В густом полумраке кладовой тяжело плеснула вода — на дно бадьи опустилось окровавленное полотенце.

— Я принесла свежей воды, — тихо сказала она. — Отдельно для обтирания, отдельно для питья. Обе порции старательно прокипятила, всё чистое.

Бледный дневной свет в крошечном оконце уже сменился тревожным багрянцем заката.

С тех пор как Рейрин зашила Унрану распоротый живот, прошло полдня.

— Ты весь горишь, — опустившись на колени в изголовье неподвижного юноши, ровно и тихо заговорила она, бережно снимая испарину с его лба. — Сейчас оботру тебя.

Унран так и не очнулся. Лежал в душном сумраке, провалившись в тяжёлое забытьё, и не сделал ни единого глотка. Жар нарастал, дыхание сбивалось на мелкую, прерывистую дробь, а с запёкшихся губ срывался глухой, мучительный стон.

— Может, попьёшь немного попозже?.. Не обязательно глотать, просто слижи влагу с ватки, когда смочу губы.

Рейрин не отводила взгляда от сочащейся кровью раны и говорила пугающе ровно. Она наотрез отказалась от чужой помощи, выставила за порог опешивших Кейко и Шинъу и взяла весь уход на себя.

Иначе и быть не могло. Смерть стояла у неё за плечом с самого детства. Пережив бесчисленные приступы, столько раз заглянув за край, она просто не имела права терять голову из-за чужой раны. По крайней мере, так она внушала себе сама.

К тому же Рейрин отлично знала: покажи она хоть каплю отчаяния — и вечно опекающий брат вместе с Главным шуканом силой уволокут её прочь из лазарета.

Впрочем, уводить было некуда. Со дня на день в деревне ждали карателей из областного наместничества: те шли зачищать следы, чтобы навеки оборвать любые свидетельства.

Кейко и Шинъу сейчас ломали головы над обороной и пытались достучаться до Гёмея. Пришли столица лишь дознавателей для проверки — ещё полбеды. Но если цепные псы главы дома Ко, прикрываясь чумой, решат пустить красного петуха и выжечь всё дотла, начнётся бойня.

Рейрин уже не раз опускалась перед очагом, пытаясь сквозь пламя дозваться Шу Кейгецу, но зов оставался без ответа. Та обмолвилась, будто устраивает сегодня чаепитие, так что, должно быть, с головой ушла в борьбу за выживание среди придворных змей.

Воздух звенел от напряжения.

И всё же внутри у Рейрин царило жуткое, неживое спокойствие. Ни паники, ни леденящего страха.

Мор понемногу отступал, легкобольные расползались по хижинам. Оставив Шинъу и Кейко готовиться к отпору, Рейрин, словно привязанная невидимой нитью, снова и снова возвращалась в полумрак кладовой.

— Кстати, о воде… — Рейрин промокнула влажную кожу чистой тканью. — Стоит поднести дядюшке Гоурю пиалу с отваром, как он вздрагивает всем телом. Кажется, до смерти боится сглотнуть. И с чего бы это?.. Хи-хи.

Руки Унрана, под ногтями которых въелась земля вперемешку с кровью, она тоже бережно оттёрла и уложила вдоль тела на циновку.

— Я хорошенько проучила тех, кто смел оскорблять тебя и швырять камни, — продолжала она ласково, будто мать, поющая колыбельную тяжелобольному ребёнку. — На кулаках, разумеется. Теперь все они каются в слезах. Приходят один за другим и молят позволить извиниться перед тобой.

Рейрин придвинула бадейку с кипячёной водой, смочила комочек чистой ваты и осторожно поднесла к губам юноши:

— Так что, Унран… может, пора проснуться?.. Ты ведь должен выслушать их извинения.

Она чуть сжала вату, пустив несколько прозрачных капель на растрескавшиеся губы.

Но влага не коснулась горла. Капли бессильно стекли по впалым щекам и бесследно ушли в сухую пыль циновки.

Рука Рейрин застыла. От невольного напряжения пальцы сжались, и с мокрого комка сорвалось ещё несколько капель. Они гулко разбились о доски пола.

Кап. Кап.

— Подай голос, — с пересохших губ сорвался надломленный шёпот. — Ну же, подай голос…

Это были её излюбленные слова. Девиз, который она упорно вбивала в его упрямую голову. Слова, ставшие со временем кредо самого Унрана.

Но сколько бы она ни ждала, в ответ доносился лишь свистящий, натужный хрип.

— Унран. Разве… мы так договаривались?..

Лицо Рейрин свело судорогой.

Дикий, невыносимый спазм сдавил грудь. Но рвущийся наружу всхлип наткнулся на глухую стену где-то в самой глубине души. Он так и не вырвался ни криком, ни слезами — лишь забился пойманной птицей и бессильно угас.

«У меня нет права плакать».

Выронив вату, Рейрин судорожно прижала ладонь ко рту: горло распирал колючий ком.

До чего же жалко.

Она ведь сама свысока поучала его: тот, кто берётся спасать чужие жизни, не смеет распускать сопли.

И самое страшное — она сама толкнула его в пасть смерти.

Она зажмурилась до рези в глазах, стиснув кулаки так, что ногти впились в ладони.

В кроваво-чёрной тьме под веками проступили смутные тени.

Госпожа Кеншу, рухнувшая наземь от яда кодоку, от которого не сумела её уберечь.

Шу Кейгецу, повисшая на волосок от гибели из-за обмена телами — из-за её собственного, сгнивающего заживо тела.

И мать, чьего лица Рейрин никогда не видела. Та, что заплатила жизнью за её рождение.

Все они лежали на земле, надрывно, жалобно стонали.

А над ними стояла она сама — совсем ещё крошечная девочка.

Девочка с чистым, невинным личиком медленно обернулась и едва шевельнула губами:

— Это всё из-за меня.

Рейрин с шипением втянула воздух, будто вздыбившая шерсть кошка.

Фух… Фух…

«Успокойся».

