отныне один — лживые служанки-беглянки. Вырвав корень зла, она разом свела веру в наветы на нет. — Кейгецу-сама пала духом. Она плакала: «Меня все презирают! Как я, вызывающая у всех лишь отвращение, сумею стать хозяйкой и принять гостей?..». Я не могла спокойно смотреть на её слёзы. И потому преподнесла ей подарок.
— Кейгецу плавно подняла кубок на уровень глаз: — Хмель, согревающий кровь и снимающий оковы стыда. Мёд, чья сладость, по преданию, привораживает сердца. Инжир — вестник плодородия, гранат — знак неудержимой страсти, и россыпь бодрящих пряностей. Да… именно это вино и есть истинный лик чудовищного «приворотного зелья».

Взоры дев, точно притянутые магнитом, устремились к бокалу, а затем упали на чашу посреди стола. Густая алая гладь лениво колыхалась под манящими плодами.

Кейгецу одарила ошеломлённых гостий снисходительной, кроткой улыбкой:

— Я сказала ей: «Если почувствуете, что вокруг глухая стена отчуждения, просто угостите всех этим вином. Сердца оттают, напряжение рассеется, и всё наладится». Я в шутку нарекла свой дар «приворотным зельем».

— Но как же слова о том, чтобы напоить стражу?.. — сдавленно выдавила Сейка.

— Госпожа Кейгецу из кожи вон лезла, дабы угодить гостям. Разумеется, она хотела подать его на пиру, чтобы растопить лёд. Да, заискивать перед воинами не подобает императорской деве, но она, должно быть, горько рассудила: раз уж её всё равно низвели до младшей наложницы, столь отчаянное радушие ей простят.
— Кейгецу наступала, не давая соперницам опомниться: — К слову, она чаяла угостить им не только стражу. Разве вы не замечали?.. Она подолгу смотрела на каждую из нас.
— Понизив голос до таинственного шёпота, она добавила: — На самом деле Кейгецу-сама… просто всем сердцем желала найти среди вас подруг.

В комнате повисла звенящая тишина.

Во взглядах Сейки и Касуи плескалась жгучая растерянность и укол запоздалой вины. Ещё бы: чем чернее казался образ Шу Кейгецу до этой минуты, тем трогательнее и беззащитнее выглядела её мнимая душа.

Краем глаза Кейгецу приметила, как Рири за спиной победно стиснула кулаки. Тосецу, чьё бесстрастное лицо пошло пунцовыми пятнами, не сводила с неё глаз.

«Я знаю. Я всё сделаю как надо».

Пора нанести решающий удар.

— А отчего, спросите вы, я назвала обычное вино «приворотным зельем»?.. Всё просто: так его нарекла Её Величество Императрица.

Императрица.

От одного упоминания единовластной владычицы Внутреннего двора девы вытянулись как по струнке.

Кейгецу нарочито неспешно чеканила слова:

— Когда я только вступила под сень Девичьего двора, то, подобно госпоже Кейгецу, дрожала от страха: смогу ли поладить с вами?.. И тогда Её Величество даровала мне этот напиток. Острая на язык, она вручила его со словами: «Держи, это приворотное зелье», чем повергла меня в немалое смятение. — Кейгецу смущённо коснулась пальцами щеки: — То, чем я поделилась с госпожой Кейгецу, налито из того же кувшина, что испили сейчас вы. Это милость Её Величества, и я по наивности лишь повторила её шутку… Кто же ведал, что невинные слова обернутся столь гнусной клеветой?.. Мне невыразимо стыдно.

Слова звучали покаянием, но на языке придворных это был прямой приговор: «Ваше приворотное зелье — подарок Императрицы. У кого из вас достанет дерзости хулить шутку той, кто правит двором?..»

Тосецу и Рири сжали губы до белизны — от пьянящего вкуса безоговорочной победы.

Их изнурительные ночные труды, когда они до самого рассвета потрошили сундуки, окупились сполна. Вернувшись ночью в покои, Кейгецу велела: «Отыщите всё, что пожаловала Императрица, — всё, что сойдёт за любовное зелье».

«Её Величество одарила меня диковинными сладостями и вином».

Кейгецу крепко запомнила слова Рейрин перед отъездом. Любимица наставницы везла с собой горы гостинцев. Настойки, пряности, целебные коренья — годилось всё, что способно разжечь кровь.

Расчёт строился на дерзкой уловке: признать наличие флакона, а затем обратить обвинение в распутстве в шутку самой Императрицы.

На такое святотатство — прикрыться именем Кеншу — истинная Ко Рейрин вовек бы не пошла. Она искала бы честный путь.

Но Кейгецу — не она. Она грязная крыса, злодейка, которая ухватится за чужое имя и пойдёт на всё, лишь бы вырвать победу.

— Ах… — в глазах Хошун заметался панический расчёт.

Но Кейгецу не собиралась давать ей опомниться:

— Кстати, о заблуждениях… Хошун-сама, сдаётся мне, вы непростительно ошибаетесь касательно морового поветрия.

— А?..

