КАК ТЫ ПОЖИВАЕШЬ?

Сегодня я прибыла в императорскую столицу и засвидетельствовала почтение госпоже Госецу. Впрочем, моё назначение уже близко, так что пора привыкать к правилам внутреннего двора и называть её талантливой супругой. Мы обе резки и немногословны; во время нашей встречи паузы затягивались так надолго, что придворных дам бросало в пот. А я прекрасно провела время.

Как я и поняла из нашей многолетней переписки, талантливая супруга молчалива, но добра. Я искренне рада, что стану её девой. Пусть моя служба здесь продлится недолго, я с нетерпением жду возможности пройти у неё подготовку перед отправкой ко двору.

В столичном поместье дома Ген мне тоже живётся весьма приятно. Тревожит лишь одно: дома осталась моя младшая сестрёнка. Ты ведь так любила бегать за мной хвостиком, словно утёнок. Жаль, что мы не смогли отправиться ко двору вместе. Небось плачешь в грозовые ночи — теперь не к кому юркнуть в постель? Шучу.

Скоро пришлю ещё одно письмо. Веди себя хорошо. Обещаю привезти много гостинцев.

С любовью,

твоя старшая сестра

***

Одно из роскошных стеклянных окон распахнулось, и в девичий двор ворвался ледяной воздух. Небо над башней уже затягивали сумерки. С Праздника урожая минуло три месяца. Пришла зима, дни быстро убывали.

— О, первая вечерняя звезда. Долго же мы тут возимся.

Ко Рейрин, дева дома Ко, чью красоту сравнивали с бабочкой, выпускала облачка белого пара и смотрела на звёзды полуприкрытыми глазами. Мягко-золотистое зимнее одеяние оттеняло её грацию.

— Хи-хи, совсем похолодало, — произнесла она, прикрыв рот ладонью и словно заворожённая белёсым паром, слетавшим с её губ.

За спиной раздался вялый голос:

— Это уже не «совсем похолодало»... Т-тут просто ледяной холод... Закрой окно, а?

Шу Кейгецу, дева дома Шу, выдавливала слова так, будто выжимала последние капли из высохшей тряпки. В тёмно-красном одеянии, под стать дому огня, она уже какое-то время лежала на спине. Придворная дама в пылающе-алом — Рири — почему-то держала её за лодыжки. Волосы Кейгецу растрепались, тело блестело от пота, ноги и живот ходили ходуном.

— У меня пот замерзает. Я-я так простужусь! — запротестовала она.

— О боже... — Рейрин безупречно плавно развернулась. Изящная до кончиков пальцев, она опустилась на колени рядом с Кейгецу и с нежностью небесной девы отвела прилипшую к её лбу чёлку. — Если тебе холодно, значит, твоему телу нужно больше дисциплины. Как следует натренируешь мышцы — и прохлада ночного ветерка станет тебе приятна. Давай добавим в разминку скручивания по диагонали.

Её тихий, хрупкий голос напоминал звон золотого украшения, покачивающегося на ветру. Слова же выдавали одержимость мускулами.

— Ни за что! М-мы и так потратили уйму времени на мой живот. Я больше ни разу не поднимусь... ох! — Кейгецу попыталась сесть в знак протеста, но со стоном повалилась обратно. — Э-это невозможно... Я больше не могу. Давай сделаем перерыв. М-мне нужно попить воды.

— Справишься. Продержись ещё часок — и мысленным взором увидишь прекрасный берег реки. Представь, что делаешь глоток этой воды, и вуаля! Сразу станет легче. Давай поскорее доведём тебя до этого состояния, хорошо?

— Звучит как та самая река, которую ни в коем случае нельзя переходить!

Рири наблюдала за перепалкой с улыбкой, в которой поровну смешались обречённость и нежность.

— Сдавайтесь, госпожа Кейгецу. Она не позволит вам остановиться, пока вы не рухнете в обморок.

— К тому же это вы попросили госпожу Рейрин задержаться в девичьем дворе после часа петуха и помочь вам с тренировками. Жаловаться на выбранный ею режим — верх бесстыдства, — проворчала Тосецу, хлопотавшая вокруг Рейрин с жаровней.

Обычно к этому часу девы уже заканчивали свои обязанности и занятия во дворе и возвращались во дворцы. Похоже, Тосецу раздражало, что ужин откладывается.

Кейгецу, всё ещё лежавшая на спине, неловко отвела взгляд.

— Ладно, хорошо... Я действительно просила о помощи. Но я хотела, чтобы ты подготовила меня к Обряду почитания. Почему я должна тренироваться как военный офицер?

— Выносливость и сила духа — основа любых человеческих начинаний. Развивать их всегда полезно. К тому же Обряд почитания вполне может включать испытание физической силы, разве не так? — Рейрин попыталась успокоить её виноватой улыбкой.

— Ни малейшего шанса, — мрачно буркнула Кейгецу. — Обряд почитания — ритуал, на котором оценивают нашу пригодность в качестве дев. Будто ты сама этого не знаешь.

Праздник духов и Праздник урожая остались позади; следующим испытанием для дев был Обряд почитания. «Почитание» означало изучение добродетелей предков и святых и преклонение перед ними. Изначально обряд должен был побуждать дев чтить своих предшественниц — прежних супруг своих домов — и стремиться к самосовершенствованию. Его проводили раз в два года зимой, в сезон подготовки, так что нынешнему поколению дев участвовать в нём ещё не доводилось.

Когда-то всё ограничивалось днём непринуждённых танцев и чтения стихов. Но девичий двор, помешанный на иерархии, превратил обряд в суровое соревнование. Теперь он длился три дня и состоял из первого, второго и финального испытаний. Задания держали в строжайшем секрете до самого начала.

Ради честности состязания на время обряда дев оставляли без сопровождения придворных дам. Оценки выставляли лично лорды и сановники Эи, в том числе Император, шаман и министры. Разумеется, результаты напрямую влияли на положение дев, когда те окончательно становились супругами.

По сути, Обряд почитания был промежуточным экзаменом, определявшим иерархию дев. За провал не изгоняли со двора немедленно, но последнее место повышало вероятность стать супругой самого низкого ранга. От одной этой мысли любая девушка могла пасть духом. К тому же история помнила случаи, когда после особенно позорных выступлений некоторых дев по «усмотрению» супруги заменяли другими кандидатками.

Ранг супруги определял её жалованье и влияние на Императора. Для всех пяти домов исход обряда был вопросом власти и богатства.

— Поскольку всё решает Императрица, задания и впрямь могут оказаться нестандартными. Но силовых состязаний там точно не будет. Тебе бы учить меня краситься и одеваться. Или писать стихи и вышивать! Или петь и танцевать, как перед Праздником урожая! — настаивала Кейгецу, в расстройстве скребя ногтями пол.

Судя по записям прошлых лет, большинство заданий сводилось к состязаниям в красоте, песням, танцам, поэзии или вопросам и ответам. Всё это одинаково плохо давалось Кейгецу.

За три месяца после Праздника урожая дом Шу прислал ей лишь пару дежурных отписок и даже не озаботился отправить наставника. Да, она довела предыдущую церемонию до конца, но после похищения, эпидемии и скандала с растратой её дом, видимо, решил, что от неё больше хлопот, чем пользы. Казалось, там просто ждут, когда она провалит Обряд почитания и сама откажется от статуса девы.

Так что Кейгецу снова пришлось просить помощи у Рейрин. Талант девы дома Ко был неподдельным, а учительницей та оказалась внимательной. Кейгецу рассчитывала расслабиться и плыть по течению, как перед Праздником урожая. И серьёзно ошиблась.

— Возможно, и так... Но я всё же думаю, что на этот раз лучше заложить прочную основу.

Подход Рейрин к занятиям изменился до неузнаваемости.

— Готовясь к Празднику урожая, мы ограничились поверхностными дисциплинами — церемониальным этикетом, танцами и музыкой, — чтобы сосредоточиться на самом празднике. Но, по-моему, твоя главная слабость — склонность огорчаться и впадать в ступор. — Рейрин с удивительной точностью оценила Кейгецу, скромно приложив ладонь к щеке. — Эмоциональная натура дома Шу придаёт ему очарование, но становится помехой, когда оборачивается нервозностью. Ты уже приложила столько усилий, а потом слишком расстраиваешься, чтобы показать, на что способна. Поэтому сейчас важнее укрепить основу, чем совершенствовать внешние умения.