Сделать глубокий вдох. Расправить плечи. Смотреть только вперёд. Подать голос.

Прежде хватало этой мысленной клятвы, чтобы найти в себе силы и гордо вскинуть подбородок.

«Я обязана делать то, что должно».

Нужно готовиться к схватке. Не сидеть здесь, захлёбываясь горем над умирающим, а следить за околицей, высматривать дозорных карательного отряда и вместе с братом укреплять оборону.

Когда пали Кеншу и Кейгецу, она сумела поднять голову и принять бой. Сейчас нужно поступить точно так же. В конце концов, Унран всё ещё дышит!..

Она понимала это каждой клеточкой. Но стоило пахнуть смрадным, близким дыханием смерти, как тело наливалось свинцом и наотрез отказывалось повиноваться.

Она ведь Ко Рейрин.

Дочь великого клана Ко, чью несокрушимость не пошатнут и землетрясения. Та, что прошла сквозь пекло собственной немощи и укротила животный ужас перед гибелью.

«Так должно быть…»

Или всё дело в том, что сейчас её душа заключена в оболочке Шу Кейгецу, сотканной из буйной, яростной стихии Огня?..

Сколько бы Рейрин ни давила в себе слабость, мятежное пламя выжигало её изнутри, плавя выдержку до основания. Дышать становилось невыносимо больно.

— …У-у-ух… — донёсся с циновки глухой стон.

— Тебе больно, Унран, — Рейрин опустилась ничком, склоняясь к самому его лицу, и в глазах её защипало от едкой соли. — Бедный мой… бедный.

Как же ему больно. И как страшно. В лихорадочном бреду, скованный предсмертной мукой, он чувствовал поступь Смерти, подошедшей вплотную.

Темнеет в глазах, перехватывает дыхание, нутро сжигает огонь. Каково это юноше, полному сил, — впервые ощутить ледяное дыхание небытия?..

— Тебе ведь так больно…

Она бережно взяла его пылающее лицо в ладони и медленно, осторожно прижалась лбом к его лбу.

Чёрные шелковистые пряди рассыпались по лицу юноши. Кожа Унрана пылала печным жаром, пальцы скользили по липкой испарине.

— Неужели я… совсем ничего не могу сделать?..

Рейрин замерла, баюкая его голову.

Хрипы становились тише. И вовсе не оттого, что отступала боль: у растерзанного тела попросту не осталось сил стонать.

Но временами юношу выгибало судорогой. Словно от слепого, животного ужаса. Словно он силился вырваться из мёртвой хватки небытия.

Истерзанный нестерпимой мукой, не понимая, кто он и где, он сгинет после долгой, напрасной агонии.

Да, она стянула края раны. Нашла целебные травы, чтобы остановить гниль. Но если не хватит жизненных сил выкарабкаться из этого омута — всё кончено.

Впереди лишь нескончаемая боль, страдания и смерть.

Прямо у неё на глазах. И только по её вине.

Она зашила его распоротое тело лишь для того, чтобы продлить предсмертные муки.

— Если бы только… — сорвался с губ едва слышный, жалкий шёпот, — уйти легко… Без этой муки.

В то же мгновение на самом краю сознания набатом взвыло: «НЕ СМЕЙ».

Нельзя. Не сметь даже думать об этом.

Её малодушие ранит тех, кто останется жить. Ради них она и штопала его плоть, ломая иглы о жёсткие мышцы, — только чтобы избавить близких от этого горя.

Всю жизнь балансируя на грани, она упрямо гнала прочь сладкий соблазн лёгкой смерти лишь потому, что не желала причинять страдания тем, кто её любил.

«Но… я больше не могу».

Силы покидали тело, ускользая сквозь пальцы.

Кости налились свинцом, а душа металась загнанным в капкан зверьком — яростно и беспомощно.

— Если бы можно было оборвать всё без боли…

Рейрин снова вгляделась в искажённые черты Унрана.

Она бежала от этой мысли с самого детства, трусливо хороня её в самом глухом закоулке сердца.

«Я хочу, чтобы всё закончилось».

Зачем ползти по битому стеклу, захлёбываясь собственной кровью, если можно просто шагнуть в бездну и покончить со всем разом?..

Там, за чертой, наверняка цветёт безмятежный сад. Светлое, тихое пристанище, где нет ни удушья, ни страха, ни боли. Соскользнуть бы туда легко, будто в глубокий, целительный сон…

И всё наконец успокоится.

Она медленно отстранилась и выпрямилась, глядя перед собой невидящим взором.

Затем запустила руку за пазуху и извлекла крохотный матерчатый свёрток.

Внутри лежали сушёные, растолчённые в порошок лазоревые лепестки и кусочки корня.

Смертоносное зелье, которое в народе звали аконитом.

«Опять пошла сидеть над ним?..»

Заметив, что Шу Кейгецу — вернее, Ко Рейрин в её теле — снова исчезла из хижины, Шинъу сбросил на землю охапку дров и хмуро глянул на стоявшую поодаль кладовую.

Небо сквозь рваные тучи сочилось багровым закатным светом, сгущались сумерки.

С тех пор как Унран рухнул с клинком в животе, прошло немало времени. И все эти часы Ко Рейрин металась между лазаретом и кладовой, забыв о еде и воде. С прошлой ночи они спали лишь урывками, так что даже у привычного к лишениям Шинъу ломило кости.

Ей, слабой женщине, тем более следовало бы лечь, но она с глухим упрямством не отходила от постели умирающего.

Даже когда Шинъу приказал ей отдохнуть, а под конец и вовсе сорвался на рык, она и бровью не повела.

Её брат Кейко сдался куда быстрее. Усмехнувшись: «Пусть делает, что вздумается», он просто умыл руки. Шинъу этого не понимал. Кейко вовсе не был заботливой наседкой — он безропотно потакал любой её прихоти. Будь он на самом деле встревожен её здоровьем, давно выволок бы из кладовой за шиворот, связал и заставил спать силой.