— Вы столь красочно живописали лопающиеся тела… Но Её Величество Императрица, лично выходившая Его Величество от этой хвори, утверждала обратное: болезнь далеко не столь губительна.

Чистейший блеф. Разумеется, Кейгецу никогда не говорила об этом с Кеншу и слыхом не слыхивала о признаках дизентерии.

Но это не имело значения: главным щитом стало имя переболевшего государя.

При упоминании Сына Неба девы побледнели так, что едва не слились с белыми скатертями.

— Вы же сами слышали рассказ Её Величества во время недавнего чаепития?.. Как двадцать лет назад она ухаживала за Императором, слегшим от недуга во время поездки по затопленным землям.

Тогда Кейгецу металась в горячке в чужом теле, но эту историю повторял каждый угол во дворце. Муки государя описывали как жестокую лихорадку, но порочный ум Кейгецу сделал единственно верный вывод: «Значит, дристал дальше, чем видел».

— Как прискорбно… Говорят, и в те времена нашлись малодушные, кто из страха перед скверной бросил государя страдать в одиночестве. Дрожали за собственную мнимую чистоту!.. Какое омерзительное, низкое предательство.
— Она картинно отвела взор, словно клеймя лишь призрачных трусов из прошлого. Но намёк бил наотмашь: назвать страдающего болезнью «грязной заразой» значило плюнуть в лицо Самому Императору. — Как верно подметила Сейка-сама, у вас, Хошун-сама, есть дурная привычка делать из мухи слона.
— Кейгецу плавно поднялась и мягким, хищным шагом обошла стол, скользя по коврам и краем глаза наблюдая за онемевшими Касуи и Сейкой, пока не замерла прямо за спиной Хошун. — Лить слёзы над мнимыми ужасами поветрия, поднимать переполох из-за безобидной шутки Её Величества… Кейгецу решила, что не отпустит змею живой. Плести чужими руками смертоносные сети, оставаясь невинной овечкой?.. Не бывать этому.
— Знаете, послушав ваши речи, Хошун-сама, можно и впрямь подумать, будто Кейгецу-сама — бесстыдная распутница. Мне до слёз больно это слышать.

Она чеканила каждое слово, вбивая их в сознание Сейки и Касуи. «Вспомните, — взывал её голос к их рассудку.
— Неужто вы и вправду думали, что говорили сами?.. Кто направил вашу ярость?.. Кто дёргал за нити, пока честное имя Шу Кейгецу летело в бездну?..»

Кейгецу взяла со стола нетронутый бокал рубинового вина и вложила его прямо в дрожащие пальцы Хошун:

— Хошун-сама, неужели вы столь яростно ненавидите госпожу Кейгецу?

— Нет!.. — Хошун резко обернулась, и глаза её затравленно блеснули крупными слезами, а багровая гладь вина в кубке подёрнулась мелкой рябью: простодушное, ранимое, запутавшееся дитя. — П-простите меня… Я просто до безумия, до смерти тревожусь за госпожу Кейгецу!.. Я так извелась, что вообразила самое страшное! Раздула из искры пламя… Вы совершенно правы, я доверчивая глупышка!.. Умоляю, простите, что вывела вас из себя, сестрица Рейрин!..

— Мне так жаль, Хошун-сама… — сорвалось с уст Кейгецу. «Понятно. Теперь эта дрянь попытается выставить Ко Рейрин жестокой мегерой, измывающейся над беззащитной». Но прежде чем Хошун успела затянуть новую жалобную песнь, Кейгецу нанесла упреждающий удар в самое сердце: — Мои недавние резкие слова… это лишь вспышка гнева от собственного бессилия.
— Лицо Кейгецу исказилось неподдельной мукой. Она отдёрнула руки, промокнула уголки глаз рукавом и выдавила слабую, надломленную улыбку — благородная дева, стойко держащаяся из последних сил. — Тревога пожирает нас заживо… как я вас понимаю! Сама не сомкнула глаз этой ночью. Я так боюсь за госпожу Кейгецу… и за брата…
— Спиной она ощутила, как потрясённо замерли Сейка и Касуи. И верно: в отличие от остальных, у кого пропала лишь дева из чужого клана, у Ко Рейрин в этом пекле оставался родной, любимый брат. — Им там невыносимо тяжело. Из-за этой беды на Его Высочество и на всех вас легла тяжкая ноша. Я крепилась из последних сил, но услышав о поветрии… просто не выдержала. — Кейгецу часто заморгала, искусно изображая борьбу со слезами: разрыдайся она в голос, это вызвало бы лишь досаду, чему она выучилась на горьком опыте.
— «Пусть там моровая язва, они справятся! Небеса не оставят моего брата и бедную, прилежную госпожу Кейгецу!» — твердила я себе вновь и вновь!.. А затем вы принялись расписывать лопающиеся трупы и клеймить госпожу Кейгецу позором за то самое зелье… Мне стало так больно! Ведь это вино дала ей я! Я во всём виновата!.. Простите, что сорвалась на вас, Хошун-сама… Простите меня, молю!..