— Т-ты... в чём-то права?

Кейгецу удивлённо моргнула. Она-то считала эту девчонку пустоголовой фанатичкой мускулов, а та оказалась на редкость рассудительной. Легко было забыть, что Рейрин славилась благонравной, безупречной «бабочкой» принца, а не его «кабаном».

С трепещущими длинными ресницами и кроткой улыбкой Ко Рейрин казалась сошедшей с небес. Её нежно-розовые губы приоткрылись, и она мягко продолжила:

— И вот тут-то в дело вступают мышцы.

Кейгецу уставилась на неё, пытаясь увязать этот бред с утончёнными манерами.

— Что, прости?

— Для мышц нет ничего невозможного. И они преданны. Что бы ни пошло прахом, одни лишь мускулы никогда тебя не предадут. Ты можешь неудачно показать свои умения, но натренированное тело всегда будет надёжной опорой. Именно оно придаст тебе уверенности. Так что давай тренироваться.

Рейрин с ослепительной улыбкой протянула руку, и дева дома Шу рефлекторно отбила её. Никакая это была не бабочка. С этой девчонкой определённо творилось что-то не то.

«Да вы издеваетесь! Она такая странная, но её красота и манеры пускают всем пыль в глаза!»

Лицо Кейгецу дёрнулось. Кто заподозрил бы в такой хрупкой на вид девушке неуёмную поклонницу упражнений? Кейгецу не знала, беситься ей или смущаться оттого, что она сблизилась с Рейрин настолько, чтобы разглядеть это безумие.

— Да оставь ты меня! У меня нет на это времени! Обряд почитания уже через десять дней. С какой стати мне тратить драгоценное время на упражнения для живота? Учи меня танцам и макияжу! Я ради этого притащила сюда весь этот арсенал!

Ласковым тоном её было не пронять. Кейгецу решительно, хотя и с трудом, села и, массируя ноющий живот, указала на угол комнаты. Там, в изящной лакированной шкатулке, пестрело целое море косметики и аксессуаров.

Чего там только не было: белая пудра, румяна, помада, краска для ногтей и бровей, бритвы, плетёные шнуры, заколки. Особенно много оказалось румян. Кейгецу всегда любила косметику, а став девой, собрала внушительную коллекцию. Вот только из-за деревенского прошлого краситься она толком не умела. Рядом с естественной красотой Ко Рейрин, которая словно светилась изнутри, Кейгецу всегда стыдилась своего яркого макияжа. Поэтому и решила взять пару уроков. В Обряд почитания наверняка входила оценка внешности.

— С каких это пор у вас столько косметики, госпожа Кейгецу? Вы ведь тайком купили ещё, верно?

— Это почти столько же, сколько у всех придворных дам Дворца Коки вместе взятых. Поразительно, как вам удалось собрать такую коллекцию во внутреннем дворе.

— Да, её порядочно. Кстати, Рири, а что значит «тайком»?

Стоило Кейгецу снять крышку шкатулки, как девушки заговорили разом. Она гордо ухмыльнулась. Приятно знать, что хотя бы косметики у неё больше, чем у Ко Рейрин.

— Если ты думаешь, что я всегда плетусь у тебя в хвосте, Ко Рейрин, у меня для тебя новости. У меня тоже есть свои связи.

Она сама решила купить косметику у торговцев, которые часто захаживали во внутренний двор. Остальные дворцы словно не замечали их, и Кейгецу воспользовалась тем, что торговцы уже потеряли надежду найти покупателей: добилась низкой цены.

— Я взяла кучу румян и белой пудры, так что могу практиковаться сколько влезет. Хочешь, дам тебе немного? Ты ведь всегда наносишь совсем мало румян...

— Хм... Я бы не советовала вам ими пользоваться, госпожа Кейгецу.

Заметив, как нахмурилась Рейрин, Кейгецу осеклась.

— Что, простите?

— Судя по цвету, в эти румяна добавили киноварь.

— Киноварь?

— В даосских текстах она упоминается как «ртуть». Ртуть, которой покрывают священные предметы, из-за примесей других металлов кажется золотой или серебряной, но в виде порошка у неё именно такой ядовито-красный оттенок. — Рейрин зачерпнула немного румян тонким пальцем и растёрла их, проверяя текстуру. Осмотрев белую пудру, она сокрушённо покачала головой. — А эта пудра, судя по всему, состоит в основном из свинца. Оба вещества ядовиты. Если пользоваться ими постоянно, они повредят здоровью. Императрица запретила эти средства во внутреннем дворе ещё несколько лет назад.

— А?

— Увы, после запрета цены на киноварные румяна обрушились, и беспринципные торговцы принялись сбывать их в нижнем городе. Это доставило Её Величеству немало головной боли...

Кейгецу похолодела. Вот оно что. Она думала, будто купила ценную вещь за бесценок, а ей всучили товар, от которого другие хотели избавиться. Когда прошёл первый шок, щёки запылали от стыда. Её держали за дуру. И не девы или придворные дамы — бродячие торговцы! Неужели они насмехались за её спиной, пока она самодовольно отсчитывала деньги? Считали её безмозглой девой?

— Ха. Бесчестные торговцы. Встречу их ещё раз — сожгу вместе с этими проклятыми румянами.

— Пожалуйста, не надо. Пары ртути смертельно опасны, её ни в коем случае нельзя сжигать.

Рейрин пресекла её мстительный порыв с совершенно неожиданной стороны. Теперь Кейгецу не могла даже свести всё к злой шутке и не знала, куда деть свои чувства.

«Да что ж это такое...»

Не замечая этого, она стиснула кулаки. Ну почему с ней всегда так? Она вечно зависела от Ко Рейрин, а стоило попытаться сделать что-то самой — лишь беспомощно ходила по кругу.

Взгляд Рири, в котором мелькнула жалость, почти заставил Кейгецу забыть, как дышать. Её, деву, жалеет служанка-простолюдинка. Какая же она жалкая, глупая, ничтожная.

— Ах, э-эм, не нужно так расстраиваться, госпожа Кейгецу! Умеренное использование не сочтётся за преступление. К тому же с ртутью забавно экспериментировать! Я всегда рада случаю провести опыты. Во внутреннем дворе это редкий материал, уверена, многие бы позавидовали...

— Ещё чего! — сорвалась Кейгецу. Последняя нить терпения лопнула, когда Рейрин бросилась её утешать. Эти неуместные слова раздражали. Хуже того, Рейрин искренне пыталась её поддержать, а не издевалась. От этого унижение становилось ещё сильнее.

— Ох. О-ох... Да брось...

В глазах помутилось. Будь Кейгецу у себя во Дворце Шуку, она бы уже разрыдалась в голос. Всего-то купила негодный товар, а казалось, будто весь мир смеётся над её невежеством и неловкостью.

«Как же мне это ненавистно. Почему я плачу из-за такого пустяка?»

Склонность расстраиваться и впрямь была её величайшей слабостью. Кейгецу ненавидела эту захлёстывающую бурю эмоций, свою неспособность держать лицо. Особенно в последнее время.

«Я хочу... стать...»

Даже наедине с собой она запнулась, не зная, как закончить мысль. И тут же перефразировала:

«Я хочу её победить».

Вот именно. Она хотела одержать над ней верх. В основе всего лежало соперничество.

Помогая людям Унрана на Празднике урожая, она уже почувствовала вкус того, «что могла сделать только она». Гордость за то, как она выросла, распирала её, и оттого ещё тошнее было понимать, что всё снова идёт наперекосяк. Раздражение бурлило внутри; хотелось расцарапать себе кожу.

— О, кстати. Ты ведь хотела получить пару советов по макияжу, верно?

Кейгецу уже собиралась вытереть глаза, но Рейрин плавно перехватила её руку. Внезапная смена темы заставила Кейгецу поднять лицо. Рейрин провела тонкими пальцами вдоль её глаз.

— Чувствуешь это место, которое мокнет, когда ты плачешь? Если слегка подвести здесь контур сажей, твои глаза будут казаться больше.

— Чт...

Кейгецу невольно сморгнула слёзы, а Рейрин улыбнулась ей, словно лучик солнца.