«Этого парня всё равно не вытянуть», — угрюмо рассудил Главный шукан, вспоминая страшную рану Унрана.

Швы, наложенные Рейрин, легли безупречно. Но Шинъу, повидавшему на полях сражений немало распоротых животов, было ясно: с такими увечьями юноша обречён на долгую, мучительную смерть от гнилой горячки.

Случись даже чудо и выживи он — останется калекой на всю жизнь. Для простого пахаря, которому приходится гнуть спину от зари до зари, чтобы не протянуть ноги с голоду, увечье горше плахи. Будь Унран его соратником по оружию, Шинъу из чистой жалости перерезал бы ему глотку.

Но бабы, ясное дело, сочли бы это диким зверством.

Шинъу никогда не понимал женской натуры. Столкнувшись со смертью лицом к лицу, они упорно закрывали глаза на неизбежное и лишь без толку лили слёзы. Суетились, трясли мертвеца за плечи, моля очнуться, а когда всё заканчивалось — оседали на пол в пустом оцепенении.

Бессмыслица и пустая трата сил. Но такова уж их порода. И от мысли, что несгибаемая, невозмутимая Ко Рейрин тоже сломается и уподобится плаксивой девке… Шинъу на миг стало её почти жаль.

Как бы она ни сжимала зубы и ни крепилась, тень гибели смыкалась над Унраном всё плотнее, и хвалёная выдержка госпожи трещала по швам.

«Где носит господина Кейко?..» — Шинъу цепко оглядел двор.

Хворь, грозившая выкосить поселение под корень, благодаря жестокому карантину и горьким отварам пошла на спад. Те, кто отделался лёгким жаром, уже разбрелись по своим норам, а оставшиеся в бараке затихли и наконец уснули.

Рассудив, что беда миновала, Кейко вполне мог уйти на боковую.

«Или отправился в дозор?..»

Зная, что со дня на день нагрянут каратели с факелами, он мог пойти проверить подступы. Задумай враги поджечь чащу или пойти напролом — к налёту нужно изготовиться. Заметь ублюдков вовремя, деревню ещё удастся отстоять.

А может, пошёл отправлять вестового голубя Гёмею.

Вот только, по твёрдому убеждению Шинъу, им незачем было надрывать жилы ради этого отребья.

Долг Главного шукана и стражи — беречь жизнь императорских дев. Защищать шайку разбойников, промышлявших похищением людей, не было никакого смысла. Да, наместники, отдавшие приказ о тайной резне, заслуживали плахи, но это уже дело наследного принца.

Если деревне суждено сгореть, долг Шинъу прост: оглушить «Шу Кейгецу», вскинуть на плечо и загодя унести подальше от пепелища.

Глядя на багровый диск заходящего солнца, Шинъу тяжело выдохнул.

Пора.

Она наверняка дошла до края и бьётся в слезах. Незачем и дальше потворствовать их дурацкому маскараду и позволять ей торчать на пороховой бочке. Деревня всё равно вот-вот станет побоищем.

«Вытащу силой», — решил он и зашагал к кладовой.

— …Это, конечно, только мои выдумки.

Двери ради сквозняка стояли распахнутыми настежь.

Услышав из полумрака тихий женский голос, Шинъу неслышно, по-кошачьи скользнул к порогу.

— В небесном саду наверняка буйно цветут травы и круглый год зреют сладкие плоды, — дева сидела на коленях у циновки и почти невесомо гладила задыхающегося Унрана по пылающей щеке. — Отовсюду льётся дивная музыка, а люди срывают спелые плоды прямо с ветвей и беззаботно смеются. Правда ведь, чудесно?.. Но ухаживать за небесными садами — нелёгкий труд. Умелым земледельцам там будут рады вдвойне. Зная это, я с самого детства не жалела рук, приучая себя к земле.

Слова походили на нелепую шутку. Над ними можно было бы посмеяться.

Но в голосе звучало такое стылое, бездонное отчаяние, что Шинъу пробрал мороз. Она не шутила. Ни единым словом.

— Унран, — продолжала она мягко, и в профиль было видно, как тронула её губы кроткая улыбка. — Ты искусный пахарь и дракон с чистым, благородным сердцем. Тебя примут там с великими почестями. Прошу тебя… когда будешь там, сделай так, чтобы небесные цветы расцвели во всём величии. Я подарю тебе свой любимый цветок. Мой тайный оберег. Возьми его с собой, пусть останется на память. Всё обойдётся. Тебе больше нечего бояться.

Тонкие бледные пальцы зачерпнули из тряпицы щепоть порошка.

— Я тоже скоро приду. Ступай вперёд и подожди меня…

Синяя зловещая пыль поплыла к полуоткрытым губам юноши.

Прежде чем рассудок успел осмыслить увиденное, тело Шинъу метнулось вперёд.

— СТОЙ!..

Он ворвался в кладовую и навалился на неё, сбивая с ног.

— Ах!.. — Рейрин вскрикнула, изворачиваясь в падении всем телом, лишь бы не задеть раненого.

— Что вы творите?!

— Господин Главный шукан…

Шинъу впечатал её запястья в доски пола, пытаясь выбить яд, но дева намертво сжала кулаки.

Как он ни заламывал ей кисти, она закусила губу и не разжимала пальцев.

— Отдай. Живо.

— Нет.

Прижатая к полу тяжёлым телом воина, дева упрямо смотрела ему прямо в лицо.

— Почему вы так побледнели?.. Вы не поняли!.. Это аконит. Сильнейшее снадобье от боли.

— Снадобье — если корень сварить! А сырой цвет и пыльца — чистая смерть! — оборвал он её жалкие увёртки, чувствуя, как по спине струится холодный пот.

Она собиралась убить мальчишку.

Не в слепом исступлении, не в беспамятстве. Трезво, расчётливо. Собственными руками, не сваливая чудовищную ношу на чужие плечи.

Только чтобы избавить его от нестерпимой агонии.