— Госпожа Рейрин, вам не в чем винить себя! — Сейка, неизменно благоволившая к тем, в ком признавала силу, порывисто поднялась с места. Подойдя, она бережно опустила руки на вздрагивающие плечи Кейгецу: — Это мы проявили непростительную чёрствость. Вы встречаете невзгоды с такой стойкой улыбкой, что нам и в голову не пришло, как надрывается ваше сердце… Вы вовсе не обязаны терпеть эти мерзкие россказни. — Метнув в Хошун взор, полный ледяного гнева, Сейка отчеканила: — Я ведь ясно просила не тащить за стол эту грязь.

Кейгецу едва не прикусила изнутри щёку, силясь сдержать смех при виде того, как ловко Сейка сменила гнев на милость.

— Госпожа Рейрин, умоляю, простите и меня, — поднялась следом Касуи; лицо её оставалось суровым и мрачным. — Ослеплённая гневом из-за несправедливых подозрений, павших на мой дом, я забыла о долге. Признаю: рассуждая о сожжении и пятная имя госпожи Кейгецу, я проявила недопустимую жестокость. Мне нет оправдания.

Её потрясло до глубины души, что несокрушимая Ко Рейрин впервые дала слабину и уронила слезу на глазах у всех. Да и наживать кровного врага в лице любимицы двора никому не хотелось.

Кейгецу торжествовала в душе: партия выиграна.

— Во всём виновато злосчастное вино… мы все потеряли от него голову, — смущённо улыбнулась Кейгецу, смахивая небывалые слёзы, и вновь склонилась к помертвевшему лицу Хошун: — Госпожа Хошун… прошу, простите меня. Ради этого самого «приворотного зелья».

Она властно поднесла кубок к её губам.

— ..Разумеется.

Не смея нарушить личину беззащитной жертвы, Хошун дрожащими руками переняла кубок, зажмурилась и осушила приторное питьё до капли.

— И я… прошу у вас прощения. Благодарю, что не помните зла за мою глупость… ради этого вина, сестрица Рейрин…

На ту долю секунды, пока она глотала и ещё не успела нацепить маску овечьей покорности, Кейгецу поймала её взгляд исподлобья.

В глазах Хошун плескалась такая чёрная, неистовая ненависть, что по спине Кейгецу пробежал ледяной сквозняк.

Остаток приёма прошёл гладко. Девы обсуждали букет напитка, тонкий вкус сладостей, здешние виды и нравы южан. В конце концов фарфоровые чаши опустели.

— Благодарю за великолепный приём.

— Беседа доставила истинное удовольствие.

— Сердечно благодарю, сестрица Рейрин.

Расточая изящные поклоны и улыбки, императорские девы покинули покои.

＊＊＊
Местные женщины вернулись к делам, и в комнате остались лишь Тосецу с Рири. Кейгецу без сил откинулась на спинку стула.

— Всё... закончилось.

Закончилось...

С этой мыслью на неё навалилась свинцовая тяжесть — казалось, пальцем не пошевелить. Голова, гудевшая от бешеного напряжения, раскалывалась, перед глазами плыли цветные круги.

Случалось ли ей прежде вести столь тонкую, смертельно опасную битву слов?..

— Лунный пряник... Дайте лунный пряник. Можно одну начинку. Нет, тащите кувшин с мёдом, лейте прямо в глотку...

Пока она с остекленевшим взором бормотала этот вздор, запрокинув голову, сверху раздался сдавленный смешок.

— Ну и ну, госпожа Кейгецу...

Рири с поклоном поставила перед ней пиалу со свежим чаем. Глаза служанки горели непривычным, почти восторженным блеском:

— Вы превзошли саму себя! Кажется, я наконец поняла, какова она — истинная «злодейка высшего сорта».

— Что ещё за сорт?.. — Услышав подчёркнуто елейный тон, Кейгецу заподозрила издёвку и нахмурилась: — Наверняка ничего путного не вышло, сколько бы я ни бахвалилась.

Она выпрямилась, отпила горячего чая и принялась перебирать в памяти каждую мелочь. Чего стоила эта победа? Безупречный триумф?.. Удача?.. Или же всё висело на волоске?..

По крайней мере, поток грязи на имя Шу Кейгецу удалось остановить. Кажется. Она ясно дала понять: назовут Шу Кейгецу распутницей или заклеймят моровую язву скверной — выкажут дерзкое неуважение к Императору и Императрице. Теперь они трижды поостерегутся звать к расправе огнём.

Но удалось ли сразить саму Хошун?.. Большой вопрос.

Да, теперь всё выглядело так, будто Ко Рейрин глубоко уязвлена причитаниями Хошун и её попытками очернить чужое имя. Но для любимицы с незапятнанной славой это лишь невинная оплошность. Хошун так и осталась в личине пугливой дурочки. И наверняка продолжит твердить: «Моя наивность и мягкосердечие снова сыграли со мной дурную шутку».

— Прикрыться именем Их Величеств, пустить в ход слёзы Ко Рейрин... и вырвать всего лишь ничью?.. — Она тяжело вздохнула и наткнулась на взгляд Тосецу, застывшей с подносом в руках.