— Всё в порядке, госпожа Кейгецу. — Прекрасный голос Рейрин звучал надёжно, как сама земля. — Мне следовало объяснить всё тактичнее. Прости. Но не паникуй. Ты так усердно трудилась. И без всех этих затейливых красок ты очень красива.

В груди Кейгецу обожгло. Жар подступил к горлу, защипал в носу и снова выступил слезами в уголках глаз. Она и сама не понимала, от чего плачет — от облегчения или отчаяния.

— Легко тебе говорить...

Ко Рейрин была просто невыносимо замечательной. Она безошибочно находила слова, которые Кейгецу отчаянно жаждала услышать. Стоило увидеть хоть проблеск этой доброты — и начинало казаться, что ей простят всё на свете. Хотелось разрыдаться, как маленькой девочке. И в то же время нестерпимо тянуло отвести взгляд. Душа Рейрин сияла так ослепительно, что резала глаза.

— Тебе-то незачем дёргаться, даже когда экзамен на носу. Ещё бы, ты ведь бабочка Его Высочества. Непревзойдённая красавица, которой всё по плечу — и вышивание, и танцы. Держу пари, ты даже не знаешь, каково это — паниковать! Ты же не долговязая веснушчатая девчонка с маленькими глазами, без покровителя и без капли таланта!

Едва слова слетели с губ, Кейгецу поняла, что натворила. Она снова сорвалась — как во время предпраздничных торжеств, когда даосская сила вышла из-под контроля.

Да, Рейрин завидовал весь двор. Но Кейгецу знала, сколько крови, пота и слёз стоило ей это положение. Знала, что за безмятежной улыбкой скрывалась борьба с болезнью и отчаянием. И всё же эмоции взяли верх, и с языка сорвались ядовитые слова.

— Это неправда, госпожа Кейгецу.

— Ну да, конечно, неправда. Будь ты хоть дурнушкой, все бы всё равно тебя обожали. Даже поменявшись местами с той, кого зовут сточной крысой, или попав в плен к неприкасаемым, ты умудряешься сиять назло любым бедам. Ты прекрасна самой душой. Так вот, когда такая идеальная особа говорит «не паникуй», это ни черта не утешает ту, что и впрямь безнадёжна!

«Всё не так», — билось в голове, пока она выкрикивала эти слова. Она хотела сказать совсем другое. Уж точно не собиралась лаять на человека, который выкроил время в своём безумном графике, чтобы возиться с ней, учить этикету и прочим премудростям, ничего не требуя взамен. Она искренне ценила Рейрин. Почему же это чувство всякий раз оборачивалось уродливой завистью?

Рейрин прижала ладони к щекам и опустила голову.

— Госпожа Кейгецу, ты...

Её голос едва заметно дрогнул. Разозлилась? Или, зная её, скорее опечалилась. Как бы то ни было, даже для всепрощающей Ко Рейрин это наверняка стало последней каплей.

— Вгоняешь меня в краску! Знаешь, лесть тебе не поможет!

Рейрин стремительно выпрямилась и сгребла Кейгецу в объятия.

— Чего-о?! — искренне опешила та.

— Ты без умолку твердишь, какая я красивая, как роскошно танцую и вышиваю, как сияю... А что у меня великолепная душа, мне говорят впервые. Ох, ну ты меня вконец засмущала!

Рейрин боднула Кейгецу лбом в плечо с такой силой, что это походило на нападение. Видимо, прятала пылающее лицо.

— О-отпусти! Суть была во второй половине! Я не желаю выслушивать утешения от девчонки, у которой есть всё!

— Ох... Видишь ли, я стала воспринимать твои колкости как этакие укусы любви.

— Как что?!

— К тому же твои приступы ревности настолько нелепы, что оскорбления летят мимо цели. Я решила пропускать критику мимо ушей и принимать за чистую монету только похвалу, — сказала Рейрин и скромно, изящно хихикнула.

Кейгецу изо всех сил попыталась высвободиться.

— Понятия не имею, о чём ты вообще!

— О том, что в людях ты разбираешься из рук вон плохо. Но комплименты я всё равно с радостью принимаю, — беспечно щебетала Рейрин, выуживая из шкатулки тонкую кисточку. Она ловко набрала на ворс немного краски для бровей и снова повернулась к подруге. — Что-то мне подсказывает, что твои глаза — кривое зеркало: собственное отражение уродуют, а остальных делают невыносимо прекрасными.

Рейрин велела Кейгецу не дёргаться, придержала ей веко и коснулась кисточкой уголка глаза.

— А я вижу в тебе усердную, живую и ответственную девушку. В моих глазах ты такая, какая есть на самом деле, — ослепительно полная жизни.

Кейгецу удивлённо захлопала ресницами, но Рейрин не смутилась: мастерски провела линию и перешла ко второму глазу.

— Зато меня ты сильно преувеличиваешь. Думаешь, я красива? Спасибо, но всё это макияж. Вышивать и танцевать я научилась долгими упражнениями. А все испытания пережила лишь потому, что в тот момент занимала твой крепкий сосуд. Останься я в собственном теле, уверена, умерла бы на месте, — мимоходом обронила она жутковатое замечание. — Ты подарила мне возможность пожить в здоровом теле. К тому же, когда ты вселяешься в меня, я всякий раз получаю короткую передышку. Может, твоя огненная ци подпитывает мою земную природу? Как бы то ни было, я бесконечно благодарна.

Рейрин отложила кисточку и обхватила лицо Кейгецу ладонями.

— Послушай, госпожа Кейгецу. В конце концов, я всего лишь больная девчонка. Мои таланты и положение ненадёжны, как замок на песке. Я до сих пор жива только потому, что мы поменялись местами. — Она улыбнулась; во взгляде не было ни тени сомнения. — И если я кажусь тебе великолепной, то лишь потому, что ты осветила меня, моя дорогая комета.

— Это не...

Но прежде чем Кейгецу успела возразить, Рейрин всучила ей зеркало.

— Что скажешь? Разве твои глаза теперь не кажутся мягче? Ты ведь этого хотела?

— Ох!

Кейгецу уставилась на отражение. Её узкие глаза с острыми уголками приобрели глубокий обсидиановый блеск. Она ошарашенно взглянула на Рейрин, и та победно кивнула.

Рири благоговейно выдохнула:

— Вот они, неземные навыки макияжа госпожи Рейрин.

Даже Тосецу прониклась:

— Великолепная работа.

Кейгецу ещё долго рассматривала своё лицо, вцепившись в зеркало.

— Самокритика, конечно, добродетель, но, пожалуйста, не забывай иногда смотреться в нормальное зеркало. Видишь, какая ты на самом деле красивая? Тебе стоит чуточку больше верить в себя.

На этот раз серебристый голос Рейрин пробился сквозь её броню. Кейгецу обдумывала услышанное, глядя, как подруга изящно возвращает кисточку на место.

«Больше верить в себя, да?» Пожалуй, Рейрин знала, о чём говорит. Запертой в той мучительной тьме, ей оставалось опираться лишь на себя. Её бросало в жар при малейшей слабости. Некому было разделить с ней боль, и Ко Рейрин раз за разом встречала агонию одна, вооружившись голой силой воли. В её устах слова «верь в себя» звучали особенно убедительно. Настолько, что Кейгецу и впрямь задумалась: а не поверить ли?

Она наскребла по сусекам крупицу уверенности и, опираясь на неё, выдавила:

— Прости... что орала на тебя.

Кейгецу произнесла это так тихо, что Рейрин едва ли могла её расслышать. Но та всё же мягко улыбнулась.

— Пустяки. Мне к такому не привыкать. К тому же я обожаю твой боевой дух.

Великодушный ответ. В дружбе с человеком, который не выходит из себя, сколько на него ни ори, было что-то удивительно умиротворяющее.

И всё же одна фраза царапнула по сердцу. «Не привыкать?..»

На лице Рири отразилось крайнее раздражение.

— Ох, ради всего святого. Мне так жаль, госпожа Рейрин, что вам приходится терпеть вечные истерики моей госпожи.

— Меня это совершенно не тяготит. Я просто рада видеть, что она повеселела.

«Вечные истерики?»

В этом была доля правды. Её срывы всегда были мимолётными вспышками — гасли так же быстро, как возникали. Кейгецу швырялась словами в запале, а Ко Рейрин, как бы яростно ни ревело пламя её гнева, умудрялась погасить его одним мягким жестом.