«До чего же сильна…»

От этой мысли Шинъу передёрнуло.

«И до чего же сломлена».

Её слова о том, что она «скоро придёт следом», набатом стучали в висках.

— Что ты задумала?! Чем ты думала вообще?!

— Б-больно…

Ко Рейрин была вылеплена из иного теста, нежели тепличные придворные куклы.

Ей хватило жуткого мужества не рыдать над умирающим, а хладнокровно решить оборвать его муки из чистого милосердия.

Вот только нельзя отнять чужую жизнь и остаться прежней.

Ради безродного оборванца она готова была втоптать в пыль собственную судьбу, сан императорской девы… Вот кем она была.

— Ты хотела отравить его и сдохнуть следом?!

— А-а-а!..

Шинъу сдавил её запястье с такой силой, что хрустнули суставы. Рейрин вскрикнула и выронила ткань.

Перехватив свёрток, он замахнулся, чтобы размазать порошок о стену, но осёкся и сунул яд глубоко за пазуху.

Этой отраве нельзя было касаться её рук.

— Я забираю это.

— Верните!

Она забилась под ним с отчаянной, утроенной яростью. Шинъу, не тратя времени на уговоры, навалился всем весом, коленями прижав её бёдра. Шёлковый подол задрался, обнажив нежные, молочно-белые девичьи икры.

Руками он намертво пригвоздил к полу её кисти, ногами сковал ноги.

Лишённая движения, она задыхалась и трепетала под ним, словно редкая бабочка, приколотая иглой к доске.

— Умоляю вас!.. Верните!.. Пожалуйста, отдайте!..

Слушая этот срывающийся, надрывный крик, Шинъу лишь ожесточался в своей правоте.

Он ни за что не позволит ей убить Унрана.

Пусть из чудовищного милосердия, но она готова перешагнуть черту. Вот только забери она эту жизнь — и её собственная душа расколется на куски, которые уже никому не собрать.

— Умоляю!.. Я не хотела ничего дурного! Клянусь, я не причиню вреда этому телу!.. Поэтому…

— Значит, решила наложить на себя руки, едва вернёшься в своё?..

От этого беспощадного вопроса тело под ним судорожно, со свистом втянуло воздух и обмякло.

— Господин Главный шукан… — поняв, что он видит её насквозь, выдохнула она надломленным голосом. И перестала сопротивляться.

Шинъу, тяжело переводя дух, смотрел на притихшую деву сверху вниз:

— Я не спорю, смерть из жалости бывает выходом. Но не императорской невесте марать в этом руки. Брать на душу грех избавления от мук — грязная служба военных.

Её глаза казались пугающе, неживой прозрачности.

Шинъу вглядывался в этот взгляд — устремлённый вроде бы на него, но готовый в любую секунду угаснуть и кануть во тьму, — и внутри всё сжималось от немой мольбы.

— Если считаешь, что иначе нельзя… я сам стану твоим палачом. Я убью его. Но в твоих руках яда не будет.

Сердце колотилось о рёбра как бешеное, и он сам дивился этой дрожи.

Офицеру не пристало терять голову перед ликом смерти. Он всегда знал: если раненый обречён, удар милосердия — наилучший исход. Но стоило увидеть смертоносную отраву в пальцах этой женщины, как его захлестнула удушливая волна первобытного страха.

«Я не позволю».

Он не мог допустить такого конца.

Не мог позволить ей умереть. Не мог дать сломаться.

Не мог позволить ей исчезнуть, растаять прямо у него на глазах…

И в эту самую секунду…

— Повалить мою деву на пол да ещё столь бесцеремонно распластать — весьма смелый шаг, Главный шукан.

Ледяной, пробирающий до костей голос раздался от самого порога. Шинъу резко вскинул голову.

Из-за слепящего багрянца заката лица вошедшего было не разобрать. Но стоило мужчине шагнуть в полумрак кладовой, как его тяжёлая поступь и не знающее преград величие наполнили тесную клеть.

Нет. Это можно было почувствовать безошибочно, даже не глядя на лицо.

Одетый в форму простого стражника, насквозь промокший, с которого ручьями стекала вода, но при этом излучающий царственную власть… Это мог быть только он.

— Ваше Высочество!..

Наследный принц. Эй Гёмей.

Даже железобетонный Шинъу не сдержал потрясённого выдоха:

— Как вы здесь оказались?..

Но едва сорвался вопрос, ответ пришёл сам собой.

Голуби.

Получив от Кейко весть о беде в деревне, Гёмей бросил всё и примчался в этот ад. Судя по воде, натекающей с его сапог и подола, он переправлялся через горную реку вплавь, спасаясь от застав.

Кап. Кап.

Пока Шинъу ошеломлённо молчал, не веря столь безумному для наследника трона поступку, Гёмей небрежно откинул со лба мокрые пряди:

— До меня дошли слухи, что моя дева выкинула очередное безумство. Вот и примчался… Точнее, приплыл.

В этот миг из-за его спины раздался голос Ко Кейко:

— Ваше Высочество, что прикажете делать с этой барышней? Тосецу перетащила её на себе, но девчонка, кажется, лишилась чувств от одного вида бурлящей воды.

— Уложи где-нибудь в тепле и безопасности.

Кейко вошёл в кладовую. На его плечах безвольно повисла «Ко Рейрин»… точнее, тело Рейрин, в котором сейчас маялась запуганная душа Шу Кейгецу.

— Я притащил её сюда в надежде на искусство пламени для связи… — Гёмей бросил короткий взгляд на бесчувственную деву и пожал плечами. — Но голуби Кейко оказались проворнее.

При этих словах Шинъу внутренне содрогнулся.

Гёмей уже всё знал. Знал о проклятом обмене телами.

Было ли то жгучее чувство, вспыхнувшее в груди, стыдом за утаённую правду?..

Гёмей медленно перевёл взгляд на застывшего над Рейрин Шинъу:

— Итак. Выйди вон и прими подробный доклад от Кейко. А я пока поговорю с ней.