Фрейлина с неизменно каменным лицом обронила:

— Рейрин-сама прежде никогда не позволяла себе столь бурных чувств. Тем более слёз на глазах у чужих дев.

— Да поняла я, поняла!.. — В сердцах Кейгецу откинула со лба прядь, обрывая служанку: — Тысяча извинений, что осквернила светлый лик драгоценной «Ко Рейрин»! Что с меня взять? Я злая, вздорная и не умею побеждать, не прячась за чужими спинами!

Пока она терзала себя упрёками, шальной задор, твердивший со вчерашнего вечера: «Всё обойдётся», стремительно таял. В груди разливался липкий холод.

И вправду ли всё обойдётся?.. Верно ли сделан ход?..

Быть может, нашёлся бы путь лучше? Растоптать их разом, обрушить на Хошун сокрушительный удар, от которого той вовек не оправиться?.. Так же, как Ко Рейрин, покорившая толпу одним лишь танцем с поленом.

— Мне никогда не стать такой, как Ко Рейрин...

— Это чистая правда. Вы — не Рейрин-сама.

Холодные слова безжалостно полоснули по сердцу.

Но тут фарфоровое блюдце тихо звякнуло о столешницу, заставив Кейгецу вздрогнуть.

— ...Что это?..

— Лунный пряник с двойной начинкой, щедро политый мёдом.

На блюдце высилась несуразная громада: под надтреснутой корочкой прятался колоссальный, похожий на ком глины шар начинки, с которого густым янтарём капал мёд.

— Вы блестяще провели сегодняшний приём, — пока Кейгецу ошарашенно разглядывала сочащееся угощение, Тосецу негромко продолжала: — Рейрин-сама не прячется за чужими спинами. Не ищет защиты. И никогда не плачет на людях. Её несокрушимая сила внушает трепет, но я всегда со страхом думала: столкнись она с врагом, чьё оружие — притворная слабость и слёзы, госпожу тотчас ославят бессердечной мучительницей. Проводи Рейрин-сама это чаепитие, сойдись она лицом к лицу с Ран Хошун — она бы потерпела поражение.

Кейгецу онемела, не веря собственным ушам.

Неужели... она её хвалит?..

Неслыханная, невозможная похвала грозила захлестнуть её с головой, смыть все былые обиды волной дикого восторга. Но Кейгецу, испугавшись этого наваждения, лишь робко коснулась его кончиками пальцев:

— П-правда?.. Что ж, может, и так. Ко Рейрин — святая простота, ей невдомёк, как действует чужая низость.

— Вы слабы, — безжалостно отчеканила Тосецу. — Вы слабее Ран Хошун и вовсе не стыдитесь собственных слёз. В тот решающий миг госпожа Рейрин ни за что не сумела бы притвориться беззащитной овечкой и вымолить чужое сострадание. Ваше притворство спасло и Шу Кейгецу, и доброе имя госпожи Ко. На подобное были способны лишь вы.

— А... вот как?..

«Да замолчи ты уже...»

Чтобы эта несгибаемая фрейлина, преданная Рейрин до последнего вздоха, хвалила её?.. Вслух признавала, что Кейгецу справилась лучше?!

Признавала, что эта победа — не жалкая уловка, а заслуга самой Шу Кейгецу.

Признавала, что истинная хозяйка этого тела проиграла бы...

— Кейгецу-сама. Благодарю вас за то, что вы не отступили и выдержали этот приём.

— А... д-да...

Пряник, которым она попыталась заглушить неловкость, сочился патокой, но во рту не ощущалось ни капли вкуса.

Она так отчаянно жаждала признания, доброго слова, хотя бы тени понимания... но стоило им прозвучать, как всё тело сковало мучительным стыдом.

— И правда, как вы мягко, точно кошка, кружили вокруг стола... чистое загляденье! — хихикнула Рири, подливая ей ещё чаю. — Прикрыться именами Их Величеств и с ласковой улыбкой затягивать удавку!.. Еле удержалась, чтобы в ладоши не захлопать!

— Звучит как насмешка, а не похвала.

— Ого, злодейка высшего сорта!

— Заткнись! — огрызнулась Кейгецу, хотя губы сами собой расползались в глупой улыбке. Но стоило заметить, с какой важностью кивает Тосецу, как улыбка мигом слетела с её лица.

— Согласна, — подтвердила старшая фрейлина. — Во Дворце Коки царит нерушимый закон: «На укол иглы отвечай ударом секиры» и «Бей кулаком, а не ядовитым словом»... Но вынуждена признать, подобные ядовитые выпады по-своему изящны.

— Только не вздумай сама перенимать эти повадки!

Если в придачу к кулакам эта бой-баба освоит придворное коварство, Кейгецу и дня не проживёт.

— И всё-таки кто бы мог подумать, что мы выйдем сухими из воды! Слава величайшей коварной злодейке империи Эй!

— Рири, я тебе сейчас этот пряник в ухо затолкаю.

— Да-да. Это было поистине грандиозное злодейство. Ура. Ура.