«Но так ли это на самом деле?»

В самой глубине сердца Кейгецу ощутила жар. Скрытый, потаённый огонь — словно угли, которые продолжают тлеть под слоем золы.

— Ну что ж! — Рейрин звонко хлопнула в ладоши, вырывая Кейгецу из оцепенения. — Раз настроение наладилось, вернёмся к тренировкам. Для начала исправим осанку. Укрепим мышцы туловища.

— А, точно, — встрепенулась Кейгецу. Раз уж глаза можно было легко преобразить небольшим количеством косметики, Рейрин оказалась права: следовало заняться основами. — Хорошо. Мне просто нужно продолжать скручивания?

— Именно. Осталось каких-то пятьсот раз.

Кейгецу уставилась на неё тяжёлым немигающим взглядом, пытаясь переварить цифру, названную с такой убийственной лёгкостью.

— Что, прости?

— Потом столько же разгибаний спины. А после — по тридцать минут отжиманий и стойки на одной ноге. Для первого дня хватит.

— Что, прости?!

Она же шутит? Нет, не похоже. На её взгляд Тосецу ответила невозмутимым кивком. Зато Рири побледнела как смерть и отвела глаза, словно вспомнила то, что предпочла бы навсегда забыть.

— Чт... Погоди-ка, ты же издева...

— Вперёд. — Кейгецу попыталась отползти, но Рейрин мёртвой хваткой вцепилась ей в руки. На её прекрасном лице читалась чистая угроза: «Никуда ты не денешься». — Давай выложимся как следует.

В ту ночь звёзды безмолвно сияли над Кейгецу, пока та не выбилась из сил и не потеряла сознание.

***

Руки нужно вытягивать до самых кончиков пальцев — словно тянешься погладить звёзды.

Танцуя, Сейка никогда об этом не забывала. Когда взлетала шаль, она словно сливалась с ветром. Скользя по сцене, представляла бескрайние просторы. Танец был больше, чем набор движений, а сцена — больше, чем ограниченное пространство.

Через танец она могла выразить всё мироздание. Сцена становилась её вселенной, а в самом её центре Сейка сливалась с природой.

Она могла танцевать и глухой ночью. Без свечей, даже с закрытыми глазами, безупречно порхала по залу Дворца Кинмей.

Зимняя ночь была стылой, но лоб девушки покрыла испарина. Движения должны стать ещё естественнее. Ещё прекраснее. Ещё текучее.

«Увидь госпожа Рейрин мой танец, я бы сгорела со стыда».

Перед мысленным взором всплыли выступления Рейрин на прошлых праздниках. Неземные движения — свободные и естественные, как сама земля. За ними стоял огромный труд, но не было и тени сухого расчёта. Её танец был венцом природы, и Сейка давно мечтала взмыть на ту же высоту.

Как ни странно, в последнее время ей всё чаще вспоминалась другая девушка, чей танец пробирал до мурашек. Яркий, дикий, как лесной пожар. Стоило её шали взлететь, как взгляды — нет, сами души — приковывались к ней, заворожённо следуя за её движениями по сцене.

«Шу Кейгецу...»

По правде говоря, Сейка до сих пор не могла поверить, что эта долговязая девушка, которая робко сутулилась и которую презрительно называли сточной крысой, способна на такое великолепие. Впору задуматься: не унаследовала ли она от папаши тягу к тёмным искусствам? Не призвала ли тайком на сцену божество искусств?

В следующее же мгновение прагматичная Сейка отбросила эту чушь. Искусство требует крови, пота и времени. Если Шу Кейгецу так прекрасно станцевала, значит, втайне от всех усердно трудилась.

Конечно, природный дар решает многое, но у Шу Кейгецу его сроду не водилось.

«Меня это вполне устраивает».

Появление тёмной лошадки лишь разжигало азарт. Девичий двор — кузница будущих супруг — собирал сливки со всей Эи. Здесь учились блистательные женщины, рождённые править. Сейка упивалась возможностью скрестить с ними клинки, отточить мастерство, помериться красотой и стать лучше, чем была.

«Жду не дождусь Обряда почитания».

До обряда, на котором оценят их достоинства как дев, оставалось десять дней. Поначалу она думала, что сойдётся только с Ко Рейрин. Но если в программу включат танцы, обряд окажется куда интереснее.

Сейка торжествующе усмехнулась и взмахнула шалью. Именно с оглядкой на Рейрин и Кейгецу она недавно променяла веер на шёлк.

Эти двое показали ей, как танцуют небесные девы.

Она должна стать ещё прекраснее. Взлететь ещё выше. Достичь сияющей высоты, куда не доберётся грязь мирской суеты...

— Боже, какой талант.

Хлоп... хлоп... хлоп...

Сейка замерла на полушаге. В дверях, вяло хлопая в ладоши, стояла Кин Рейга — добродетельная супруга. Роскошные формы она кутала в кричащее одеяние и источала чувственное очарование.

— Что вы здесь забыли, тётушка Рейга?

— Прошу прощения? Во Дворце Кинмей нет закрытых для меня дверей. Как-никак, я здесь хозяйка. — Она взяла подсвечник, шагнула в зал и ядовито добавила: — Хотя ты, похоже, об этом забываешь.

Густой, приторный запах румян и пудры мгновенно заполнил зал. Привередливая Сейка брезгливо поморщилась.

— Умоляю. Этот факт причиняет мне физическую боль каждую секунду. Я считаю дни до смены власти.

— Боже милостивый. — Лицо Рейги дёрнулось от едкого укола. Не найдя достойного ответа, она сменила тему. — О, кстати о днях. Скоро Обряд почитания. Я возлагаю на тебя большие надежды. Как идёт подготовка?

— Всякий, кто способен хоть немного рассуждать, поймёт, что сейчас я упражняюсь в танце.

Впрочем, продолжать танец перед ненавистной супругой у неё не было ни малейшего желания. Она бросила шаль на пол, взяла платок и промокнула пот.

— О нет, Сейка, — скрипуче рассмеялась Рейга. — Это не подготовка к Обряду.

— Что, простите?

Сейка смерила её ледяным взглядом, но, к её изумлению, Рейга ответила медленной, плотоядной ухмылкой.

— Кружись хоть до упаду, как балаганный шут, — Императрицей тебе не стать.

Угрожающий тон сбил Сейку с толку.

— Прошу прощения?

— Боже, ты глухая? Или просто тупая? Постарайся усвоить с первого раза. Чтобы занять первое место в девичьем дворе, одним искусством не обойтись. — Голос Рейги тёк сладко и ядовито. — За кого ты держишь нас, супруг? Думаешь, чтобы править страной, достаточно красиво дрыгать ногами? Что высшую власть дают за чтение стишков? Не будь дурой. Это тебе не школа.

— Девичий двор — школа. Место, где супруги лично готовят себе смену.

— Не принимай видимость за истину, девчонка. — Голос Рейги опустился до зловещего шипения, словно к горлу Сейки приставили клинок. Та невольно охнула, и супруга сразу вернулась к привычному мурлыканью. — В каком-то смысле это и правда школа. Только здесь учат не танцам и священным книгам, а интригам и коварству. — Она плавно шагнула вперёд, выпятив грудь. — Красоты мало. Прилежания мало. На вершину поднимаются лишь те, кто способен очаровать Императора и без колебаний одолеть врагов.

Сверкнув кроваво-красными ногтями, добродетельная супруга взяла деву за подбородок.

— Забудь о танцульках. Ты должна устранить соперниц. Только так получают власть и богатство. Перед Обрядом подкупи служанок из главного дворца. Отправь наших приближённых к Императрице разузнать задания. Подкупи шамана, который будет судить испытания. Ты меня понимаешь?

Сейка онемела от такой беспардонной наглости. Но самое мерзкое ждало впереди.

— И ещё одно. Ты должна сбросить Ко Рейрин с её трона.

— Ко Рейрин? — выпалила Сейка, не успев прикусить язык.

Она бы ещё поняла приказ изгнать из девичьего двора бездарную Шу Кейгецу. Женщины внутреннего двора нередко избавлялись от слабейших. В каком-то смысле это было даже справедливо — указать недостойной деве её место. Сейка и сама не раз сурово обходилась с Кейгецу. Но зачем рыть яму безупречной бабочке принца, у которой не было ни единого изъяна?