— Ваше Высочество!..

Подав голос, Шинъу осёкся: нужных слов не находилось. Что он мог сказать?..

Первым делом следовало упасть на колени и молить о пощаде за то, что, зная об обмене, оставил «Шу Кейгецу» в смертельной опасности.

«Нет. Сейчас важнее другое».

Только теперь, когда схлынул пыл схватки, Шинъу понял, как двусмысленно всё выглядит со стороны. Подол платья смят и задран, ноги обнажены. Как ни оправдывайся тем, что выбивал яд, со стороны это казалось бесчестьем.

«Если он заподозрит её в блуде, приму вину на себя и буду стоять насмерть».

Но Гёмей даже не одарил Главного шукана подозрительным взглядом.

Он смотрел лишь на женщину, распростёртую на досках, — отрешённую и безвольную.

— Это не займёт много времени, — негромко повторил принц. — Оставь нас.

— Ваше Высочество!.. — Шинъу охватила глухая тревога. — Позвольте объяснить!..

— Шинъу.

Офицер дёрнулся было вперёд, но его пригвоздил к месту короткий, ледяной окрик.

Гёмей даже не повернул головы:

— Ты ослеп?.. Не видишь, в каком она состоянии?.. Не время и не место для твоих докладов.

Слова ударили наотмашь, больнее затрещины.

Принц видел только её. Свою хрупкую бабочку с перебитыми крыльями и потухшим взором. Не тратя ярости на офицера за неподобающую позу и нарушенные приказы, он думал лишь о том, как уберечь разбитую душу любимой.

Думал только о том, как вырвать её из этого ада…

Шагнув мимо окаменевшего Шинъу, Гёмей опустился на колени рядом с Рейрин. Протянув руку к застывшей, невидяще глядящей в потолок деве, он негромко бросил:

— Я слышал почти весь ваш крик под дверью, а остальное вытряс из Кейко. Знаю обо всём, что стряслось. Всё под контролем. Ступай.

Голос звучал тихо, но спорить с ним было невозможно.

— …Слушаюсь.

Глухо отозвавшись, Шинъу развернулся и вышел, плотно притворив за собой дверь.

— Итак, — выдохнул Гёмей.

Рейрин рассеянно, будто сквозь толщу воды, смотрела на принца, опустившегося перед ней на колени.

Она лишь хотела подарить Унрану лёгкую смерть. Избавить от невыносимой муки. Но всё закружилось в таком безумном вихре, что мысли путались. Она не понимала, где находится и что теперь делать.

Впервые в жизни её ясный, безупречный разум обратился в прах.

— Ты хоть понимаешь, что обязана сделать прямо сейчас?.. — он с кривой, горькой усмешкой коснулся её щеки.

— Ваше Высочество…

Ах да. Конечно.

Он ведь тоже разгадал их тайну.

Значит, по всем правилам дворца подобает молить о снисхождении за нарушенный запрет.

— …На этот раз, несмотря на ваш строгий наказ, я снова позволила себе обмен телами. Мне нет прощения, и я…

— Мимо, — оборвал он, крепко перехватив её за плечи и не дав удариться лбом о доски.

Рейрин растерянно моргнула — и тут же заметила свой измятый, задранный подол. Ахнув, торопливо оправила ткань.

Шинъу лишь выбивал у неё яд, но со стороны это выглядело бесчестьем. Если Гёмей заподозрил неладное, нужно немедленно вступиться за Главного шукана!..

— …Шинъу-доно ни в чём не виноват!.. — спохватившись, горячо зашептала Рейрин. — Он просто пытался меня удержать, и…

— Я слышал, как вы орали друг на друга, — перебил принц. — За кого ты меня принимаешь?.. Стал бы я подозревать в такой низости собственную невесту и названого брата?

И это оправдание пошло прахом.

— …Тогда… из-за того, что я сбежала и натворила бед, Вашему Высочеству пришлось добираться сюда вплавь?..

— Снова не угадала. Хотя вопросов к тебе у меня накопилось предостаточно.

Когда все разумные попытки повиниться были сметены, Рейрин застыла в полнейшем смятении. Гёмей тяжело вздохнул, глядя на её потерянное лицо, и взял его в ладони:

— Неужели в самом деле не понимаешь?.. На тебя же смотреть страшно.

Слова прозвучали так, словно он отчитывал привычную, лучезарную Ко Рейрин. Но ведь перед ним было измождённое лицо Шу Кейгецу!..

Пока она молчала, не зная, как ответить на столь странный укор, пальцы Гёмея коснулись тёмных кругов под её глазами:

— Под глазами черно, будто сажей мазали. Во взгляде пустота, ни искорки. А на губах нет и следа твоей вечной, непробиваемой улыбки.

Он скользнул пальцами ниже и силой приподнял уголки её рта.

Рейрин замерла с этой навязанной, чужой усмешкой, не моргая глядя на того, кому суждено было стать её супругом.

— …Я… улыбалась, — наконец деревянно выдавила она.

— Вот как.

— И я совсем не плакала… Я всё держала в руках. Я со всем справлялась.

— Вот как.

Гёмей медленно кивнул и вдруг единым движением сгрёб её в охапку, прижимая лицом к своей груди:

— Глупая. В этом-то и беда.

Опешив, Рейрин застыла, не смея шевельнуться.

Щекой она ощущала грубое сукно вымокшего мундира. И сквозь ледяную сырость отчётливо пробивалось ровное, глубокое тепло его тела.

— До сегодняшнего дня тебя никто и ничто не могло согнуть, верно?.. — тихо проговорил он над её макушкой. — Ты попросту не знала бед, перед которыми бессильна. Да и откуда?.. Ты ведь с самого детства отреклась от права чего-то желать для себя.

Тихий шёпот, приглушённый мокрой тканью, рассёк её без пощады — вонзился остриём клинка в самое сердце.