— Тосецу, а ты могла бы говорить хоть каплю живее?! Будто императорский указ зачитываешь!

— Какая удача.

— И к чему этот снисходительный... — Кейгецу уже набрала в грудь воздуха, чтобы прикрикнуть на служанку, но осеклась и резко обернулась. Этот голос...

— Кажется, чаепитие обошлось без крови.

— Ваше Высочество!..

В дверях стоял Гёмей — хозяин этого низкого, властного голоса. Из-за его плеча выглядывал Кейсё.

— Ты славно потрудилась. Хвалю. — Сделав шаг вперёд, Гёмей добавил: — Я всё слышал от Кейсё. Ран Хошун пыталась выставить тебя распутной девкой, чтобы оправдать сожжение селения вместе с тобой. Но ты ловко спутала ей карты этой сказкой про «приворотное зелье».

Он окинул стол цепким взором, приметил недопитое рубиновое вино, налил немного в чистый кубок и, пригубив, усмехнулся:

— А вино и впрямь недурно для «приворотного зелья». — Затем принц повернулся к обомлевшей Кейгецу и твёрдо произнёс: — Ты отбила этот выпад. Достойная работа.

— Ах...

Кейгецу застыла. С тех пор как она переступила порог Девичьего двора, ей доставались лишь презрительные насмешки да досадливые вздохи. Гёмей ещё никогда не хвалил её вот так — открыто, глядя прямо в глаза.

— Благодарю... вас...

— Сбеги ты с приёма под предлогом хвори — и эти змеи разорвали бы в клочья имя Шу Кейгецу. А следом поползли бы слухи, будто Ко Рейрин столь слаба духом, что прячется по углам от малейшей невзгоды. Спасибо, что не допустила ни того, ни другого.

Слова хлестнули по щекам, точно пощёчина; Кейгецу в смятении прижала ладони к пылающему лицу.

Она думала лишь о собственном спасении и даже не вспомнила, чем грозил этот приём доброму имени госпожи Ко. А ведь принц прав: отступи она вчера — и двор счёл бы Рейрин жалкой трусихой, не умеющей держать удар.

Зато теперь, с ледяным спокойствием выдержав испытание, она доказала: дева из дома Ко способна железной рукой усмирять соперниц даже на краю бездны.

«Хм. Опять всё ради драгоценной Ко Рейрин...»

Поняв, что похвала принца обращена не столько к ней, сколько к чужому имени, Кейгецу почувствовала укол горькой досады. Но в глубине души не могла не сознаться: она и сама до смерти тревожилась за эту взбалмошную, неистовую, невыносимую Ко Рейрин.

Что она вытворяет сейчас в проклятом селении, где бушует моровая язва и куда вот-вот нагрянут каратели с факелами?..

«Нужно немедля послать подмогу».

Кейгецу мысленно отвесила себе пощёчину, стряхивая оцепенение.

Она с честью выполнила его волю — выстояла на приёме. Теперь его черёд платить по счетам.

— Ваше Высочество. Как видите, чаепитие завершилось чистой победой. Я исполнила свой уговор... Теперь ваш черёд. Настало время действовать.

Кейгецу вскинула подбородок, встречая тяжёлый взор Гёмея.

В любой другой день у неё подкосились бы ноги от одной мысли перечить наследному принцу. Но признание Тосецу и Рири вместе с приторной сладостью пряника придали ей дерзости, послужив надёжным щитом.

— Ваше Высочество, это заговор. Теперь я уверена. За всей этой грязью стоит дом Ран. Они сговорились с главой области, подстроили похищение Шу Кейгецу, а теперь жаждут сжечь селение дотла вместе с исполнителями, чтобы укрыть концы в огне!

Она выпалила главное, ожидая оторопи, но Гёмей даже глазом не моргнул. Неужто он уже докопался до правды?..

— Я слышала, что говорила госпожа Касуи, — Кейгецу подалась вперёд, не желая отступать. — Военные требуют выжечь селение, верно?.. И вы едва удерживаете их от расправы? Но наместник одержим истреблением и отдаст приказ втайне от вас! Всё идёт по указке клана Ран! Мы не вправе сидеть сложа руки!

Гёмей смотрел на неё немигающим, непроницаемым взглядом. Ледяной принц... Кейгецу до скрежета зубовного злило то, как легко он обуздал недавнюю ярость из-за сплетен о неверности Ко Рейрин, хотя ещё вчера готов был крушить всё вокруг.

— Нужно опередить людей наместника! Собрать верных воинов и немедля отправить в селение. Мы обязаны тайно вызволить Ко Рейрин, господина Кейко и Главного шукана, доставить снадобья и доказать, что моровую язву можно остановить без огня!

То был лучший, самый разумный замысел, какой только родился в её голове.

Но Гёмей лишь качнул головой:

— Я не стану этого делать.

— Отчего?! — взвилась Кейгецу, срываясь на крик: — Какого чёрта вы медлите?! Вы слишком неповоротливы, Ваше Высочество! Я знаю, вы корите себя за прошлую вспыльчивость, но нынче ваша нерешительность смерти подобна! Ваши девы на волосок от гибели — и Шу Кейгецу, и Ко Рейрин!