— Госпожа Рейрин — выдающаяся дева. На Празднике духов её здоровье было слабым, но на Празднике урожая она организовала чаепитие, отправилась в деревню неприкасаемых спасать родственницу и умело взяла положение под контроль. Нет никаких причин...

— В этом-то и причина, — сухо отрезала Рейга. — Неужели не видишь? От неё нужно избавиться именно потому, что она оказалась куда способнее, чем мы думали.

— А?

— Останься она больной затворницей, как на Празднике духов, я бы и пальцем не пошевелила. Красивая кукла, неспособная родить принцу наследника. О, пусть бы и дальше сидела на троне. Пустоцвет не опасен. — Рейга театрально вздохнула, строя из себя жертву. — Увы, она оказалась куда деятельнее, чем я думала. Чтобы переплыть реку, нужно лужёное здоровье. К тому же она хитра: прикинулась невинной и поспешила прямо к принцу Гёмею. Ко Рейрин — племянница этой шарлатанки Императрицы. Вполне возможно, она всё это время водила нас за нос.

— Она бы не стала...

— Сейка. Послушай моего совета: подавляй раздор в самом начале. Сейчас Ко Рейрин — главная угроза Дворцу Кинмей. Используй любую возможность, чтобы её одолеть. — Зловеще улыбаясь в мерцающем свете, Рейга протянула ей свечу. — Не тревожься. Я сама подготовлю всё, с чем ты не справилась.

— Простите?

— Наши приближённые выяснили, что первое испытание пройдёт под шатром. Я ослаблю опоры, а ты задержишь там Рейрин до последнего. Потом просто дашь сигнал.

— Чт...

Сейка лишилась дара речи. Мгновение спустя лицо её вспыхнуло жарче огня, и она с размаху отшвырнула свечу. Лязгнул металл, свет погас.

— Ни за что. Думаете, я опущусь до такой низости? — Её кулак дрожал так сильно, что это было видно даже впотьмах. — Как бы некоторые ни пытались исказить его назначение, девичий двор — школа для благородных девиц! Достойное место займёт та, кто обладает нужными дарованиями. Здесь нет места низким интригам!

Справедливость была для неё добродетелью. Талант должен быть вознаграждён. Таким был идеальный мир, к которому стремилась Сейка, и посягательств на этот прекрасный порядок она не терпела. Немыслимо, что именно выскочка из побочной ветви Кин посмела покуситься на святое.

— Да и какой толк от ваших хвалёных интриг?

Сейка дала волю гневу и испепелила взглядом тётку — хитрую женщину, дочь наложницы, которая без стеснения представляла весь дом Кин.

Мать Сейки, Сейшу, была единокровной сестрой Рейги. Сейшу родилась у почтенной законной жены и происходила из рода Хаку, от которого вела начало главная ветвь дома Кин. Рейга же была дочерью женщины из побочной ветви, которую патриарх ввёл в дом как наложницу. Честолюбивая наложница устроила так, чтобы Сейшу выдали замуж за человека низкого происхождения, а её собственная дочь заняла место супруги.

И бабушка, и мать Сейки были гордыми женщинами. Патриарх ими пренебрегал, наложница и её прислужники мучили их, но обе исполняли свой долг молча, не проронив ни слезинки. Это не значило, что им не было больно.

Они слышали нарочитое кокетство из покоев наложницы, теряли верных служанок, читали полные ненависти письма от людей, разорённых её мужем, — и стискивали кулаки до крови, но терпели. Сейка видела это с пелёнок. Видела, как они молча растили благородные цветы, пока сорняки глумились в их саду.

Она поклялась себе: главная ветвь Кин, кровь дома Хаку — это честь и гордость. Поклялась вырвать мерзкие сорняки и взрастить по-настоящему прекрасные цветы, чтобы привести сад дома Кин в порядок.

И что же? Побочная ветвь, занятая одной наживой, так и не смогла выдать ни одной приличной девы. А Сейка, с гордостью и решимостью посвятившая себя искусствам, расцвела так, что ослепила всех. Даже Рейге пришлось признать её превосходство. Значит, в конце концов победят гордость и происхождение. Красота и честность восторжествуют.

Уверенная в этом, Сейка перешла в наступление.

— Да, вашей матери удалось очаровать патриарха и вытеснить мою бабушку с матерью. Но чего добились вы сами, тётушка Рейга? При всей вашей любви к интригам вы всё ещё лишь на третьем месте...

Хлёсткий удар разорвал тишину тёмного зала.

Но Рейге этого оказалось мало. Она вцепилась ногтями в подбородок Сейки.

— Не забывайся.

— ...

— О, воротишь нос от наложниц? Главная ветвь только и умеет нести высокопарную чушь. Вы, мечтательницы, вечно не видите дальше своего носа. Скажи-ка, кто, по-твоему, всё это время оплачивал ваши счета?

Третий ранг был для добродетельной супруги больной мозолью. Сейка задела его нарочно, но, похоже, недооценила силу удара. Или супруга просто нашла повод спустить на неё всех собак.

Рейга нависла над ней, тяжело дыша. Глаза её бешено сверкали в темноте.

— Привыкла к роскоши девичьего двора и забыла своё место? Видно, я была слишком мягка. Слушай: твоя судьба в моих руках. Я могу объявить тебя недостойной звания девы и изгнать со двора в любую секунду.

— Чт...

— Раз не можешь принести пользу дому Кин, я велю тебе уйти. И прослежу, чтобы ты отправилась на ярмарку невест вместе с другими девушками нашего дома.

Сейка поперхнулась воздухом.

Ярмарка невест была особым способом поиска зятя, возникшим в побочной ветви дома Кин. Девушек брачного возраста приводили к богатым неженатым мужчинам, и те «представлялись» им песнями и танцами. Официально дочерям дома Кин подыскивали достойных мужей. На деле всё мало отличалось от торговли людьми: красивых девушек выставляли напоказ в тонких одеждах и отдавали тому, кто предложит наибольший выкуп. Мужчины получали невест, а дом Кин укреплял связи с богатыми купеческими семьями.

Именно так отец Сейки, разбогатевший человек сомнительной репутации, получил в жёны её мать. Он разбирался в торговле и обладал немалой властью во владениях дома Кин, но мать и дочь презирали его грубость, которую не могли скрыть никакие богатства.

— Вы в своём уме? Выставить на торги бывшую императорскую деву?!

— Боже, не строй из себя недотрогу. Подержанный товар или нет, на такое личико слетятся как мухи на мёд. Дева — «невеста», а не жена, так что это сойдёт за первый брак. Я уже обо всём договорилась, — протянула Рейга. От её липкого голоса Сейку замутило. — Очень богатый купец. В летах, зато не поскупился на выкуп. Услужливый господин... Любит брать девушек в тонких прозрачных одеждах и тут же делать их «взрослыми». Очаровательно, правда?

— Чт...

— Ты ведь так любишь махать шалью. Думаю, муженёк оценит. Разве не чудесно? Всю жизнь будешь танцевать... извиваться и корчиться в прозрачном шёлке.

Рейга рассмеялась, отдёрнула руку и наступила на брошенную шаль. Тонкий шёлк с треском разорвался надвое.

— Думала, станешь девой, достаточно хорошо покажешь себя — и спасёшься? Слушай меня, Кин Сейка. — Рейга с садистским удовольствием смотрела на парализованную ужасом племянницу. — Я ценила твою красоту и твёрдый нрав. Даже готова была терпеть твоё высокомерие, если бы это помогло Императрице из дома Кин занять престол. Но мне ни к чему дева, которая не способна даже помешать сопернице.

Она брезгливо отшвырнула носком изувеченный шёлк.

И нанесла последний удар:

— Твои представления о прекрасном — несбыточная мечта, доступная лишь людям знатного рода. Хватит говорить красивые слова. Сделай что-нибудь полезное для дома, никчёмная девчонка.

В угрозе добродетельной супруги было больше жестокости, чем она когда-либо показала бы мужчине. Развернувшись, Рейга растворилась в темноте.

Сейка долго смотрела на разорванную шаль. Растоптанная, жалкая, она походила на изорванные крылья небесной девы.

Сейка медленно опустилась на колени и дрожащими руками прижала тонкую ткань к груди.

***

— Всё, готово!