— Ты чуть с ума не сошла, когда увидела его рану, — продолжал он, крепче прижимая её к себе. — Стоны этих гниющих заживо бедолаг сводили с ума, так?.. Ты ведь извела себя упрёками. Думала: «Неужели мои руки ни на что не годны?.. Неужели я никого не способна спасти?..» Или того хуже — решила, будто сама загнала мальчишку в могилу.

Гёмей сжал её ещё крепче, словно заслоняя от её же собственных мыслей.

— Поверь мне. Я слишком хорошо знаю эту муку.

В его голосе отозвалась глухая, застарелая боль. Быть может, он вспоминал тяжкую долю государя, посылающего людей на гибель. А может, ту ночь, когда по его вине едва не погибла сама Рейрин.

Оттого что этот человек безжалостно и точно назвал всё, в чём она страшилась признаться себе самой, ледяной панцирь вокруг её сердца пошёл трещинами.

Мир, прежде плоский и серый, вдруг обрёл пугающую, резкую отчётливость. Рейрин часто, растерянно заморгала.

И только теперь поняла, что судорожно вцепилась в Гёмея.

Не просто прижалась — зарылась лицом в его грудь, ища защиты.

«Какое бесстыдство!..»

Она попыталась упереться ладонями в его грудь, чтобы отстраниться, но Гёмей намертво перехватил её запястья.

Широкая тёплая ладонь опустилась ей на затылок, властно прижимая обратно к мундиру:

— Имей же смелость хоть изредка смотреть под ноги.

Услышав этот строгий наказ, Рейрин замерла.

Гёмей медленно, успокаивающе гладил её по растрёпанным волосам:

— Когда людям больно, они плачут и склоняют голову. А ты вечно рвёшься взглядом к небесам, не замечая того, что вокруг. Неземная бабочка, летящая к солнцу, — это прекрасно… но порой мне до жути страшно, что однажды ты так и растаешь в вышине навсегда.

Низкий, ровный голос баюкал её сквозь влажную ткань.

Рейрин слушала эти слова — и упрямо хмурилась.

Ведь это шло вразрез со всем, чем она дышала.

Она обязана расправлять плечи.

Дочь великого клана Ко, чья стихия — незыблемая Земля, должна твёрдо стоять на ногах, гордо вскидывать подбородок и смотреть вперёд сквозь любые бури.

Она, чья жизнь оплачена гибелью матери, обязана улыбаться вопреки всему, доказывая, что явилась на свет не напрасно.

«Послушай. Иногда нужно опустить взгляд».

«Нет. Я должна держать голову высоко».

«Доверься мне. Обопрись хоть раз на моё плечо. Выплачься».

«Нельзя. Я должна улыбаться».

Когда она, не в силах вырваться, лишь упрямо замотала головой, стирая слёзы о его грудь, сверху донёсся тяжёлый вздох.

Гёмей взял её лицо в ладони, заставив посмотреть прямо перед собой:

— Ты совершенно, безнадёжно не умеешь плакать.

С такого расстояния она ясно увидела в его глазах щемящую нежность, смешанную с горькой усмешкой:

— Шу Кейгецу. Послушай меня. Ты сейчас — Шу Кейгецу. Взбалмошная, строптивая дева из дома Шу. И сейчас тебе положено биться в слезах, кричать и метаться.

И только теперь Рейрин поняла. Поняла, отчего он с самого начала вёл эту игру, не упоминая об обмене и упрямо называя её чужим именем.

— Выплесни всё это наружу, — продолжал он, и глаза его потеплели. — Не держи в себе. Ты ведь Шу Кейгецу. Ей можно.

Какая милосердная, спасительная ложь.

— Иначе, — в его взгляде мелькнула лукавая искра, — я заподозрю неладное. Разгневаюсь, решив, что ты пренебрегла моим запретом, ничего не поняла и опять поменялась телами. И тогда мне придётся запереть тебя здесь навечно.

В то же мгновение рухнули последние заслоны. Ей подарили право на слабость.

На отчаяние.

На скорбь.

На разрывающую нутро боль. На животный ужас. На мелочное, злое желание обвинить хоть кого-то и возненавидеть. На беспомощную нужду уцепиться за чьё-то плечо. На всю ту тёмную, неприглядную горечь, которую она всю жизнь выжигала в себе калёным железом.

И всё это — под надёжным покровом имени Шу Кейгецу.

— …Я… — судорожный, надрывный всхлип разорвал тишину кладовой.

Сквозь тонкую ткань она ощутила размеренный, могучий стук сердца Гёмея. Это тепло окончательно расплавило стальную струну, на которой до сих пор держалась душа.

— Я лишь хотела спасти Унрана… П-просто… облегчить…

— Да, — он мягко гладил её по спине. — Говори.

— Я хотела избавить его от пытки!..

Голос её срывался, она захлёбывалась слезами, комкая и теряя слова:

— Потому что… мне его так ж-жалко!.. Так… так горько!.. Ему же невыносимо тяжело, так б-больно, так м-мучительно!..

Когда она плакала при ком-то в последний раз?..

Не вспомнить. Наверное, никогда. Впервые в жизни.

Она всегда думала, что и в слезах сохранит достоинство, сможет говорить складно и строго. И лишь теперь, захлёбываясь плачем, поняла: когда плачешь по-настоящему, голос ломается на жалобный, прерывистый визг.

— В этом страшном ж-жару… когда смерть всё б-ближе… Это ведь… это…

С тонким, щенячьим скулежом Рейрин зашлась в рыданиях, роняя на его мундир крупные горячие слёзы:

— Мне так страшно!..

Этот детский, отчаянный крик рвался уже не за Унрана — то был её собственный, первобытный страх.

«Страшно!..»

Фух… фух…

Жадно хватая ртом воздух, Рейрин сквозь слёзы выталкивала наружу правду:

— В последнее время… я сама не своя!.. Прежде я… я была сильнее!.. Я умела держать себя в руках!..

Она ведь клялась ни единой живой душе не показывать этой тёмной изнанки. Но чувства, запертые годами, хлынули сокрушительным паводком, снося все преграды.