До той проклятой ночи обмена телами Гёмей оставался жестоким, беспощадным правителем, скорым на расправу. Его решение совладать с гневом и блюсти достоинство наследника престола, быть может, и заслуживало похвалы. Но сейчас в глазах Кейгецу принц казался жалким. Лев, добровольно вырвавший собственные клыки.

Сколько угодно можно толковать о равновесии Пяти Домов, но не кроется ли за этим простая трусость?.. Чего будущему Сыну Неба страшиться каких-то пахарей из клана Ран?!..

Сколько бы Кейгецу ни сыпала искрами, Гёмей лишь снисходительно повёл плечом:

— Послушай меня, Шу Кейгецу. Ты требуешь послать надёжных людей. А ты подумала, много ли у нас воинов, не купленных Пятью Домами?.. Даже те псы, которых мы могли бы спустить с цепи, — шуканы и гвардия дома Ко, — сейчас обезглавлены. Их начальники заперты в том самом селении.

— Так пригрозите им плахой за измену!.. Или залейте глотки золотом!..

— Именно поэтому я отправлюсь туда сам.

Осекшись на полуслове, Кейгецу поперхнулась воздухом:

— ...Что?..

— Я не стану собирать людей. Эти псы всё равно ворвутся туда с огнём, что бы я ни велел. А потому я опережу их. Я окажусь в селении раньше, чем они чиркнут кремнем.

Слова прозвучали с такой невозмутимой, будничной уверенностью, что Кейгецу, Тосецу и Рири разом онемели.

— ...Что вы сказали?..

— «Наследный принц слишком осторожен», — обронил Гёмей с пугающей точностью, словно читая её мысли, — «деву похитили, а он и пальцем не шевельнул. Я-то думала, он зверь, а он оказался трусливым рохлей»... — губы его медленно изогнулись в хищной усмешке: — Пускай себе думают.

То была леденящая кровь, истинно бесовская усмешка того самого Гёмея, одного имени которого страшился весь двор.

На глазах у потрясённой Кейгецу наследный принц поднял руки к тяжёлой, усыпанной самоцветами короне и небрежно сдёрнул её с головы:

— В доброй драке эта золотая побрякушка только помеха.

Пробормотав что-то невнятное, принц небрежно сунул корону в руки стоявшему позади Кейсё.

Следом полетели усыпанный самоцветами меч и массивный веер. Бросив короткое «это тоже лишнее», он сгрузил всё в руки адъютанта.

Не обращая ни малейшего внимания на Кейгецу и служанок, у которых от изумления глаза полезли на лоб, Гёмей невозмутимо продолжал:

— Начни я стягивать войска, те, кому я стою поперёк горла, лишь удвоят бдительность. Но пока меня считают неповоротливым увальнем, их собственные колёса крутятся куда медленнее. И вот доказательство: глава Ко и дом Ген, ещё час назад брызгавшие слюной и требовавшие всё сжечь, отложили отправку карателей до завтра. Чтобы запасти смолу, трут и перевалить через горы, им понадобятся как минимум сутки.

Плотный кафтан — на него принц лишь указал: «Это пригодится» — лёг на пол аккуратно сложенным.

Поколебавшись мгновение, Гёмей отцепил от пояса резную нефритовую подвеску тонкой работы и тоже всучил её Кейсё.

Оставшись в лёгком исподнем, он наконец повернулся к Кейгецу:

— Поэтому я выступаю сегодня же.

— А?..

Кейгецу вместе с фрейлинами прошиб холодный пот.

— Ваше Высочество... почему вы... раздеваетесь?..

— Переплыть реку под грузом всей этой золотой мишуры невозможно, — как нечто само собой разумеющееся бросил он.

— Через реку?!..

— Чтобы опередить карателей, пробирающихся по горным тропам, остаётся один путь — плыть к селению напрямик. Чему ты так удивляешься?.. Ты плывёшь со мной, Шу Кейгецу.

— Что-о-о?!..

Гёмей запустил пальцы в безупречный узел волос на макушке и выдернул заколку. Наскоро перевязал упавшие на плечи светлые пряди волос, сделав причёску точь-в-точь как у Кейсё.

Следом он бесцеремонно стянул с адъютанта офицерский полукафтан... Теперь и глупцу стало бы ясно: принц намерен выдать себя за Ко Кейсё.

— Твоё искусство огня — поистине бесценная штука, — задумчиво склонил голову набок Гёмей, застёгивая мундир простого воина.
— Даосское чародейство вообще чертовски удобно. Жаль, ты не властна поменять нас с Кейсё телами.

— Ч-что?.. — Кейгецу хватала ртом воздух, точно выброшенная на берег рыба.
— Что вы такое говорите?!..

Принц тихо усмехнулся:

— Шучу. Перед аурой дракона любое колдовство бессильно, да и за запретные чары против венценосной особы плахи не миновать. Но слушай внимательно, Шу Кейгецу: твоя способность передавать мысли через пламя — единственный способ проникнуть в селение, не теряя из виду здешние власти. Как ни крути, почтовым голубям Кейко требуется несколько часов.