Ран Хошун пребывала в чудесном расположении духа. Она прижимала к груди тонкий лист бумаги, чернила на котором ещё не до конца просохли.

Прислуживавшие ей придворные дамы в одеждах цвета индиго беспомощно улыбнулись:

— Осторожнее, госпожа Хошун. Так вы испачкаете одежду.

— Ой! П-простите, — пискнула она и тихо ахнула.

Женщины смотрели на неё с умилением, словно на драгоценное дитя.

Хошун приходилось разыгрывать беспомощную дурочку, чтобы пробуждать в прислуге преданность и желание её опекать. Иначе дамы разбежались бы в мгновение ока. Возможно, виной тому была непостоянная кровь дома Ран, но по текучке придворных дам Дворец Ранко уступал лишь Дворцу Кинмей.

— Ничего страшного. Мы в любой момент выведем чернильные пятна. Ваша беззаботная невинность — наше главное сокровище.

— Воистину так. Ваша улыбка — наше единственное утешение.

— Ох... Мне так совестно вечно злоупотреблять вашей добротой.

Сегодня Хошун была настолько великодушна, что даже не возражала против этой глупой комедии с недалёкими служанками, которые видели в собственной деве забавную зверушку.

— Должно быть, вы и впрямь насладились партией с госпожой Рейрин, раз засиделись допоздна, чтобы записать ходы, — заметила её старшая придворная дама Меймей.

Хошун застенчиво кивнула:

— Да. Время, проведённое с госпожой Рейрин, всегда так меня радует.

И это была чистая правда. В последнее время Хошун переживала лучшие дни своей жизни. А всё потому, что регулярно досаждала добродетельной «бабочке принца», Ко Рейрин.

Сегодня рано утром она подкараулила деву дома Ко в беседке и вызвала на партию в шахматы, пригрозив: «Не уступите — пойду и сыграю злую шутку с госпожой Кейгецу». Она проиграла в мгновение ока, но именно это и привело её в восторг. Во внутреннем дворе Хошун строила из себя невинную овечку, поэтому редко могла выложиться по-настоящему. К тому же все остальные играли настолько плохо, что напрягаться не приходилось.

Нарочно поддаваться было скучно, а вот выложиться без остатка и быть сокрушённой — от этого по телу пробегал странный трепет. Вдобавок в игре Ко Рейрин, жертвовавшей фигурами ради кратчайшего пути к победе, сквозила безжалостность истинного правителя. От одного наблюдения за ней по спине бежали мурашки.

Возбуждение не отпускало Хошун до самой ночи, и она решила сохранить партию на бумаге.

«Ох, это просто великолепно! Почему я не разглядела истинное лицо госпожи Рейрин раньше? Я не могу насмотреться на отвращение на её лице! На то, как ей не хочется играть со мной! На её явную неприязнь! Боже, я улыбаюсь от одних мыслей об этом!»

При всей своей кротости Ко Рейрин, похоже, чётко разделяла людей на тех, кто ей нравился, и тех, кто не нравился. Увы, Хошун заслужила глубочайшее неодобрение: при каждой встрече Рейрин смотрела на неё как на объедки, пролежавшие на солнцепёке дней десять. Но манеры не позволяли ей опуститься до открытых оскорблений или свирепых взглядов. И это было восхитительнее всего.

Например, стоило ей почуять приближение Хошун, как она захлопывала дверь прямо перед её носом — с безупречной улыбкой на лице. Эта безжалостность была просто бесподобна.

А однажды, заметив Хошун, терпеливо поджидавшую её в зимнем саду, Рейрин печально вздохнула: «Надо же, она активна даже зимой...» Хошун привыкла, что с ней обращаются как со зверушкой, но с лягушкой, пробудившейся от спячки, её сравнили впервые. Это так её позабавило, что она расхохоталась.

Словом, было весело.

Безумно весело подмечать проблески свирепости, спрятанной глубоко внутри милой, праведной отличницы Ко Рейрин.

«Хи-хи. Знай я, что так будет, начала бы доставать госпожу Кейгецу куда раньше».

Она быстро поняла, как вывести Рейрин из себя. Вернее всего — задеть тех, кто ей дорог. Но тут требовалась осторожность: перегни она палку, и дева дома Ко наверняка нанесла бы смертельный удар.

«И всё же что госпожа Рейрин нашла в такой никчёмной девушке, как Шу Кейгецу? Если её привлекает всё уродливое, почему бы ей не полюбить меня?»

Изводить такую умную девушку, как Рейрин, стало для Хошун величайшей отрадой. Но если бы та вдруг предложила ей дружбу, как Кейгецу, — это тоже было бы забавно. Рейрин была из тех, кто готов защищать своих людей любой ценой. Хошун ответила бы ей с тем же пылом. Она не сомневалась, что стала бы превосходным, преданным другом.

При мысли о том, что это пустые мечты, Хошун недовольно надула губки. Впрочем, тут же передумала. В конце концов, кусаться и мериться силами с интересным человеком куда веселее, чем улыбаться и играть в подружек.

«Хи-хи... Хи-хи-хи! Это просто великолепно! Ни за что бы не подумала, что мне будет так весело в девичьем дворе».

Её осенила мысль, и Хошун снова принялась растирать тушь. Запишет ещё одну партию, чтобы поделиться восторгом со старшим братцем, чахнущим в изгнании. Исключительно ради того, чтобы его побесить, разумеется. Чувства Хошун к Ринки были... сложными.

Ах, если бы это веселье длилось вечно! Если бы можно было оставить мужчинам за пределами двора бессмысленную борьбу за положение супруг, а самой целыми днями состязаться в словесных поединках и остроумии с девушкой, которая пришлась ей по душе.

Сложись всё именно так, это было бы просто...

— Здравствуй, моя крошка Хошун. Училась всю ночь напролёт? Полагаю, готовишься к Обряду почитания. Весьма похвально.

«Мерзость».

Хошун едва не цыкнула языком. В комнату вплыла женщина средних лет, прервав её именно тогда, когда она собиралась обмакнуть кисть в тушечницу. Разумеется, единственной женщиной, способной войти к деве без спроса, была нравственная супруга Ран Хорин.

При её появлении придворные дамы поспешно выпрямились и рухнули на колени, прижавшись лбами к полу.

Миниатюрная супруга, одетая не по годам молодо, остановилась в шаге от Хошун и нарочито смягчила взгляд.

— Что это, моя крошка Хошун? Ты записывала ходы игры? Четыре искусства — воистину венец женских занятий. Боже, какая невероятная партия.

— Д-да... Я ходила к госпоже Рейрин поучиться... и она обыграла меня в мгновение ока.

Хошун встала, старательно изображая смущение и пряча губы за рукавом. За ним она беззвучно прошептала: «Надоедливая старая карга!»

Супруга всегда называла её «крошкой Хошун» с этой приторной интонацией. Вовсе не из нежности к племяннице — ей просто казалось, что прозвище придаёт миловидности ей самой. Она походила на девчонку, которая носит с собой куклу не потому, что любит её, а потому, что ей нравится, как кукла смотрится у неё в руках.

Порой, беседуя с другими супругами, Хорин говорила: «Ну же, моя крошка Хошун... Ох, простите, я имела в виду Хошун», — а затем игриво высовывала язычок. Хошун испытывала к ней жгучее презрение. Сколько ещё лет старая карга собиралась выезжать на этом дешёвом спектакле?

— Понимаю. Госпожа Рейрин весьма искусна в шахматах, не так ли? Что ж, ей действительно подвластно почти всё.

— П-правда. Я столь бездарна, что хотела бы поучиться у неё и стать лучше.

— О боже, избавь меня от этого дешёвого самоуничижения. Я прекрасно знаю правду. — Улыбаясь, Хорин схватила кисть с противоположного края стола и резким движением размазала чернила по бумаге. — Ты подлая мелкая дрянь.

— А?.. — Выпад Хорин застал её врасплох, но Хошун мгновенно спрятала лицо в рукава и разыграла испуг. — Чт-что вы имеете в виду, нравственная супруга?

Голос её дрожал, а в голове холодно звучало: «Надо же. Она собирается отчитывать свою деву прямо при придворных дамах? Она что, глупа?»