Судорожно цепляясь за ускользающие мысли, она задыхалась от рыданий:

— Мне было т-так хорошо!.. У меня появились настоящие друзья, я могла бегать, радоваться, как вздумается… я смеялась от души!.. Но потом… потом мне вдруг… стало так невыносимо с-страшно!..

С каких пор ночи, когда меня била лихорадка, стали внушать такой невыносимый страх?..

Прежде стоило лишь выровнять дыхание — и мысли прояснялись. Боль жила рядом, как привычная соседка, а смерть казалась давно прирученным зверем, дремлющим в ногах. Сомкни она ледяные клыки на горле — я бы и бровью не повела. Была уверена, что встречу свой час с полным спокойствием.

Но дни после того, как мы поменялись телами, оказались слишком яркими. Ослепительными.

Кейгецу, отчаянно искренняя в каждом порыве. Рири — преданная, вечно хлопочущая. Тосецу, что наконец-то начала оттаивать и приоткрывать настоящие чувства. Часы, когда мы до слёз хохотали над сущими пустяками, стали настолько дороги, что само слово «сокровище» казалось рядом с ними блёклым и мелким.

И всё же, словно в насмешку над ожившим сердцем, тело угасало день ото дня. Чем отчаяннее я цеплялась за время, тем злораднее плоть отзывалась приступами дурноты и палящим жаром, предрекая скорый конец.

Лихорадка, которую прежде я переносила не дрогнув, обратилась в пытку.

А мысль, настигавшая перед сном: «Открою ли я глаза завтра утром?..» — разрослась в такой неотвязный ужас, что я стала бояться ночной тьмы.

Должно быть, солнце, в чьих лучах мне посчастливилось согреться, грело слишком щедро, слишком живо. Оттого я и возненавидела холодную ночь.

— Ждать смерти… мне так страшно!.. — Рейрин наконец сломалась и закрыла залитое слезами лицо дрожащими ладонями. — Я… я не могу допустить, чтобы Унран прошёл через этот ад!.. — захлёбываясь рыданиями, она сорвалась на глухой, надрывный крик: — Скорее… я хочу… я должна оборвать его муки!..

Гёмей резким, собственническим движением притянул её к себе.

Он позволил ей уткнуться в изгиб плеча. Медленно, успокаивающе гладил по горячей, вздрагивающей спине, перебирал пальцами спутанные пряди и молча сносил, как её слёзы насквозь пропитывают сукно мундира.

— Хорошо, что ты наконец смогла выплеснуть всё это дерьмо, — негромко произнёс он спустя какое-то время, пока Рейрин продолжала прятать лицо у него на груди. — Прости, что не примчался раньше.

Её слёзы — первые, которые он видел в жизни, — казались такими беспомощными, что сжималось сердце, и вместе с тем… до нелепости прекрасными. Словно рассыпающийся нефрит.

Но принц отлично понимал: меньше всего ей сейчас хотелось, чтобы на неё смотрели.

Не выпуская обмякшую девушку из объятий, Гёмей перевёл тяжёлый взгляд на юношу, хрипевшего на соломенной циновке.

— То, что я сейчас скажу, не имеет к тебе никакого отношения, Шу Кейгецу, — заговорил он ровно, словно отвешивая каждое слово на невидимых весах. — Есть у меня одна очень… болезненная знакомая. Порой её скручивает такой жар, что кажется, будто сгорит заживо прямо у меня на руках.

— …Как ни выгораживай, всё ведь шито белыми нитками… — глухо пробормотала Рейрин сквозь слёзы.

Но эти слова вновь напомнили об агонии Унрана, и она до крови прикусила губу.

— Она мне до безумия дорога, — продолжил Гёмей. — И когда я вижу, как она бредит в лихорадке, места себе не нахожу. Выть хочется. Глядя на её муки, я… не раз ловил себя на мысли: не лучше ли избавить её от этого?.. Позволить уйти и освободиться?..

Услышав это жуткое признание, Рейрин распахнула глаза и робко оторвала лицо от его плеча.

Гёмей неотрывно, точно заворожённый, смотрел в одну точку на истоптанной циновке:

— Но вся беда в том, что её боль — только её боль. И в конечном счёте… моё жалкое, эгоистичное желание, чтобы она продолжала дышать рядом со мной, перевешивает любую жалость к её страданиям.

Тихий голос был напоён тяжёлым, липким стыдом.

Рейрин показалось, будто она впервые видит перед собой не всесильного принца, а живого человека, без прикрас признающего собственную слабость.

— Я не способен её отпустить. Пользуясь тем, что она слишком горда и не просит о смерти вслух, даже не пытаюсь дать ей уйти. Держу силой собственного эгоизма, — он осёкся, а затем голос внезапно налился сталью: — Но пусть так!.. С какого чёрта я не имею на это права?.. Если человек волен распоряжаться своей жизнью и выбросить её, то и я волен желать, чтобы он жил! Пока она сама, от всей души, не заорёт мне в лицо, что хочет сдохнуть, — я ни за что не отступлюсь первым.

Только тогда Гёмей повернул голову и посмотрел Рейрин прямо в глаза:

— И ты тоже. Не смей сдаваться раньше времени! Этот пацан хоть раз крикнул, что готов опустить руки?.. Хоть раз скулил о смерти?.. Он выплёвывал лёгкие, терпел адскую боль, но на одних инстинктах цеплялся за жизнь — и дотянул же до этой минуты!

— Но ведь… — на глаза Рейрин вновь навернулись едкие слёзы, она отчаянно заморгала, пытаясь их стряхнуть. — Но ведь, Ваше Высочество… Унран уже даже стонать не в силах!..

Горло сдавило судорогой. Она невольно примеряла чужую муку на собственное угасающее тело, и от этой мысли становилось нечем дышать.

— Это… невыносимо!.. — почувствовав, что сейчас её снова накроет истерика, она до боли прикусила побелевшую губу.