— Г-голуби?!..

Когда она выдавила это сорвавшимся голосом, Гёмей невозмутимо подтвердил:

— Он непревзойдённый укротитель. Увязался за похитителями Рейрин, чтобы разузнать их замысел, и уже на следующий день прислал весть. С тех пор мы вели тайную переписку, добыли свидетельства лихоимства главы Ко и выверили всё до мелочей. Враг наконец высунул хвост из норы, так что теперь у нас развязаны руки. К тому же ты безупречно сыграла роль Рейрин на приёме.

— Свидетельства лихоимства... выверили... высунул хвост...

Ошеломительные вести сыпались одна за другой, точно удары тарана, и Кейгецу едва поспевала за его словами.

Постойте... Выходит, Ко Кейко ринулся вслед за разбойниками вовсе не из страха, что Рейрин выдаст тайну обмена телами, а ради тайной разведки?!..

— Я сам узнал об этом лишь сегодня на рассвете, — со вздохом подал голос Кейсё, словно пытаясь привести ошеломлённую деву в чувства.
— И Ваше Высочество, и братец мой — сущие чудовища. Раз уж вели переписку голубями, могли бы и меня посвятить! Вечно старшие быстро находят общий язык между собой, — недовольно проворчал адъютант.

Гёмей насмешливо вскинул бровь:

— Уж кто бы говорил. Сам ведь с упоением натаскивал Шу Кейгецу, радуясь случаю обвести меня вокруг пальца.

— Не стану спорить, было забавно.

— К тому же, знай ты о голубях, нам пришлось бы чаще уединяться вдвоём. А начни наследный принц шептаться исключительно с людьми дома Ко — это посеяло бы ненужные толки.

Вскользь обронив, скольких трудов стоило удержать шаткий мир между кланами, Гёмей вновь устремил взор на Кейгецу:

— Последняя птица вернулась совсем недавно. Моровая язва и впрямь косит людей, но, хвала небесам, им удалось сыскать нужные коренья, и мор отступает. Мы обязаны быть там без промедления.

— Н-но... разве не наоборот?.. — робко пролепетала Кейгецу, отступая к стене. — Если беда миновала, Вашему Высочеству незачем лезть в самое пекло... К чему такой риск?.. Вплавь, через реку!.. Раз дело пошло на лад, значит, и с Ко Рейрин всё в порядке...

Она молола сущую чепуху, начисто забыв о том, как сама кричала пять минут назад. На её жалкую попытку пойти на попятную Гёмей лишь презрительно хмыкнул:

— Что за вздор ты лепечешь?.. Раз поветрие отступило, Рейрин наверняка решилась на отчаянное безумие.

— Чт?..

Пугающая, железная правота. Кейгецу потрясённо замерла.

«А ведь если вдуматься... я и сама так считаю!..»

Гёмей шагнул к застывшей деве:

— Кто собирал травы?.. Кто готовил снадобья?.. Если хворь охватила всё селение, больных там десятки. Кто ходит за ними, пока несчастных выворачивает наизнанку?.. Даже если Шинъу и Кейко встали с ней плечом к плечу — их всего трое. И если втроём они умудрились переломить поветрие, значит, не смыкали глаз сутки напролёт.

Кейгецу безмолвствовала.

— Я понял всё ещё тогда, во время первого обмена телами, — продолжал он. — Рейрин пугающе хладнокровна, пока опасность грозит ей самой. Но тронь тех, кого она впустила в сердце, — и она теряет голову, бросаясь в омут. А теперь представь: люди, которых она взялась беречь, мучаются и гибнут у неё на руках. Понимаешь ли ты, до какого исступления и бессилия она способна себя довести?..

О безрассудстве спорить не приходилось. Впрочем, положа руку на сердце, Кейгецу вовсе не могла вообразить себе павшую духом Ко Рейрин: эта женщина всегда хранила до тошноты невозмутимый покой.

Однако, сметённая диким напором Гёмея, сделавшего к ней ещё шаг, дева против воли задрожала:

— Н-но... зачем там я?.. Я же плавать не умею — пойду ко дну, точно топор!.. Буду лишь путаться под ногами да кричать...

— Не заставляй меня повторять, Шу Кейгецу. Ты. Мне. Нужна.

Ах... Сколько ночей грезила она о том, как прекрасный принц со страстью прошепчет ей эти слова!..

Но отчего же сейчас под его испепеляющим взором её сковал первобытный ужас — точно перед ней стоял разъярённый демон, готовый перегрызть глотку?..

— Не дрожи. Тосецу из клана Ген, ей раз плюнуть переплыть реку с тобой на загривке. А твоей куклой станет та рыжая девчонка... Рири, верно?.. Пусть притворится занемогшей после приёма и запрётся в покоях. Комар носа не подточит.

Стоило принцу скользнуть по ним взором, как бесстрастная Тосецу и позеленевшая Рири разом склонились:

— Слушаемся.