Хошун давно раскусила Хорин: как бы нравственная супруга ни рядилась в невинность, внутри она была бессердечной стервой. Хотя на людях об этом не говорили, отношения у них с девой были такими же напряжёнными, как у пары из дома Кин. Только в доме Ран супруга происходила от законной жены, а дева была дочерью наложницы.

Патриарх умело управлял сведениями о семье, поэтому посторонние не знали, что мать Хошун и Ринки когда-то была куртизанкой, известной своим поэтическим даром. Патриарх положил на неё глаз, выкупил, отдал на воспитание родственнику как приёмную дочь и потратил годы, «очищая её репутацию», прежде чем сделал своей наложницей.

Стычки между её дочерью Хошун и законной наследницей Хорин были бы закономерны. Но до недавнего времени они вполне сносно ладили. В отличие от ситуации в доме Кин, мать Хошун из кожи вон лезла, чтобы умаслить законную жену: держалась подчёркнуто скромно, клялась ей в преданности и тем самым упрочила своё положение бывшей куртизанки, ставшей наложницей.

Её сын Ринки стал одним из любимцев патриарха, а Хошун — девой дома. Равновесие сохранялось, пока низшие пресмыкались перед высшими.

И вот, спустя столько времени, всё наконец затрещало по швам. Хошун надоело играть покорную овечку.

«Кто меня осудит? Меня это достало».

Ей приходилось целыми днями изображать беспомощную дурочку перед тугодумной супругой. От скуки у неё сводило плечи, и порой так и тянуло раскачать лодку. Оглядываясь назад, Хошун понимала: возможно, именно эта бурлящая жажда разрушения и толкнула её вмешаться в дела на юге.

«Я думала, она примчится рвать и метать сразу после фиаско с Рюуном. Как медленно она всё понимает».

Будь Хошун на её месте, она раскусила бы бунт своей девы и предательство Ринки в тот миг, когда на Празднике урожая похитили Шу Кейгецу. А после того, как Хошун сожгла купчую на Рюун, и последнему глупцу стало бы ясно: она по собственной воле вступила в противоборство с Ко Рейрин и втайне от тётки ведёт свою игру.

Но ей хватило бросить братца на растерзание волкам и прикинуться дурочкой, чтобы Хорин целых три месяца глотала её сказки. Настолько та уверовала, что Хошун — бессильная, добродетельная, никчёмная дочь наложницы, у которой даже на примитивную интригу мозгов не хватит.

— Меня не одурачить фальшивым хныканьем. Я читала письма, которые ты каждый месяц строчила Ринки. Я-то думала, там возвышенные чувства, но если читать каждую третью букву — сплошные оскорбления в мой адрес! Ринки не поленился прислать их обратно и заботливо всё подчеркнул красными чернилами!

«А, вот оно что».

Вспомнив письма, Хошун едва не прыснула. Игры с Ко Рейрин настолько её увлекли, что она слегка заигралась. Писать обычные письма было тоскливо, поэтому она добавила игру слов. Каждая третья буква складывалась в оскорбления нравственной супруги, а первые буквы строк — в издёвки над её никчёмным братцем. Видимо, последнее и вывело Ринки из себя.

«Какая жалость. Ссылка напрочь отбила у него чувство юмора».

— Э-это неправда... Я бы в жизни такого не написала! Возможно, брат заявил это, чтобы привлечь ваше внимание... — Она пустила слезу и свалила всё на Ринки, лихорадочно соображая, как выкрутиться.

Улик, раскрывавших её истинную натуру, было полно, а эту женщину навело на след нелепое стихотворение! Хорин оказалась настолько недальновидной, что повысила голос прямо при служанках, забыв золотое правило: супруга сильна ровно настолько, насколько безупречна её репутация. Обвести её вокруг пальца не составит труда.

«Знаете что, тётушка? В венах дочери наложницы течёт та же кровь дома Ран — кровь тех, кто повелевает деревом и плетёт паутину слов. Только, в отличие от вас, уповающих на одну родословную, мы, простолюдины, усердно трудимся, чтобы отточить свои навыки».

Это касалось и её матери, и Ринки, и её самой. Они прятали истинное лицо, гнули спины и унижались, втайне затачивая когти.

«В словесной войне я никому не уступлю...»

Хошун уже приготовилась нанести первый удар, когда Хорин сделала нечто совершенно невообразимое.

Плеск...

Она схватила тушечницу и выплеснула всё содержимое Хошун в лицо.

— Я не собираюсь тебя выслушивать. Мне плевать на твоё враньё!

Комнату огласил пронзительный визг придворных дам. Хошун застыла, чувствуя, как с лица капает тушь. Нравственная супруга вцепилась ей в волосы.

— Ой...

— Слушай сюда, моя крошка Хошун. Раз уж у тебя есть мозги, прятать их — просто преступление. Если не желаешь воспринимать роль девы всерьёз, моя прямая обязанность — вбить в тебя дисциплину. Ха-ха! Я знаю множество способов усмирить самодовольную девчонку, которая только и умеет трепать языком.

Хорин рванула волосы так сильно, что пряди с треском лопнули.

Хошун вскрикнула — искренне, по-настоящему. Тушь залила глаза, кожу головы обожгла резкая боль.

— П-пожалуйста, прекратите, нравственная супруга!

— Отвечай. Ты всё это время насмехалась надо мной? Надо мной, наследницей главной ветви дома, который превыше всего ставит интеллект? Да как ты смеешь!

Раздался звонкий шлепок: Хорин наотмашь ударила её по щеке. Хошун оцепенела от ужаса. Она впервые в жизни столкнулась с физическим насилием.

«Что происходит?!»

Всё было неправильно. Она ничего не понимала. Супруга избивает свою деву при свидетелях — грандиозный скандал! Если Хорин решила, что Хошун ведёт двойную игру, ей следовало выбрать любой способ, кроме рукоприкладства: за него так легко привлечь к ответу. Это понял бы даже младенец.

Почему же нравственная супруга поступала настолько глупо и безрассудно?

— Слушай сюда. Продолжишь держать меня за глупую — поплатишься. Если прямо здесь и сейчас не поклянёшься мне в верности, обещаю, будет ещё больнее. Хи-хи. А теперь как бы заставить тебя доказать преданность?

Шлёп...

— Ай...

От второго удара на глазах Хошун выступили слёзы. Холод пробрал её до костей. Нравственная супруга отбросила всякую логику. Ею двигала слепая, первобытная ярость. И эта иррациональная жестокость, это грубое насилие приводили Хошун в ужас.

— Простым испытание быть не должно. О, я знаю! Почему бы тебе не стащить Ко Рейрин с её трона во время Обряда почитания? Одержи победу над безупречной девой, на фоне которой все остальные меркнут! Справишься — так и быть, спущу тебе всё с рук.

Шлёп...

— Осечек я не потерплю. И само собой, если попытаешься кому-нибудь пискнуть, будет ещё хуже. О, какая забавная мысль: я заставлю тебя проглотить серебряную иглу.

Шлёп...

Нравственная супруга приблизила лицо к лицу онемевшей девы и вновь заговорила вкрадчивым шёпотом:

— Я ясно выражаюсь, моя крошка Хошун?

Тут она заметила, что испачкала руки, брезгливо скривилась и вытерла тушь об одеяние Хошун.

— Ох, даже ладони болят. Напальчниками царапать куда удобнее. Но лицо лучше не портить, — проворчала она себе под нос, раздражённо отшвырнула Хошун и упругой походкой вышла из комнаты.

Всё ещё прижимая руку к горящей щеке, Хошун покачнулась и осела на пол.

— Г-госпожа Хошун! — Служанки в одеждах цвета индиго, бледные от страха, наконец отмерли и бросились к ней. — Бедняжка вы наша!

— О чём только думала нравственная супруга?!

— П-пойдёмте, сотрём эту тушь. Надо принести холодный компресс.

Они дружно осуждали супругу, но голоса дрожали и звучали приглушённо, словно женщины боялись, что их подслушают.

«Я не понимаю».

Хошун невидящим взглядом смотрела в пол. По щеке стекали чёрные капли. Произошедшее не укладывалось в голове.

И всё же один непреложный факт она наконец осознала. Нравственная супруга была достаточно безрассудной, чтобы избить свою деву на глазах у прислуги, — и обладала достаточной властью, чтобы заткнуть рты и жертве, и свидетелям.

На её стороне были статус и грубая сила.