И тут же растерянно моргнула мокрыми ресницами.

Потому что Гёмей, глядя на её терзания, вдруг расплылся в широкой, хищной улыбке:

— Эй. Опусти глаза.

— Ваше Высочество?..

Он властно, но бережно взял Рейрин за подбородок и наклонил её лицо к полу.

— !..

От открывшегося зрелища Рейрин со свистом втянула воздух.

— Смотри, — негромко бросил Гёмей.

Туда, куда упал её взгляд.

Унран, ещё мгновение назад казавшийся безвольной, остывающей куклой…

— Разве похоже, что он перестал сражаться?..

Его брови были грозно сведены к переносице, а веки… веки подрагивали, приоткрывая глаза.

— Унран!..

— …Го… — с запёкшихся губ сорвался сиплый, булькающий стон. Но в нём, в отличие от прежнего беспамятства, звенела упрямая воля.

— Унран!.. Унран, ты очнулся?.. Слышишь меня?! — Рейрин упала на колени и вцепилась в его плечи.

— Го… лос…

— Что?.. Что такое, Унран?!

Она замерла, силясь разобрать шелестящий шёпот. Склонилась к самому его лицу, затаив дыхание, — и остолбенела:

— Твой голос… бесит…

«Твой голос… меня бесит».

— …Хи-хи…

Одинокая слезинка сорвалась с ресницы и разбилась о доски пола.

Несмотря на заложенный нос и распухшие глаза, она не сдержала сдавленного смешка:

— Хи-хи… Ха-ха-ха!..

Всё верно. Этот несносный мальчишка был пугающе, невероятно силён.

Он мог скатиться в глухую тоску, мог загнать себя в тупик, но стоило смерти подойти вплотную — скалил зубы и давал отпор до последнего вздоха.

«Надо же… Унран».

Он — король. Настоящий вожак этой проклятой деревни.

И плевать на чужие страхи или её собственное малодушие. Он был гордым, несгибаемым правителем до мозга костей.

Подумать только: возомнила себя вершительницей судеб и решила «облегчить его страдания» лишь потому, что он на время провалился в небытие!.. Какое помрачение ума.

Рейрин быстро, тыльной стороной ладони утёрла слёзы и одарила хрипящего Унрана своей самой лучезарной, сияющей улыбкой:

— Бесит, значит?.. Ну и плевать! Значит, будем орать ещё громче!

Грудь до краёв затопила звенящая надежда.

Казалось, теперь ей по плечу свернуть горы.

— Ваше Высочество, я хочу ещё раз принести глубочайшие извинения за всё, что произошло.

Она выпрямилась и отвесила Гёмею, молча наблюдавшему за ней, строгий, почтительный поклон.

Серьёзный. Неловкий в выражении чувств. Но Гёмей был во сто крат сильнее и взрослее её, и она от всего сердца желала выказать ему истинное уважение.

— Полно, брось, — отозвался принц. — Не то чтобы я жаждал твоих извинений…

— И вы совершенно правы! — но прежде чем он успел закончить снисходительную фразу, Рейрин пружинисто вскинула голову.

— …А?..

— Извинения придворной девы не изменят ровным счётом ничего! Истинную благодарность следует доказывать делами. Ваш подход столь же великодушен, сколь и безжалостно практичен, — иного я от Вашего Высочества и не ждала!

Говорил ли Гёмей хоть слово об этом?.. Быть может. А скорее всего, нет.

Для Рейрин это уже не имело ни малейшего значения.

Слепящий свет надежды бурлящим потоком вливался в грудь, и эта бешеная энергия без остатка захватила мысли.

— …А?..

Глядя на опешившего Гёмея, Рейрин жадно вдохнула.

Глубокий вдох. Расправить плечи. Взгляд — только вперёд.

Боги, до чего же сладко распрямить спину после стольких часов под неподъёмным гнётом отчаяния!

Она прижала ладони к груди, с шумом выдохнула — а затем привычным, отточенным движением с сухим хрустом размяла костяшки пальцев.

Хрусь!

Услышав этот разбойничий треск, Гёмей невольно подался назад, а Рейрин одарила его самой озорной, хищной улыбкой:

— Видите ли, Ваше Высочество, буквально пару минут назад вы изволили назвать меня Шу Кейгецу. Но открою вам страшную тайну: на самом деле перед вами Ко Рейрин!

— ?..

Гёмей нахмурился, искренне не понимая, к чему эта речь с перечислением очевидного.

И тогда его обожаемая, неземная бабочка широко и плотоядно осклабилась:

— А это означает, что Ваше Высочество во второй раз с треском провалили попытку распознать наш обмен телами! Вы проиграли пари. И в качестве платы извольте немедленно исполнить мою просьбу.

— …Эй, полегче на поворотах.

— А именно: вы торжественно прощаете мне и госпоже Кейгецу всё лукавство и все выходки, связанные с этим обменом. А в качестве бонуса — предоставляете свою неограниченную власть и гениальные мозги ради спасения этой деревни.

— Эй.

Она, конечно, понимала, что наглеет сверх всякой меры.

Но вид любимой, которая перестала лить слёзы и теперь азартно скалила зубы, вызвал у Гёмея скорее острое облегчение, нежели гнев… да и, положа руку на сердце, в эту минуту она была чертовски обворожительна.

— Ну же, не упрямьтесь, Ваше Высочество, — от сломленной девочки, что недавно цеплялась за его мундир, не осталось и следа. Тонкие, изящные пальцы по-кошачьи мягко легли принцу на плечо. Она придвинулась вплотную и заглянула ему в лицо своим фирменным, дразнящим взглядом исподлобья: — Давайте просто возьмём и в кровавую кашу размажем всех тех ублюдков, из-за которых Унран и эти люди столько выстрадали. М?..

Глядя на женщину, мурлыкающую эти речи с бесовским очарованием, которому позавидовала бы любая первостатейная злодейка, Гёмей лишь молча и обречённо возвёл глаза к потолку.