Глядя, как её собственные служанки безропотно покорились чужой воле, Кейгецу побелела пуще прежнего:

— Н-нет!.. Это же чистое безумие! Допустим, я укроюсь за закрытыми дверями. Но кто заменит вас?! Ваше Высочество обязаны ежечасно вершить суд и отдавать повеления — вы не можете просто растаять в воздухе!..

— Об этом не беспокойся, — Гёмей лениво, хищно усмехнулся и указал на адъютанта. — Быть может, ты не ведаешь, но мужи дома Ко таят в себе немало дарований. Я прав, Кейсё?..

Кейсё скривился, точно проглотил осу, но тяжело вздохнул и разомкнул губы:

— «Быть может, ты не ведаешь, но мужи дома Ко таят в себе немало дарований. Я прав, Кейсё?..»

Глаза Кейгецу едва не выкатились из орбит: голос, слетевший с уст Кейсё, до пугающей дрожи повторял глубокий баритон Гёмея.

— «Мои братья — искусные подражатели и укротители зверей», — процитировал принц давние слова Рейрин.

«Подражатели и укротители... так вот о чём она бормотала тогда в пути?!..»

Лишь теперь до Кейгецу дошёл смысл странной обмолвки Рейрин. Но, святые духи, разве это не превосходит любые границы невинного искусства?!..

— Как видишь, на слух подмену не распознает никто, — продолжал Гёмей. — Кейсё засядет за ширмой под предлогом моровой опасности и станет отдавать приказы, не являя лица. Рассчитываю на тебя.

Гёмей бросил на адъютанта тяжёлый взгляд, и тот нехотя склонил голову:

— Повинуюсь.

Воля будущего Сына Неба не терпела пререканий.

— Ну что, вопросы исчерпаны?..

Когда принц с ослепительной улыбкой вновь повернулся к ней, лицо Кейгецу перекосило от ужаса. Медленно вжимаясь лопатками в стену, она вдруг испытала леденящее чувство, будто всё это уже случалось прежде.

— Нет, но... бросаться вплавь самому... это же верх безрассудства!..

— А кто минуту назад кричал, что я слишком медлителен?..

Это невыносимое чувство, когда собеседник вроде бы пропускает твои слова мимо ушей, а в нужный миг мёртвой хваткой ловит на слове.

— Но для меня переплыть реку невозможно!..

— Откуда тебе знать, если даже не попыталась?.. Я ведь сказал: мы с Тосецу не позволим тебе пойти на дно.

Словно гигантский, неумолимый утёс сорвался с кручи, обращая в прах любые робкие возражения.

— Но... постойте!.. Ваше Высочество всё это время так пеклись о мире между Пятью Домами!.. Хранили ледяное бесстрастие!.. И теперь, когда всё почти уладилось, вы хотите сорваться с цепи ради одной-единственной девы и пустить под откос шаткое согласие кланов?!..

— Я тоже об этом размышлял, Шу Кейгецу, — Гёмей сделал шаг вперёд, нависая над ней, и улыбка его сделалась пугающе широкой. — Да пошло оно всё к чёртовой матери! Буду я ещё терпеть.

— Чт?..

То дикое ощущение, когда человек, казавшийся образцом холодного рассудка, внезапно срывает личину и бросается на тебя, точно разъярённый вепрь.

— Именно так. Коря себя за прежние ошибки, я заковал себя в цепи и разыгрывал безупречного, бесстрастного наследника престола. Но разве дано перекроить собственную суть?.. Если моя бабочка улетает — я поймаю её. Если ранена — растерзаю всякого, кто посмеет коснуться. Встанет соперник — выбью из него дух, а объявятся враги — вырежу всех до единого. Мне до кровавых соплей осточертело сдерживаться!

Глядя на Гёмея, чьё точёное благородное лицо исказилось яростным, хищным оскалом, Кейгецу наконец прозрела.

«Ах... Так вот оно что...»

Эй Гёмей и Ко Рейрин. Оба прекрасны, точно небожители, оба безупречны в поступи и речах. Идеальная чета — так щебетал весь Девичий двор.

Поначалу Кейгецу изнывала от чёрной зависти. Но в последнее время, видя безумства Рейрин, стала сомневаться: у этой дикарки и ледяного принца не может быть ничего общего!

Однако...

«В конце концов, этот безумец — просто Ко Рейрин в мужском обличье!..»

В жилах Гёмея тоже бурлила дикая кровь клана Ко, и оба они были слеплены из одного неистового теста.

— А теперь — живо за мной.

Гёмей шагнул вплотную.

Отпрянув, Кейгецу споткнулась о ножку стула: отступать некуда.

Принц бережно, но со стальной хваткой сжал её запястье.

— И-и-и!.. — вырвался из груди девы придушенный писк.

Исходившая от него аура дракона бушевала и давила, точно свирепый тайфун.

Гёмей склонился, едва не касаясь губами её уха, и прошептал пугающе ласково, словно признавался в любви:

— Я больше не намерен сидеть на цепи, пока Шинъу и Кейко забирают всю славу. Мы переплывём эту чёртову реку и вернём Рейрин.