— Больно... — отрешённо пробормотала Хошун.

— Бедняжка вы наша... Бедняжка! — причитали придворные дамы.

Но они лишь оплакивали её участь. Ни одна не собиралась открыто обвинить супругу. Они обещали «в любой момент» вывести пятна, однако бросились к Хошун, только убедившись, что Хорин ушла. Руки с зажатыми платками так тряслись, что толку от них не было.

«Я знаю множество способов усмирить самодовольную девчонку, которая только и умеет трепать языком».

Слова нравственной супруги крутились в голове, словно проклятие. Хошун остекленевшим взглядом смотрела на залитое тушью письмо, лежавшее на столе.

***

Касуи неподвижно смотрела на письмо, разложенное на туалетном столике.

Оно так и не дошло до адресата. Письмо, у которого никогда не будет продолжения. По правде говоря, ей запрещалось даже читать его при людях.

Отослав служанок, Касуи осталась в тишине своих покоев. Хотя было поздно, она не зажгла ни одной свечи. Без жаровни зимнюю комнату окутал промозглый мрак. Читать в такой темноте было невозможно, но Касуи не нуждалась в свете: она давно выучила письмо наизусть.

Она тяжело вздохнула, аккуратно свернула листок и спрятала в самый дальний угол ящика. Затем достала другой свёрток и размотала ткань. Внутри лежало бронзовое зеркало со сложным узором из снежинок. Слишком большое, чтобы уместиться на ладони, оно было изысканной работы и даже во тьме отражало её лицо без малейших искажений.

Касуи поставила зеркало на столик и вгляделась в отражение.

— Ради всего святого, девочка. И что ты надеешься там высмотреть в кромешной тьме? — раздался позади тихий голос. В тот же миг в зеркале отразилось пламя.

Касуи спрятала зеркало за спину и обернулась.

Свет свечи ударил по глазам, привыкшим к темноте. Узнав вошедшую, Касуи поднялась и поклонилась:

— Доброго вам дня, талантливая супруга Ген.

— Для «доброго дня» поздновато. Попробуй «доброй ночи». — Ген Госецу, талантливая супруга и полноправная хозяйка Дворца Гентан, пренебрежительно пожала плечами. — Детям не положено так поздно не спать. Ложись.

Женщины дома Ген славились скупостью на эмоции. Голос Госецу всегда звучал ровно и бесстрастно, а улыбалась она крайне редко. Но Касуи, тоже из клана Ген, её сдержанность казалась скорее родной, чем холодной. Рядом с талантливой супругой она чувствовала себя спокойнее всего.

Поэтому и ответила с привычной бесстрастностью, в которой всё же сквозили уважение и тепло:

— Хорошо.

— Вот и славно.

В сдержанном кивке Госецу тоже таилась привязанность.

Повисло долгое молчание. Придворные дамы, в которых кровь дома Ген была не столь сильна, в такие минуты обычно теряли голову от неловкости. Но супруга и дева отлично ладили. Они сблизились ещё до того, как Касуи стала девой, и обеим было удобно держаться на некотором расстоянии друг от друга.

Наконец талантливая супруга резко нарушила тишину:

— Практиковалась в макияже?

— А?

— Ты смотрелась в зеркало.

Касуи опустила взгляд и кивнула:

— Да. Я подумала, что на предстоящем Обряде почитания может быть состязание в красоте.

— Хвалю за усердие. Но иди такой, какая есть. Незачем так изводиться.

— Спасибо, но не нервничать сложно. Судить будут не знакомые лица супруг, а сам Его Величество... — Её словно что-то глодало. — И чудотворная шаманка, которая так редко удостаивает нас своим присутствием.

Касуи умолкла и бросила взгляд на зеркало.

— Рвение — добродетель, но здесь слишком темно, чтобы различить оттенок румян, — заметила Госецу.

— Я лишь повторяла привычные движения.

— Понятно.

Снова повисла тишина. Они не были в ссоре — просто опять не сумели перейти к откровенному разговору.

— Возьми. — Госецу сунула руку в рукав величественного чёрного одеяния и протянула Касуи маленькую лакированную шкатулочку. Уместившаяся на ладони вещица была инкрустирована перламутром и выглядела весьма дорогой.

— Что это?

— Румяна. У тебя, кажется, мало косметики.

Ещё не открыв крышку, Касуи поняла, насколько дорог подарок, и удивлённо моргнула:

— Я не могу его принять. Вы и так щедро обеспечиваете меня деньгами.

— Бери. Мне они без надобности.

Касуи попыталась отказаться, но Госецу просто вложила шкатулку ей в руку. Талантливая супруга была немногословна, но отнюдь не замкнута и редко прибегала к притворной скромности. Если говорила, что вещь ей не нужна, значит, так оно и было. Госецу почти не заботилась об украшениях — будь то макияж или выбор одеяний.

После ещё одного безмолвного обмена взглядами Касуи приняла подарок. В конце концов, это поможет талантливой супруге показать остальным, что они с девой хорошо ладят.

— Большое спасибо. Когда воспользуюсь ими в день обряда, обязательно поблагодарю вас.

— Не говори никому, что это от меня, — тут же осадила её Госецу. Заметив недоумение девы, она пояснила: — Для твоего обучения я почти пальцем не пошевелила. Тебе ни к чему расхваливать супругу моего ранга. — Тон остался будничным, но в словах проскользнула горькая самоирония.

Касуи нахмурилась:

— Вы всегда давали мне добрые советы.

Она не лгала. Да, они с Госецу не трапезничали за одним столом, как пара из Дворца Коки. Не закатывали роскошных приёмов, как дуэт из Дворца Кинмей. И не щебетали с улыбками, как пара из Дворца Ранко. И всё же в немногих словах и сдержанных чувствах Госецу Касуи ощущала заботу.

Порой талантливая супруга даже слегка перегибала с опекой. Стоило Касуи засидеться допоздна, как Госецу гнала её спать. А однажды, когда дева забрела на окраины дворца, любуясь пейзажами, Госецу отправилась её искать — так сильно беспокоилась. С тех пор, стоило Касуи выйти за порог, она бросала дела и шла рядом. Женщины девичьего двора с живым интересом наблюдали за их молчаливыми прогулками. Казалось, супруга и дева близки, как мать-утка с утёнком.

— Я искренне благодарна за то, что вы мой попечитель.

Глаза Госецу чуть расширились, на губах появилась слабая улыбка.

— Хорошо.

Прежде чем Касуи успела понять, обрадовалась ли женщина или посмеялась над собой, та повернулась к выходу.

— Не засиживайся допоздна. Ты и без упражнений в последнюю минуту достаточно умела. Оставь макияж и ложись спать.

— Конечно. Я посижу ещё буквально минутку.

— Смотреться в зеркало в темноте бесполезно. Если хочешь продолжать, хотя бы зажги свечу.

— Я не люблю разводить огонь, — пробормотала Касуи.

Уже направившись к выходу, талантливая супруга вдруг остановилась как вкопанная. Медленно обернулась. Касуи встретила её взгляд и поняла: вот он, шанс. Пора задать вопрос, который она так долго откладывала, пытаясь разгадать истинные мотивы этой женщины.

— Должна признаться, талантливая супруга Ген. Я вовсе не практиковалась в макияже. Я смотрела на своё лицо.

— ...

— Вернее, искала в нём черты Бушо...

— Касуи, — отрезала Госецу, сделав широкий шаг вперёд.

Назвав деву по имени, она сжала губы в тонкую линию и опустила взгляд. Но смысл был ясен: «Не говори о ней».

Касуи отступила на крошечный шаг.

Увидев это, Госецу вновь повернулась к двери.

— Ложись спать, — тихо произнесла она и на этот раз вышла, не оглядываясь.

Оставшись одна, Касуи медленно повернулась к столику. Из бронзового зеркала, отполированного до блеска спокойного озера, на неё смотрело собственное отражение.

— Почему? — Она провела пальцами по гладкой поверхности, словно пыталась дотянуться до того, что скрывалось по ту сторону. — Почему вы не расскажете мне правду?

Зеркало, впитавшее холод зимней ночи, обожгло пальцы льдом.

— Могу ли я доверять вам, талантливая супруга Ген?

В бесконечной тьме зеркало, сиявшее холодным светом ночных звёзд, хранило молчание.